Пролог

***

Эвтида перестала плакать в четырнадцать. В тот вечер, когда мать в последний раз позвала её по имени — тихо, с хрипом, угасая в проклятых простынях, пахнущих потом и ладаном. Эвтида стояла на коленях у кровати, сжимая холодную руку, и ждала, что вот-вот придёт отец. Он не пришёл. Он был в кабинете — допивал вино и подписывал какие-то бумаги. Когда мать умерла, служанка позвала графа. Он вошёл, посмотрел на тело, на дочь, и сказал только: «Похороните. Завтра у меня важная встреча». С того дня Эва разучилась просить. Она поняла это утром после похорон, когда вошла в столовую, а отец даже не поднял головы. Завтрак стоял на столе, как всегда — мясо, хлеб, сыр. Для неё — отдельный прибор. Никто не спросил, как она спала. Никто не заметил, что на её платье до сих пор траурная лента. Граф Эдвин жевал, пил, а потом поднял взгляд и сказал: — Не ходи в мамину комнату. Я велел все выбросить. Она не пошла. Но среди ночи, когда дом уснул, пробралась в дальнюю кладовую, где служанки оставили несколько коробок. Там она нашла браслет — тонкое серебряное плетение, которое мать носила всегда. — Сними это, — сказал отец наутро, когда заметил браслет на её руке. Она не сняла. Тогда он ударил её в первый раз. Пощёчина — звонкая, горячая, неожиданная. Эва покачнулась, но устояла. Не заплакала. С тех пор он бил её каждый раз, когда она делала что-то не так. А потом — просто так. Потому что под руку попалось. Потому что настроение плохое. Потому что она была рядом. Четыре года. Четыре года синяков на рёбрах, следов пальцев на запястьях, ссадин на спине, которые она научилась прятать под длинными рукавами и высокими воротниками. Придворные дамы шептались, но ничего не говорили — граф был богат, а она была всего лишь дочерью, которую рано или поздно выдадут замуж.

***

Восемнадцать лет. Утро, когда всё изменилось, началось как обычно. Верона (столица Альдоры — королевство, где происходят события) просыпалась в тумане — густом, молочном, который сползал с холмов и накрывал город, точно простыня. Шпили соборов тонули в белой дымке, мостовые блестели от ночной росы, и где-то в порту уже кричали чайки. Эва стояла у окна в своей комнате — единственном месте в доме, где она чувствовала себя в безопасности. Здесь не было отца. Здесь не было слуг, которые смотрели на неё с жалостью, но никогда не вмешивались. Её комната была спартанской для дочери графа. Ни тяжёлых портьер, ни золочёных рам, ни пушистых ковров. Только кровать с простым льняным бельём, письменный стол, заваленный книгами, и старый сундук у стены, в котором она хранила мамины письма и несколько украшений. Эва не любила роскошь. Роскошь была клеткой, которую отец пытался на неё надеть. Сегодня клетка должна была стать теснее. За завтраком — отцом командовал, как всегда. Граф Эдвин сидел во главе длинного стола, в то время как Эва занимала самый дальний конец. Между ними — фарфор, серебро, хрусталь. Состояние, которое ничего не значило. — Сегодня вечером ты будешь представлена лорду Амену, — сказал отец, не поднимая глаз от тарелки. — Он приближённый короля. Богат. Опасен, если с ним не ладить. И ты будешь с ним любезна. — Я всегда любезна, — ответила Эва ровно. Отец поднял взгляд, и что-то опасное мелькнуло в его серых глазах. Он был красивым мужчиной когда-то — теперь его лицо обрюзгло от вина и злости, но взгляд оставался цепким, хищным. — Не дерзи. — Я не дерзю, — она аккуратно отрезала кусочек мяса, хотя кусок не лез в горло. — Я констатирую факт. Он отложил нож. Металл звякнул о фарфор. Эва не вздрогнула — научилась. — Ты выйдешь за него замуж, Эвтида. Я не спрашиваю твоего согласия. — Вы никогда не спрашиваете. Тишина. Она знала, что сейчас будет. Мгновение, когда воздух сгущается, когда слуги замирают у стен, глядя в пол, когда мир застывает в ожидании. Удар по столу пришёлся стремительно. — Молчать, — прошипел граф. — Ты пойдёшь. Будешь улыбаться. Если он захочет тебя — ты будешь его. Поняла? Эва медленно подняла голову. Она посмотрела на отца — прямо, не моргая. Так же, как смотрела мать перед смертью. Гордо. Бесстрашно. — Я поняла, отец. Он отвернулся, и это было хуже любой пощёчины. Ему было всё равно. Её боль, её страх, её жизнь — всё это не стоило ровно ничего, если речь шла о его выгоде. Она вышла из-за стола с достоинством, которого в ней быть не должно. Граф Эдвин воспитал не дочь — он воспитал врага. Только пока не знал об этом.

