Часть 18. Плач

Тот день, когда Джейн Хоппер узнала о смерти Майка Уиллера, стал самым тяжелым в ее жизни. Тяжелее, чем похоронка на отца. Тяжелее, чем известие о гибели матери. Тяжелее, чем бомбежка детского дома, где остались брат и сестра. Потому что тогда у нее была надежда. А теперь — не осталось ничего. Девушка не помнила, как добралась до дома. Не помнила, как поднялась на третий этаж. Не помнила, как рухнула на кровать и прорыдала до самого вечера. Только смутные обрывки — голос тети Эмирис, которая приносила воду и уговаривала поесть, и пустота внутри — огромная, черная, бездонная. Ребенок внутри шевелился, требовал внимания, напоминал, что жизнь продолжается. Но Оди было всё равно. Лежала на кровати, обхватив живот руками, и смотрела в потолок, на котором когда-то, в детстве, разглядывала трещины и придумывала им имена. — Майк умер, — прошептала брюнетка, проверяя, не сон ли это. — Майка нет. Я никогда больше его не увижу. Слез уже не было — выплакала всё. Осталась только тупая, ноющая боль, которая не проходила ни на секунду. Дни потянулись в каком-то странном, тягучем забытьи. Оди вставала, ела, если тетя Эмирис приносила еду, пила воду, смотрела в окно, ложилась спать. Ни о чем не думала — мысли застревали где-то на полпути, не долетая до сознания. — Ты убиваешь себя, — сказала старушка, глядя на осунувшееся лицо девушки. — И ребенка. Одумайся, милая. Он бы не хотел, чтобы ты так страдала. — Откуда вы знаете, что он бы хотел? — Потому что любящие не хотят страданий тем, кого любят, — ответила Эмирис, погладив девушку по руке. — Он любил тебя. Значит, хотел, чтобы ты жила. Ради себя. Ради ребенка. Брюнетка ничего не сказала. Только отвернулась к стене и закрыла глаза. Двенадцатого мая, вечером, Оди почувствовала странную тяжесть внизу живота. Сначала не обратила внимания — мало ли, ребенок шевелится, давит на что-то. Но потом тяжесть сменилась болью — тянущей, нарастающей, не похожей на то, что девушка чувствовала раньше. — Эмирис, — позвала Оди, с трудом поднимаясь с кровати. — Эмирис, что-то не так. Старушка прибежала из соседней комнаты, взглянула на бледное лицо Хоппер, на то, как та держится за живот, и сразу поняла. — Воды отошли. — Но я должна была родить в июне, — растерянно сказала Оди, чувствуя, как боль нарастает. — Врач сказал, что начало июня. — Значит, стресс, — покачала головой Эмирис, помогая девушке одеться. — Ты столько пережила... организм не выдержал. Пойдем, милая. В роддом. Сейчас же. В родильный дом Оди доставили на попутной машине — старый грузовик, который вез хлеб в магазины, подобрал двух женщин у обочины. — Держитесь, мамаша. Сейчас довезем. Схватки были уже сильными, регулярными. Оди сидела в кузове, прижавшись к Эмирис, и считала секунды между приступами боли. В голове билась одна мысль: «Только бы ребенок выжил. Только бы родился живым». В больнице было шумно и тесно — война кончилась, но раненых и больных хватало. Однако беременных принимали без очереди. Оди положили на койку, вызвали акушерку, и началось самое страшное и самое прекрасное — роды. — Тужьтесь, милая, — говорила акушерка, — Тужьтесь, не бойтесь. Оди тужилась, кричала, плакала, звала Майка. Казалось, что боль никогда не кончится. Казалось, что она умирает. Но где-то глубоко внутри, за пеленой страданий, жила надежда — скоро она увидит своего ребенка. Их ребенка. — Еще раз! — скомандовала акушерка. — Еще! И Оди сделала последнее усилие. Детский плач разнесся по всей палате — громкий, требовательный, полный жизни. Оди обессиленно откинулась на подушку, чувствуя, как по лицу текут слезы — на этот раз от облегчения и радости. — Мальчик, — сказала акушерка, поднимая маленькое, сморщенное существо. — Мальчик, милая. Здоровый. Немного маленький, но легкие хорошие — вон как кричит. — Дайте мне, — прошептала Оди, протягивая руки. — Дайте мне его. И на руки брюнетке опустили маленький орущий комочек. Такой крошечный, такой хрупкий — весь в морщинках, с кулачками, сжатыми в гневе на то, что его