Часть 14. Молчание

Первый день после того, как почтальон ушел, не оставив письма от Майка Уиллера, Джейн Хоппер прожила в странном оцепенении. Брюнетка делала свою работу, но внутри было пусто и холодно, будто кто-то выключил свет в той комнате, где жила надежда. — Ты сегодня сама не своя, — заметила Элиза, когда Оди в третий раз перепутала лекарства. — Что случилось? — Ничего, — ответила девушка, пряча глаза. — Просто устала. Элиза не поверила, но спрашивать не стала. Только вздохнула и покачала головой. На второй день Оди уже начала прислушиваться к каждому шороху, к каждому скрипу двери. Может быть, почтальон задерживается? Может быть, письмо придет завтра? Девушка перебирала в голове все возможные причины: дороги разбиты, почта работает с перебоями, письмо могли отправить не с той оказией. — Придет, — шептала себе Оди, засыпая. — Обязательно придет. Но на третий день ничего не изменилось. Четвертый день. Пятый. Прошло пять дней, а письма от кареглазого брюнета не было. Оди сидела на лавочке у окна — на той самой, где они сидели с Майком, где он впервые назвал ее Оди, где читал письмо от брата, и смотрела на пустой коридор. В руках девушка держала последнее письмо, которое успела получить от него. — Почему ты молчишь? — прошептала брюнетка, проводя пальцем по неровным строчкам. — Что случилось? Ответа не было. Только ветер за окном шумел в голых ветках, напоминая, что осень кончается, что скоро зима, что время идет, а вестей — нет. На шестой день Оди решила не накручивать себя. Может быть, письмо затерялось? Может быть, Майк написал, но почта потеряла треугольник? Такое случалось — война, кругом разруха, не все письма доходят. Девушка села за стол в ординаторской, достала листок бумаги, карандаш и начала писать. «Майк, дорогой, Я уже неделю не получаю от тебя писем. Последнее пришло двадцать четвертого, и с тех пор — тишина. Я не знаю, что случилось. Может быть, ты писал, но письмо потерялось? Может быть, у вас тяжелые бои и нет времени? Может быть, почтальон не может пробиться к вам? Я пишу это письмо в надежде, что оно дойдет. Что ты прочитаешь его и ответишь. Мне очень страшно, Майк. Я не сплю по ночам, все думаю о тебе. Где ты? Жив ли? Ранен? Пожалуйста, напиши. Хотя бы пару слов. Просто „я жив“. Этого будет достаточно. Жду. Всегда жду. Твоя Оди». Письмо ушло на следующий день. Джейн собственноручно отнесла его почтальону, который пришел в лазарет с утренней почтой, и попросила: — Пожалуйста, проследите, чтобы это письмо дошло. Это очень важно. — Постараюсь, дочка, — кивнул старичок, пряча треугольник в сумку. — Постараюсь. Дни потянулись снова. Оди ждала — день, два, три, четыре, пять. Прошла неделя. Письма от Майка Уиллера не было. Девушка начала оправдывать это всеми возможными способами. Почта ошибается — да, наверняка ошибается. Письма теряются — война, кругом хаос, неудивительно. Может быть, наоборот, письма Джейн не доходят до него? Может быть, она пишет, а они где-то застревают в пути? — Так бывает, — говорила Оди себе, глядя в потолок в комнате для персонала. — Так бывает. Не надо паниковать. Но паника уже поселилась в груди — маленьким, холодным комком, который рос с каждым днем. На вторую неделю молчания девушка начала придумывать другие причины. Может быть, Майк забыл написать ответ? Нет, не мог забыть. Он всегда писал, даже когда был в бою, даже когда не спал сутками. Уиллер находил время для нее всегда. — Он не мог забыть, — шептала Оди, сжимая в руках фотографию парня. — Не мог. Может быть, у него просто нет времени? Бои идут тяжелые, некогда сесть и написать письмо. Но раньше он всегда находил время. Даже несколько строк — «жив, здоров, люблю» — и то было достаточно. — Он не успевает написать ответ, — решила брюнетка, и эта мысль показалась ей самой правдоподобной. — Просто не успевает. Завтра — послезавтра — письмо придет. Но завтра не приходило. И послезавтра — тоже. Оди отправила еще два письма. В первом — коротком, отчаянном — писала: «Майк, я боюсь. Пожалуйста, ответь. Хотя бы словом». Во втором — длинном, полном воспоминаний — описывала их встречу, их ночь, их прощание. Писала о том, как скучает, как ждет, как верит. «Помнишь, как мы сидели на заднем дворе? Ты подарил мне фотографию. Я смотрю на нее каждый день и представляю, что ты рядом. Я помню всё. