Часть 15. Йод

Ноябрь сменился декабрем, а писем от Майка Уиллера все не было. Джейн Хоппер продолжала ждать, продолжала писать, продолжала надеяться — хотя с каждым днем надежда становилась все тоньше, как лед на лужах, который вот-вот проломится под ногами. Но вместо ответных треугольников в жизни брюнетки появилось нечто другое. Сначала это была легкая тошнота по утрам. Девушка списывала ее на переживания — мало ли, нервничает, не спит, не ест как следует. Организм бунтует. Элиза, заметив, как Оди побелела во время утреннего обхода, посоветовала: — Выпей горячего чая. И съешь сухарь. Помогает. — Спасибо, — кивнула брюнетка, но чай не помог. И сухарь — тоже. Потом добавилось головокружение. Кареглазая медсестра ловила себя на том, что иногда, встав со стула слишком резко, должна ухватиться за край стола, чтобы не упасть. Мир плыл перед глазами, комната кружилась, и приходилось стоять неподвижно несколько секунд, дожидаясь, пока все встанет на места. — Ты бледная, как привидение, — заметила одна из молодых медсестер. — Ты вообще ешь? — Ем, — отмахнулась Оди, хотя это было неправдой. Еда вызывала отвращение, особенно по утрам. Даже запах хлеба, который раньше казался таким уютным, теперь заставлял желудок сжиматься. К этому добавилась постоянная усталость. Такая, что Джейн валилась с ног к вечеру, хотя раньше могла работать сутками без отдыха. Теперь же после нескольких часов работы девушка чувствовала себя так, будто разгрузила вагон угля. — Ты не заболела? — спросила Элиза, когда Оди в очередной раз присела на стул в ординаторской, прикрывая глаза. — Может, измерить температуру? — Нет, — ответила Хоппер, открывая глаза. — Температуры нет. Просто... устаю быстро. — Это стресс, — уверенно сказала старшая медсестра. — Ты слишком много переживаешь. Из-за него и тошнота, и головокружение, и слабость. — Наверное, — кивнула Оди, хотя внутри шевельнулось сомнение. Прошла еще неделя. И тогда девушка заметила то, что заставило ее сердце биться чаще — но не от радости, а от смутной тревоги. Месячные не пришли. Оди считала дни, и когда положенный срок прошел, а ничего не случилось, Джейн сначала подумала: «Задержка. Из-за стресса. Это часто бывает». Но задержка затягивалась. День, два, три, неделя. — У меня задержка, — сказала девушка одной из коллег, когда они остались вдвоем в комнате для персонала. — Из-за нервов, наверное? — Конечно, из-за нервов, — кивнула русоволосая. — Ты же вся извелась из-за своего солдата. У меня тоже так было, когда брат на фронт ушел. Три месяца не было. — Три месяца? — удивилась Оди. — Ага. Врачи сказали — стресс. Организм экономит ресурсы. Не до того ему. Джейн успокоилась. Ну конечно, стресс. Все эти переживания, бессонные ночи, ожидание писем, которые не приходят — организм просто сбоит. Пройдет. Но через несколько недель случилось нечто, что принять за стресс было уже трудно. Джейн начала набирать вес. Сначала незаметно — пара килограммов, которые девушка списала на то, что стала меньше двигаться. Потом еще два. Потом еще. — Ты поправилась, — заметила Элиза, когда брюнетка переодевалась после смены. — И это хорошо. Ты слишком худая была. — Это из-за стресса, — ответила Оди, завязывая халат. — Женщины говорили, что от стресса поправляются. — Говорили, — кивнула старшая медсестра, но в глазах мелькнуло что-то — какая-то мысль, которую женщина не высказала вслух. Но вес все прибывал. К середине декабря, когда уже выпал снег и ударили первые морозы, Оди заметила, что ее халат стал тесноват в талии. Девушка стояла перед маленьким зеркалом в комнате для персонала, поворачиваясь то одним боком, то другим, и не узнавала себя. — Пять килограммов, — прошептала Хоппер, глядя на свое отражение. — Пять килограммов за три недели. Она вышла в коридор, сжимая в руке очередное письмо — то, которое собиралась отправить Майку. Письмо, на которое, возможно, никогда не придет ответ. — Элиза, — позвала Оди, найдя старшую медсестру в ординаторской. — Можно с вами поговорить? — Конечно, Джейн, — женщина отложила бумаги, пододвинула стул. — Садись. Что случилось? Девушка села, положила письмо на стол, но руки не убрала — продолжала сжимать конверт, будто искала в нем опору. — Я поправилась на пять килограммов, — сказала брюнетка, поднимая глаза. — За пол месяца. Это нормально? При стрессе? Элиза посмотрела на нее внимательно, изучающе. — Пять килограммов — многовато, — осторожно сказала старшая медсестра. — Но все индивидуально. Кто-то худеет от стресса, кто-то полнеет. — И головокружения? — продолжила Оди, чувствуя, как внутри поднимается какая-то смутная, еще не оформленная тревога. — И тошнота по утрам? И усталость? И задержка... уже почти месяц? Элиза молчала. Долго, очень долго. Смотрела на девушку, на ее бледное лицо, на темные круги под глазами, на руки, сжимающие письмо. И, кажется, понимала что-то такое, чего сама Оди еще не понимала. — Джейн, — сказала женщина, и голос был мягче