Часть 17. Май

Прошло пять месяцев. Пять месяцев с того декабрьского утра, когда фиолетовая капля на бумажной полоске перевернула жизнь Джейн Хоппер. Пять месяцев ожидания, надежды, страха и тихой, упрямой веры в то, что Майк Уиллер вернется. Февраль выдался холодным и снежным. Оди работала в лазарете до последнего — до тех пор, пока живот не стал настолько большим, что Элиза строго-настрого запретила брюнетке даже появляться в операционной. — Ты нужна своему ребенку живая и здоровая, — сказала старшая медсестра, глядя на округлившийся под халатом живот девушки. — А не с ножницами в руках над ранеными. Иди домой. Отдыхай. Жди. — Но я не могу бросить работу, — возразила Оди, хотя сама чувствовала, что силы на исходе. Ноги отекали к вечеру, спина болела, и даже короткая прогулка по коридору вызывала одышку. — Ты не бросаешь, — твердо сказала Элиза. — Ты уходишь в декрет. Так положено. А мы справимся. Без тебя, но справимся. И девушка ушла. Вернулась в свой старый дом — тот самый, где жила до войны с мамой, папой, братом и сестрой. Трехэтажное здание на окраине Сталинграда, почти не пострадавшее во время бомбежек, хранило память о счастливых временах — о семейных ужинах, о детском смехе, о том, как отец играл на гармошке по вечерам. Теперь в доме было тихо. Пустые квартиры, выбитые окна, которые кое-как заколотили фанерой, и лишь несколько жильцов — старики, женщины, дети, те, кто выжил и не ушел на фронт. Оди поселилась в своей старой комнате — маленькой, с окном во двор, с обоями в цветочек, которые мать клеила еще до войны. Поставила на тумбочку фотографию Майка, рядом — деревянную фигурку, которую кареглазый брюнет вырезал для нее, и стопку писем — все треугольники, что успел прислать, пока не замолчал. Первое время Оди еще надеялась. Каждый день выглядывала в окно — не идет ли почтальон? Не принес ли письмо? Может быть, Майк жив, просто ранен, лежит в каком-то госпитале и не может писать? Может быть, его перевели в другую часть, и письма теряются? Оди отправляла письма — не так часто, как раньше, раз в месяц. Короткие, отчаянные, полные любви и боли. «Майк, я все еще жду. Я не перестану ждать никогда. Пожалуйста, вернись. Наш ребенок скоро родится. Он должен знать своего отца». «Майк, живот уже большой. Я глажу его каждый день и думаю о тебе. Ребенок часто шевелится — наверное, такой же непоседливый, как ты. Я люблю вас обоих». «Майк, я вернулась в наш дом. В тот, где жила до войны. Здесь пусто и холодно, но я топлю печку, и становится теплее. Мне не хватает тебя. Очень. Приезжай. Я буду ждать». Ответов не было. Ни одного письма. И в глубине души Оди понимала: если бы Майк был жив, он написал бы. Нашел бы способ. Пробился бы сквозь любые преграды. Но она отгоняла эту мысль. Не хотела думать. Не могла. — Он жив, — шептала девушка, гладя живот. — Он жив. Он вернется. Он обещал. Ребенок внутри толкался — то ли соглашаясь, то ли возражая. Оди оставила Элизе свой домашний адрес — на всякий случай. Вдруг в лазарет придут вести? Вдруг Майк объявится? Вдруг кто-то из его сослуживцев принесет письмо? — Я передам, если что, — пообещала старшая медсестра, обнимая девушку на прощание. — Держись, Джейн. Ради ребенка. Ради себя. Ради него. — Держусь, — кивнула Оди, вытирая слезы. — Стараюсь. Март. Апрель. Война медленно, но уверенно катилась к концу. Это чувствовали все — по сводкам с фронтов, по разговорам людей на улицах, по тому, как реже стали привозить раненых в лазареты. Немцы отступали, наши наступали, и с каждым днем надежда на скорую победу становилась