вытолкнули из теплого, уютного мира в холодный, яркий, чужой. — Здравствуй, — прошептала девушка, прижимая сына к груди. — Здравствуй, маленький. Ребенок затих на секунду, будто прислушиваясь к голосу, который слышал внутри целых восемь месяцев. А потом маленький мальчик разлепил глазки — и Оди увидела их. Большие, черные бусинки, которые смотрели на нее с серьезностью, не свойственной новорожденному. Глаза Майка. Те самые, в которых горел свет, ставший для девушки путеводным. — Ты похож на него, — прошептала она, — Так похож. Те же глаза. Та же... та же душа. Ребенок моргнул, прищурился от яркого света и снова заплакал — требовательно, громко, напоминая, что он здесь, что он живой, что он новая жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что. В родильном доме Оди пролежала три дня — врачи сказали, что ребенок недоношенный, но здоровый, и за ним нужно наблюдать. Маленький Майк — так девушка назвала сына, не раздумывая ни секунды, весил всего два с половиной килограмма и был похож на крошечного, сморщенного старичка. Но он ел, спал, кричал и требовал внимания — как и положено младенцу. — Вы уверены в имени? — спросила женщина, заполняя карточку. — Может быть, хотите как-то иначе? — Нет, — твердо сказала Оди. — Майк. Его зовут Майк. В честь отца. — А фамилию как запишем? — спросила регистраторша, когда через неделю после родов Джейн пришла оформлять документы. — Вашу? Или отцовскую? Девушка посмотрела на сына, который спал в свертке на руках, и ответила без колебаний: — Уиллер-Хоппер. Майкл Уиллер-Хоппер. Пусть носит фамилию обоих родителей. Домой Оди вернулась только через две недели. Маленький Майк, вопреки всем прогнозам, рос крепким и здоровым. К середине первого месяца жизни малыш весил уже три с половиной килограмма, и смотрел на мир большими черными глазами, которые сводили с ума всех медсестер в роддоме. — Красавец растет, — говорили женщины, заглядывая в коляску. — Весь в отца? — Весь. И вот, наконец, брюнетка переступила порог своего дома. Трехэтажное здание на окраине Сталинграда встретило ее тишиной и запахом старых обоев. Кое-где еще виднелись следы войны — выбитые стекла, заколоченные фанерой окна, пулевые отверстия на стенах. Но дом стоял, и это было главное. — Джейн! — раздался голос с лестницы. — Джейн, ты вернулась! Оди подняла голову и увидела брата. Ник, высокий, широкоплечий парень с каштановыми волосами и вечно улыбающимся лицом, бежал вниз по ступенькам, едва не спотыкаясь. — Ник! — воскликнула девушка, и слезы радости навернулись на глаза. — Ты здесь! Когда ты приехал? — Вчера, — ответил брат, подбегая и осторожно обнимая сестру, боясь придавить ребенка. — Демобилизовали. Сказали — война кончилась, можешь ехать домой. Я сразу сюда, как узнал, что ты в роддоме. Элиза твоя адрес дала. Я ждал... ждал, когда ты вернешься. Тётя Эмирис ключи мне дала. Они поднялись на третий этаж, в квартиру Оди. Внутри было чисто — видимо, Ник и Эмирис постарались. На столе стоял чайник, на плите — кастрюля с супом, в углу кроватка, которую брат сколотил из старых досок. — Это тебе, — сказал Ник, кивая на кроватку. — Я немного умею столярничать. Папа научил. Помнишь? — Помню, — тихо ответила Оди. — Давай сюда племянника, — Ник протянул руки, и девушка осторожно передала ему маленький сверток.  — Осторожно, держи головку. — Я знаю, — усмехнулся брат, беря ребенка с такой нежностью, будто это было самое хрупкое сокровище на свете. — Я нянчился с тобой, когда ты была маленькая. Помнишь? — Я была младенцем, — фыркнула Оди. — Я ничего не помню. — А я помню, — сказал Ник, глядя на спящего племянника. — Ты была такая же маленькая. И такая же красивая. Брат постоял с ребенком на руках, покачивая его, тихо напевая какую-то песенку. А потом осторожно, бережно, словно передавая бесценный дар, вручил малыша обратно сестре. — Иди, отдохни, — сказал Ник. — Я пока приготовлю ужин. — Спасибо, — кивнула Оди, прижимая сына к груди. — Спасибо, что ты есть. — Я всегда буду рядом, — ответил