обычного. — А ты не думала... не думала, что это может быть не стресс? — А что еще? — нахмурилась брюнетка. — Я не болею. Температуры нет. Кашля нет. Ничего нет. — Есть кое-что, — тихо сказала Элиза, и в этом шепоте было столько осторожности, будто женщина боялась спугнуть хрупкую тишину. — Но я не хочу тебя пугать. Может быть, я ошибаюсь. — Что? — Оди подалась вперед. — Что вы думаете? Старшая медсестра вздохнула, потерла переносицу — жест, который выдавал ее волнение. — Давай не будем гадать, — сказала она. — Давай проверим. Но для этого мне нужно кое-что у тебя попросить. — Что именно? — спросила девушка, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Завтра утром, — Элиза понизила голос, хотя в ординаторской никого не было, — Когда пойдешь в туалет, принеси мне немного мочи в чистой банке. Я знаю один способ... он не дает стопроцентной гарантии, но часто срабатывает. — Зачем? — Оди чувствовала, как внутри нарастает паника, хотя не понимала, почему. — Проверим, — повторила Элиза, не глядя девушке в глаза. — Не бойся. Может быть, я ошибаюсь. Скорее всего, ошибаюсь. Но в голосе старшей медсестры не было уверенности. Всю ночь Джейн Хоппер не спала. Лежала на своей узкой койке, смотрела в потолок и гладила свой живот — еще плоский, без малейшей выпуклости или намека. Рука двигалась сама собой, инстинктивно, будто что-то внутри уже знало то, до чего разум еще не додумался. — Нет, — шептала брюнетка в темноту. — Не может быть. Не сейчас. Не теперь. Но память услужливо подсовывала картинки. Ту ночь за госпиталем. Сентябрь. Холодный воздух, звезды, его руки, его губы. И ее слова: «Не надо. Пусть». — Пусть, — прошептала Оди, прижимая руки к животу. — Я сказала «пусть». Слезы потекли по щекам. Джейн думала о Майке — о его веснушках, о его кудрях, о его улыбке. О том, что он, возможно, уже мертв. О том, что если мертв, то это — единственное, что останется после него. — Ребенок, — прошептала девушка, и это слово прозвучало как музыка и как приговор одновременно. — У нас может быть ребенок. Оди достала из-под подушки фотографию кареглазого брюнета. Смотрела на его лицо, и плакала. — Если ты жив, — шептала брюнетка, — Если ты вернешься... ты будешь рад? Или испугаешься? Или... или ты уже никогда не вернешься, и я останусь одна с твоим ребенком? Фотография молчала. Только улыбка парня — слабая, чуть грустная — смотрела на нее с пожелтевшего листка. Утро наступило слишком быстро. Оди встала рано, пока другие медсестры еще спали, и сделала то, о чем просила Элиза. Нашла чистую банку, тщательно вымыла ее, высушила и наполнила. Потом, закутавшись в халат, девушка пошла в ординаторскую. Элиза уже была там — сидела за столом, пила горячий чай, и когда увидела брюнетку с банкой в руках, понимающе кивнула. — Садись, — сказала старшая медсестра, пододвигая стул. — Дай сюда. Оди поставила банку на стол, села напротив, сцепив пальцы так сильно, что побелели костяшки. — Я неуверенна, что это сработает, — сказала женщина, беря в руку маленькую полоску бумаги — обычную писчую бумагу, вырезанную ровным прямоугольником. — Но вроде должно. Меня в свое время научили. — Что должно произойти? — Смотри, — Элиза опустила полоску бумаги в банку с мочой, подержала несколько секунд, потом достала и слегка помахала ею в воздухе, чтобы подсушить. — Способ старый, деревенский. Моя бабка так проверяла. Берешь полоску бумаги, мочишь в... ну, в этом, потом капаешь йодом. Если станет фиолетовым — значит, беременна. Если синим или любым другим — нет. — И вы верите в это? — голос Оди дрожал. — Я верю в то, что видела своими глазами, — ответила Элиза, беря в руку маленький флакончик с йодом. — И я видела, как это срабатывало. Не раз. Женщина выждала еще пару секунд, давая бумаге подсохнуть окончательно. Потом открутила крышечку с флакона, наклонила его и аккуратно, чтобы не пролить мимо, капнула одну каплю йода на полоску. Оди затаила дыхание. Капля расплылась по бумаге — бурая, тягучая, окрашивая ее в свой цвет. И на глазах у девушки, на глазах у Элизы, этот бурый начал меняться. Медленно, но верно, будто кто-то невидимый смешивал краски на палитре, бурый переходил в лиловый, лиловый — в фиолетовый. Насыщенный, глубокий, почти черный в полумраке ординаторской. Фиолетовый. Оди смотрела на эту каплю, на этот цвет, и не могла произнести ни слова. В голове было пусто — только белый шум, как в тот день, когда она получила похоронку на мать. Только сейчас этот шум был другим — не от боли, а от осознания. Огромного, всепоглощающего осознания, которое переворачивало мир с ног на голову. — Фиолетовый, — тихо и неуверенно выдохнула Элиза. — Фиолетовый, Джейн. Брюнетка подняла глаза на старшую медсестру. В глазах стояли слезы — невыплаканные, тяжелые, готовые пролиться в любую секунду. — Это значит... — начала Оди и запнулась, не в силах закончить. — Это значит, — мягко сказала Элиза, беря девушку за руку, — Что ты беременна, моя хорошая.