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Пожалуйста, вернись. Пожалуйста, напиши. Я не вынесу этого молчания». Письма ушли. И снова — тишина. Прошла еще неделя. Ни одного треугольника от кареглазого брюнета. Только письма от брата. Оди отвечала ему — коротко, сухо, не рассказывая о своем страхе. Не хотела волновать единственного родного человека. Но внутри девушки что-то ломалось. К концу второй недели без вестей Оди начала конкретно нервничать. У брюнетки поднялось давление — голова болела, в ушах шумело, перед глазами иногда плыли круги. Руки тряслись — так сильно, что девушка с трудом могла держать ножницы и бинты. — Джейн, ты больна? — спросила Элиза, заметив, как дрожат пальцы молодой медсестры во время перевязки. — Нет, — ответила Оди, стараясь унять дрожь. — Просто... просто устала. — Ты плохо выглядишь, — покачала головой старшая медсестра. — Иди отдохни. Я закончу. — Я не могу отдыхать, — почти выкрикнула брюнетка, и в голосе ее было столько отчаяния, что Элиза не стала спорить. — Тогда хотя бы сядь, — сказала женщина, пододвигая стул. — Не падай с ног. Оди села, но легче не стало. В голове крутились мысли — одна страшнее другой. Где он? Почему молчит? Что случилось? По ночам девушка не спала. Лежала на своей узкой койке, смотрела в потолок и слушала, как дышат другие медсестры. Иногда закрывала глаза, пытаясь заснуть, но перед внутренним взором вставали картины — одна страшнее другой. Вот Майк лежит в окопе, раненый, истекающий кровью. Вот его несут на носилках — без сознания, бледного, почти мертвого. Вот Уиллер лежит в лазарете — не в том, где работает Оди, а в каком-то другом, чужом, и нет рядом никого, кто бы подал ему воды, кто бы перевязал рану, кто бы просто сказал: «Все будет хорошо». — Нет, — шептала брюнетка в темноту, отгоняя видения. — Нет, он жив. Он обязательно жив. Но страх был сильнее. Девушка вставала, зажигала лампу, доставала из-под стопку писем — все, что Майк прислал за это время. Перечитывала их с самого первого до последнего. «Я люблю тебя. И буду любить всегда. Даже если меня не станет — это останется». — Не говори так, — шептала Оди, водя пальцем по строчкам. — Не говори. Ты вернешься. Ты обещал. Слезы текли по щекам — горячие, соленые, бесконечные. Девушка вытирала их тыльной стороной ладони, но они все текли и текли, потому что внутри было столько боли, что она не могла остановиться. — Вернись, — шептала брюнетка, прижимая письма к груди. — Пожалуйста, вернись. Фотография Майка — та самая, где кареглазый брюнет стоял с ружьем, в военной форме, слабо улыбаясь во время отдыха за танком, всегда лежала рядом. Оди брала ее в руки. И плакала. — Почему ты не отвечаешь? — спрашивала девушка, глядя на его изображение. — Что случилось? Ты обиделся? Я что-то не то сказала в последнем письме? Фотография молчала. Только улыбка парня — слабая, чуть грустная — смотрела на нее с пожелтевшего листка. Джейн перебирала в памяти их последнюю встречу. Ту ночь за госпиталем, когда они стали единым целым. Его руки, его губы, его шепот. «Я люблю тебя». «Я вернусь». «Обещаю». — Ты обещал, — шептала Оди, прижимая фотографию к губам. — Ты не имеешь права умирать. Ты обещал. Но в глубине души брюнетка понимала — или догадывалась, почему