все крепче. Сталинград, почти полностью разрушенный два года назад, понемногу отстраивался. Появлялись новые дома, открывались лавки, люди возвращались из эвакуации. Город оживал, как раненый зверь, который наконец-то почувствовал, что опасность миновала. Оди смотрела на это возрождение из окна своей комнаты и думала: «Вот бы Майк это видел. Вот бы он был рядом». Но его не было. Живот рос. С каждым днем — все больше, все круглее. К концу апреля Джейн уже с трудом передвигалась по квартире, держась за стены. Ребенок внутри шевелился, пинался, переворачивался — давал о себе знать, напоминал, что скоро появится на свет. Джейн столкнулась со всеми «прелестями» последних месяцев беременности. Ноги отекали так, что к вечеру девушка не могла надеть туфли. Спать было невозможно — ни на спине, ни на боку, ни с подушками, ни без. Постоянно хотелось в туалет, постоянно мучила изжога, и спина болела так, что хотелось выть. — Это нормально, — успокаивала соседка из квартиры за стенкой, пожилая женщина по имени Эмирис. — Я пятерых родила, знаю, о чем говорю. Терпи, милая. Скоро родишь — и легче станет. Тетя Эмирис стала для Оди настоящей спасительницей. Маленькая, сухонькая старушка с добрымипотеряла на войне двоих сыновей. Третий воевал где-то на западе, а дочь работала медсестрой в полевом госпитале. Пятый умер еще до войны, от болезней. — У меня никого не осталось, — сказала Эмирис, когда Оди впервые переступила порог ее квартиры. — Кроме тебя, соседка. Так что будем друг дружку поддерживать. И поддерживала. Приносила еду — картошку, хлеб, иногда даже кусочек сала, который удавалось выменять на рынке. Помогала с уборкой, ибо Оди уже не могла нагибаться. Давала советы, как облегчить отеки, как унять изжогу, как подготовиться к родам. — Ты не бойся, — говорила Эмирис, гладя девушку по голове. — Рожать — не страшно. Страшно — растить одной. Но ты справишься. Ты сильная. — Я не одна, — отвечала Оди, сжимая в руке фотографию Майка. — Он со мной. Всегда. — Конечно, — кивала старушка, — Конечно, с тобой. Оди ходила к врачу — в женскую консультацию, которая открылась при восстановленной городской больнице. Там работали такие же, как она, женщины — уставшие, потерявшие близких, но продолжавшие спасать жизни. — Беременность протекает нормально, — сказала врач. — Ребенок здоров. Шевелится активно. Сердце бьется ровно. — А кто там? — спросила Оди, глядя на экран старого аппарата УЗИ, который давал смутную, размытую картинку. — Мальчик или девочка? — Не знаю, — улыбнулась женщина. — Аппарат слабый, не видно. Но вам-то какая разница? — Никакой, — ответила Хоппер, положив руку на живот. — Главное, чтобы здоровый. — Здоровый, — кивнула врач. — Крепкий. Хотя вы много нервничали, это могло сказаться. Но, видимо, ребенок взял свое. Борется. — Как его отец. Врач ничего не сказала. Только вздохнула и выписала направление в родильный дом. Девушка уже знала, в какой роддом поедет — единственный в городе, который работал более-менее нормально. Там были койки, медикаменты, опытные акушерки. Не всё, конечно, но лучше, чем рожать дома, на полу, как некоторые. Роды поставили примерно на начало июня. Дни тянулись медленно. Оди сидела дома, смотрела в окно, гладила живот и ждала. Ждала вестей, ждала брата, ждала конца войны, ждала чуда. Раньше, в самые светлые моменты, Джейн представляла, как после окончания войны они с Майком вернутся в этот дом. Как будут жить вместе — он, она и их дети. Как Уиллер построит новую веранду, как починит забор, как посадит яблоню во дворе. Как они