брат. — Обещаю. Оди прошла в свою комнату. На тумбочке стояла фотография Майка. Рядом деревянная фигурка. И стопка писем. Девушка села на кровать, положила ребенка на колени, и посмотрела на него. Маленький Майк проснулся — то ли от смены обстановки, то ли от того, что почувствовал мамино волнение. Черные глазки смотрели на Оди с любопытством — такие серьезные, такие глубокие, как у отца. — Привет, — прошептала Хоппер, улыбаясь сыну. — Мы дома. Понимаешь? Дома. Здесь когда-то жила я, когда была маленькой. Здесь жили мои мама и папа. Здесь мы будем жить теперь — ты и я. И дядя Ник. Он хороший, ты его полюбишь. Малыш моргнул, приоткрыл рот, будто хотел что-то сказать, но вместо этого издал тихий, похожий на писк звук. — Ты голоден? — спросила Оди, прикладывая сына к груди. Маленький Майк сразу нашел, что искал, и начал сосать — жадно, требовательно, как и положено младенцу. Девушка смотрела на сына — на его короткие, влажные, едва вьющиеся волоски, темные, как у Майка. На веснушки, которые уже проступили на маленьком носу — да, веснушки, точно такие же, как у отца, россыпью на переносице. На горбинку носа — маленькую, едва заметную, но такую родную. — Ты вылитый он, — прошептала Оди, — Те же глаза, те же веснушки, тот же нос. Только волосы светлее — в меня, наверное. А может, это потом потемнеют. Ребенок сосал молоко и не обращал внимания на мамины слова. Но Оди знала — он слышит. Он чувствует. Он запоминает голос, который звучал внутри него восемь месяцев. — Я расскажу тебе о нем, — продолжала девушка, гладя сына по маленькой спинке. — О том, какой он был. Добрый. Смешной. Веселый. Папа всегда улыбался, даже когда было больно. Даже когда страшно. Папа говорил, что смеяться надо, пока смеется. А плакать — после. Ребенок оторвался от груди, наелся и теперь просто лежал, глядя на мать большими черными глазами. Оди улыбнулась, вытерла капельку молока с его подбородка и взяла с тумбочки фотографию. — Смотри, — сказала брюнетка, поднося снимок к лицу сына. — Это твой папа. Видишь? Он похож на тебя. Или ты на него. Маленький Майк смотрел на черно-белое изображение серьезно, будто понимал, что это — кто-то важный, кто-то, кого нет рядом, но кто должен быть. Его крошечные пальчики шевельнулись, и Оди вложила фотографию в маленькую руку. Сын сжал снимок — неосознанно, рефлекторно, но так крепко, будто не хотел отпускать. — Ты узнаешь его? — прошептала девушка, утирая слезы. — Ты чувствуешь, что это — твой папа? Ребенок смотрел на фотографию, и в его черных глазах отражался свет, почти такой же как у Майка. — Я люблю тебя, — прошептала брюнетка, обращаясь к сыну. — Я люблю тебя больше жизни. И я люблю его. Всегда буду любить. И ты будешь любить, когда вырастешь Малыш моргнул, зевнул — маленький ротик открылся в беззвучном крике, и закрыл глаза. Уснул, сытый, теплый, в безопасности, на руках у матери. Оди гладила его по маленькой ножке — такой крошечной, что умещалась в ее ладони. Гладила и утирала слезу, которая все катилась и катилась по щеке. — Майкл Уиллер-Хоппер, — прошептала девушка, глядя на спящего сына. — Ты — наше продолжение. Ты — наша любовь. Ты — наша жизнь. Живи, сынок. За окном смеркалось. Майский вечер был тихим, теплым, и где-то пели соловьи — впервые за долгое время. Война кончилась. Город отстраивался. Люди возвращались в свои дома. А в маленькой комнате на окраине Сталинграда Джейн Хоппер сидела на кровати, держа на руках сына, и смотрела, как маленький Майк сжимает в кулачке фотографию отца. — Мы справимся, — прошептала Оди, глядя на спящего ребенка. — Мы обязательно справимся. У нас есть ты. И у нас есть память о нем. Этого достаточно. Сын спал, и его дыхание было ровным, спокойным. А девушка смотрела на него и улыбалась сквозь слезы. — Я люблю тебя, Майк, — прошептала Оди, обращаясь к тому, кого уже нет. — Я люблю тебя, Майкл. — и к тому, кто был рядом. Соловьи пели за окном, и где-то далеко гремел салют — в честь победы, в честь жизни, в честь любви, которая не умирает даже после смерти.