парень не отвечает. Та же мысль приходила каждую ночь, каждый час, каждую минуту, но девушка отгоняла ее, как могла. Не хотела думать. Не хотела знать. Боялась. — Он жив, — говорила себе Оди. — Он просто не может написать. У них тяжелые бои. Или почта не работает. Или письмо затерялось. Много причин. Много. Но страх все равно был. Оди продолжала писать. Каждую неделю — новое письмо. Короткое или длинное — не важно. Главное — отправить, чтобы Майк знал: она ждет. Она верит. Она не забыла. «Майк, Сегодня выпал первый снег. Я смотрела на него из окна и думала о тебе. Помнишь, как ты рассказывал про зиму в деревне? Про сугробы по пояс, про мороз, от которого деревья трещат, про печку, которую топили с утра до вечера? Мне хочется оказаться там. С тобой. В тепле. В безопасности. Где ты? Что с тобой? Я молюсь за тебя каждую ночь. Прошу Бога, чтобы он сохранил тебя. Чтобы ты вернулся. Я люблю тебя. Не забывай об этом. Твоя Оди». «Майк, Сегодня я перебирала твои письма. Все, от первого до последнего. Я знаю их наизусть — каждое слово, каждую запятую, каждую ошибку. Помнишь, как ты писал, что у тебя нога болит? Как боялся, что я забуду тебя? Как просил ждать? Я жду. Я всегда буду ждать. Даже если... Не надо. Не буду об этом. Приезжай. Пожалуйста. Мне очень нужно тебя увидеть. Твоя Оди». «Майк, Я не знаю, доходят ли мои письма. Я не знаю, жив ли ты. Я ничего не знаю. Только то, что люблю тебя. И что буду ждать. Сколько нужно — столько и буду. Если ты читаешь это — ответь. Хотя бы одно слово. «Жив». Этого достаточно. Твоя Оди». Письма уходили, но ответа не было. Прошел октябрь. Наступил ноябрь — холодный, серый, беспросветный. Снег выпадал и таял, превращаясь в грязь, и снова выпадал, укрывая землю белым саваном. Оди писала — раз в несколько дней, когда выдавалась свободная минута. Писала о работе, о погоде, о письмах от брата. Писала о том, что скучает, что ждет, что верит. Писала о любви — той самой, которая не умирает, даже когда надежда угасает. Но ответа не было. Ни одного письма от Майка Уиллера не пришло за весь ноябрь. Девушка перестала спать по ночам. Перестала есть — еда застревала в горле. Перестала улыбаться — не было сил. Элиза смотрела на молодую медсестру с тревогой, но ничего не говорила. Что скажешь, когда человек теряет того, кто был для него всем? — Джейн, — позвала как-то старшая медсестра, когда Оди в очередной раз замешкалась в коридоре, глядя на дверь, за которой когда-то скрылся почтальон. — Ты бы поела. Ты бледная, как смерть. — Я не голодна. Внутри была только пустота. Та самая, которую Оди знала так хорошо — пустота после потери. Но теперь к ней примешивалось что-то еще — страх, отчаяние, неверие. Потому что Джейн не знала. Не знала, жив ли он. Не знала, вернется ли. Не знала, есть ли надежда. — Я не могу, — прошептала девушка, когда Элиза взяла ее за руку. — Я не могу больше ждать. — А ты не жди, — сказала старшая медсестра. — Живи. Работай. День за днем. А он вернется. Обязательно вернется. — Откуда вы знаете? — Я старая, — усмехнулась женщина, очередной раз повторяя свою фразу. — Я многое видела. И знаю, что любовь — это единственное, что сильнее смерти. Девушка хотела ответить, но не смогла. Только кивнула и пошла в свою комнату, где на тумбочке лежала стопка писем — треугольников, которые никто никогда не вернет, и фотография парня с веснушками, который молчал уже так долго, что надежда начала умирать. — Майк, — прошептала Оди, глядя на его изображение. — Где ты? Жив ли? Ответь. Пожалуйста, ответь. Фотография молчала. Только ветер за окном выл, и снег падал на голую землю, и где-то там, далеко, продолжалась война — та, которая уже отняла у девушки всё. И теперь, казалось, отнимала последнее. Ноябрь подходил к концу. А писем от Майка Уиллера все не было.