будут сидеть вечерами на крыльце, пить чай и смотреть на закат. Теперь эти мечты рассыпались, как карточный домик. Осталась только фотография в руке и большой, тяжелый живот, в котором росла новая жизнь. — Ты — все, что у меня осталось, — шептала Оди, обращаясь к ребенку. — Ты — частичка его. Я буду любить тебя. Я буду беречь тебя. Я расскажу тебе о нем… Ребенок внутри толкался — будто слышал, будто отвечал. И вот наступило 9 мая 1944 года. Утро началось обычно — серое, прохладное, с легким туманом над городом. Оди проснулась от того, что ребенок пинался — особенно активно, будто чувствовал что-то важное. — Тихо ты, — улыбнулась девушка, гладя живот. — Дай поспать. Но ребенок не унимался. Толкался, переворачивался, будто танцевал внутри. Оди с трудом поднялась с кровати — живот был уже таким большим, что каждое движение давалось с трудом. Накинула халат, вышла на кухню, поставила чайник. И в этот момент за окном послышался шум. Сначала далекие крики. Потом ближе, громче. Потом возгласы, смех, плач, топот десятков ног. — Что там? — спросила тетя Эмирис, появляясь в дверях. — Немцы, что ли? — Не знаю, — ответила Оди, подходя к окну. Из подъезда выбегали люди — старики, женщины, дети. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то кричал так громко, что было слышно даже на третьем этаже. — Пойдем, — сказала старушка, беря девушку за руку. — Пойдем, милая. Что-то случилось. Они спустились вниз. На улице возле подъездауже собралась толпа — человек двадцать, не меньше. Все смотрели в сторону главной площади, откуда доносилась музыка — не громкая, но отчетливая. — Война кончилась! — закричал кто-то. — Победа! Победа! И толпа взорвалась. Люди обнимались, плакали, смеялись, кричали «ура». Кто-то бросился к соседям, кто-то побежал в сторону площади, откуда доносились звуки оркестра. — Победа, — прошептала Оди, прижимая руки к животу. — Конец войны. Слезы потекли по щекам. Война кончилась. А Майка все еще не было. — Пойдем, — сказала Эмирис, потянув девушку за руку. — Пойдем на площадь. Посмотрим на солдат. — Я не могу, — покачала головой Оди. — Мне тяжело. И потом... я не хочу. — Надо, — твердо сказала старушка. — Надо, милая. Может быть, ты увидишь того, кого ждешь. И брюнетка пошла. Медленно, переваливаясь с боку на бок, держась за руку соседки, пробираясь сквозь толпу, которая валила к главной площади. Площадь была заполнена людьми. Солдаты — сотни, тысячи солдат — шли колоннами, и люди бросались к ним, обнимали, целовали, плакали. Музыка гремела, крики «ура» не стихали ни на минуту, и над всем этим — чистое, весеннее небо, в котором не было ни одного вражеского самолета. Оди стояла в стороне, прижавшись спиной к стене какого-то дома, и смотрела. Всматривалась в лица солдат — уставшие, обветренные, заросшие щетиной, но счастливые. Лица победителей. — Майк, — шептала девушка, вглядываясь в каждого высокого брюнета. — Где ты? Где? Но его не было. Колонна шла, солдаты проходили мимо, и ни один не был похож. И вдруг Оди увидела. Русые волосы. Знакомое лицо. Парень, который шел в строю, с автоматом на плече, улыбаясь чему-то своему. Алекс. Алекс Форд. Сердце брюнетки заколотилось так сильно, что стало трудно дышать. Не думая о тяжелом животе, не думая о толпе, девушка рванула вперед — расталкивая людей, пробиваясь сквозь ряды, не чувствуя ни боли, ни усталости. — Алекс! — закричала Оди, когда до парня оставалось несколько метров. — Алекс! Русый солдат обернулся. Лицо его было удивленным, напряженным — он не сразу узнал девушку. Но потом, через