***

Весь день Эва провела в своей комнате, глядя в окно. Внизу, в саду, служанки собирали увядшие розы — те самые, что мать сажала когда-то своими руками. Теперь за ними никто не ухаживал, как и за всем остальным, что когда-то было живым в этом доме. Где-то за холмами лежал Нордгард. Она знала об этой стране только по слухам. Говорили, что её король — чудовище, что он захватил уже три королевства, что его армия не знает пощады, а сам он никогда не показывает лица. Некоторые утверждали, что он бессмертен. Другие — что это дьявол во плоти. Никто не видел его и не знал его имени. Только прозвища, которыми пугали детей. Эва не боялась его. Ей казалось, что после всего, что сделал с ней отец, ни один король в мире не страшнее родной крови. Мысли вернулись к вечеру. Лорд Амен. Она не была знакома с ним лично, но слышала достаточно. Красивый, как говорят. Властный. Приближённый к королю — а это значило, что у него есть деньги, земли и влияние. «Послушная кукла», — прошептала она в пустоту. — «Вот кем я стану». В дверь постучали — три коротких удара. Её горничная, Мэри, единственная, кто ещё не предал. — Миледи, ваше платье готово. Эва обернулась. На руках Мэри висело нечто воздушное — тёмно-синий бархат, расшитый серебряными нитями, с глубоким вырезом и рукавами, которые падали до пола. Дорого. Красиво. И совершенно не её. — Отец выбрал? — спросила Эва, даже не притрагиваясь к ткани. — Милорд распорядился, миледи. — Конечно, распорядился, — Эва встала и подошла к платью. Пальцы скользнули по холодному шитью. — Знаешь, Мэри, что самое забавное? — Что, миледи? — Его даже не волнует, как я буду выглядеть. Его волнует, сколько Амен заплатит за то, чтобы получить меня. Мэри промолчала. Она знала правду, но что она могла сделать?

***

К вечеру туман не рассеялся — напротив, сгустился ещё сильнее. Когда карета графа выехала из ворот особняка, Верона утопала в сером мареве, словно город на дне океана. Факелы на стенах горели тускло, лошади фыркали, и где-то вдалеке слышалась музыка — из таверн, из портовых кабаков, где жизнь кипела совсем иная, где никто не спрашивал, чья ты дочь и сколько за тебя дадут. Эва смотрела в маленькое окошко кареты, на проплывающие мимо силуэты. Люди возвращались с рынка, дети бегали по лужам, старуха продавала яблоки. Им не нужно было никому улыбаться. Им не нужно было торговать собой ради выживания. В какой-то момент она почувствовала, как внутри закипает злость. Не та, что заканчивается слезами. Другая. Глубокая. Та, что заставляет сжимать кулаки до хруста в костяшках. Но что она могла сделать? Сбежать? Куда? У неё не было денег — только несколько украшений в старом сундуке. Не было покровителей — отец уничтожил все связи матери. Не было даже верных слуг, кроме Мэри, но у той свои дети. В отчаянии она вспомнила о Ливии. Ливий был её единственным настоящим другом. Они познакомились два года назад, случайно, в старой городской библиотеке, куда Эва тайком сбегала от отца. Он был сыном торговца — небогатым, но с живым умом и добрым сердцем. Они читали вместе, болтали, смеялись — и это были единственные часы, когда Эва чувствовала себя живой. Никто не знал об их дружбе. Если бы отец узнал, что его дочь общается с сыном торговца, Ливия бы просто... исчез. Так случалось с теми, кто мешал графу. «Я что-нибудь придумаю», — пообещала она себе, когда карета остановилась у дворца.

***

Герцогский дворец в Вероне был великолепен — мрамор, золото, хрустальные люстры, подвешенные на высоте двадцати футов. Стены украшали гобелены с охотничьими сценами, полы блестели до зеркального состояния, и повсюду — в каждой вазе, на каждом подоконнике — стояли свежие цветы. Аромат был почти удушающим. Эва шла по анфиладе залов, оставляя позади один за другим. Слуги в ливреях распахивали двери, и каждый следующий зал был больше предыдущего. В последнем, самом большом, уже собрались гости. Сотни людей в шелках и бархате, в драгоценностях, которые стоили больше, чем год жизни целой деревни. Мужчины обсуждали налоги и войны, женщины притворно смеялись и оценивали наряды друг друга. Отец взял её под локоть — слишком сильно, чтобы это выглядело нежно. — Улыбайся, — прошептал он сквозь зубы. Она улыбнулась. Улыбка вышла холодной, как лёд. — Лорд Амен, — прогудел голос глашатая, и толпа расступилась. Он оказался красивым — в этом Эва была вынуждена себе признать. Высокий, широкоплечий. Но была и особенность — белая кожа, такие же волосы, бесцветные глаза — альбинос. Одет был в чёрное, с серебряной вышивкой — знак королевской благосклонности. Глаза — холодные, безжалостные, как у отца — скользнули по Эве с ног до головы, и она увидела в них то, от чего внутри всё оборвалось. Он смотрел на неё как на вещь. Хорошую вещь. Дорогую. Которую хочется заполучить, поставить на полку и иногда пыль вытирать. — Граф Эдвин, — голос Амена оказался низким, маслянистым, — а ваша дочь ещё прекраснее, чем говорили слухи. — Я польщена, милорд, — ответила Эва прежде, чем отец успел открыть рот. Амен усмехнулся. Ему понравилось. О, да. Ему очень понравилась её дерзость. Такие, как он, любят ломать таких, как она. — Надеюсь, вы окажете мне честь и подарите танец позже, Эвтида. Она хотела отказаться. Внутри всё кричало «нет». Но локоть отца сжался, и кости под его пальцами жалобно скрипнули. — Буду рада, милорд. Амен кивнул, бросил последний взгляд — собственнический, голодный — и растворился в толпе. Отец выдохнул и ослабил хватку. — Хорошая девочка, — сказал он так, будто говорил с собакой, выполнившей команду. Эва ничего не ответила. Она смотрела в окно, где сквозь витражи пробивался лунный свет, и думала только об одном: Надо бежать. И чем скорее, тем лучше. Туман за окном сгущался, укрывая Верону своим белым саваном. А где-то далеко, на севере, в королевстве, которого боялись все, человек, которого никто никогда не видел, отдавал приказы, перекраивая карту мира. Скоро их дороги пересекутся. Эва ещё не знала этого. Но туман знал.