секунду, через две, глаза его расширились, и он узнал. — Джейн? — спросил Алекс, делая шаг из строя. — Да, — выдохнула Хоппер, подбегая к нему и хватая за рукав гимнастерки. — Да, это я. Алекс... Майк? Где Майк? Парень посмотрел на девушку. На ее огромный живот, на заплаканное лицо, на руки, сжимающие его одежду. И Оди увидела, как его лицо меняется — как уходит улыбка, как темнеют глаза, как он сжимает губы в тонкую линию. — Джейн, — сказал Алекс, и голос его дрогнул. — Джейн, мне жаль. — Что? — переспросила Оди, хотя уже знала. Знала по его глазам, по его голосу, по тому, как он опустил взгляд, как не мог смотреть на нее. — Что значит «жаль»? Где Майк? — Мне жаль, — повторил Алекс, и в этом коротком слове было всё. Вся боль, вся потеря, все те слова, которые невозможно выговорить. Оди смотрела на него, и мир вокруг рассыпался. Музыка, крики, смех — всё это стало далеким, чужим, ненужным. Осталась только пустота — огромная, черная, поглощающая всё. Хоппер смотрела на него — на этого парня, который был лучшим другом Майка. И понимала, что злиться не на кого. Только на войну. Только на смерть. Только на судьбу, которая отняла у нее самого дорогого человека. — Спасибо, — всхлипнула Джейн, начиная дрожать всем телом. — Спасибо, что сказал. — Что ты будешь делать? — спросил Алекс, глядя на ее живот. — Рожать. Растить. Жить. Как он хотел. Алекс кивнул, хотел что-то сказать, но не смог. Только обнял девушку — осторожно, боясь сделать больно, и прошептал: — Он любил тебя. Больше жизни. — Я знаю, — ответила Оди, и слезы снова потекли по щекам. — Я тоже. Домой Хоппер а возвращалась медленно, тяжело, опираясь на руку тети Эмирис, которая ждала ее у стены, не решаясь подойти. Старушка ничего не спрашивала — видела по лицу девушки, что случилось непоправимое. — Он умер? — спросила Эмирис, когда они вошли в подъезд. — Да. — Мне жаль, — сказала старушка, пожимая руку девушки. — Мне очень жаль, милая. Они поднялись на третий этаж, и Оди закрылась в своей комнате. Села на кровать, положила руки на большой, тяжелый живот, и посмотрела на фотографию Майка. Кареглазый брюнет стоял с ружьем, в военной форме, слабо улыбаясь во время отдыха за танком. Такой родной. Такой живой. Улыбается. Искренне улыбается, будто ничего не случилось. — Ты обещал вернуться, — прошептала Оди, глядя на его изображение. — Ты обещал, Майк. А ты... ты умер. И даже не попрощался. Слезы текли по щекам — горькие, соленые, бесконечные. Девушка не вытирала их — не было сил. Просто сидела, глядя на фотографию, гладя живот, и плакала. — Зачем ты ушел? — шептала брюнетка. — Зачем оставил меня? У нас будет ребенок. Твой ребенок. Ты даже не узнаешь его. Или ее. Ты никогда не увидишь, как он растет. Как он улыбается. Как он похож на тебя. Ребенок внутри толкнулся — сильно, требовательно, будто хотел сказать, что Джейн не одна. Оди положила обе руки на живот, чувствуя, как малыш шевелится, как бьется маленькое сердечко где-то глубоко внутри. — Ты — все, что у меня осталось, — прошептала девушка, обращаясь к ребенку. — Ты — частичка его. Я буду любить тебя. Оди взяла фотографию Майка, прижала к животу, туда, где рос их ребенок, и закрыла глаза. — Я люблю тебя, — прошептала она, обращаясь к тому, кого уже нет. — Я всегда буду любить тебя. За окном гремела музыка, люди кричали «ура», празднуя победу. А в маленькой комнате на окраине Сталинграда Джейн Хоппер сидела на кровати, обнимая свой большой живот и фотографию мертвого любимого, и плакала. Плакала о том, что война кончилась, а Майк Уиллер не вернулся.