Часть 1

***

Сейчас. Рынок в Вероне походил на муравейник, который кто-то нечаянно разворошил палкой. Люди сновали вверх и вниз по узким улочкам, выложенным булыжником, торговцы надрывали глотки, расхваливая товар, где-то верещала телега, где-то плакал ребёнок, и всё это месиво звуков, запахов и красок накрывало с головой, стоило только шагнуть за каменную арку рыночной площади. Эва любила это место. Любила — как можно любить глоток свежего воздуха в запертой комнате. Она шла медленно, стараясь не привлекать внимания, хотя в простом сером плаще с накинутым капюшоном и потрёпанных сапогах мало чем отличалась от любой другой девушки из среднего сословия. Волосы она спрятала под капюшоном, драгоценности — дома, в шкатулке. Сегодня она была не дочерью графа. Сегодня она была просто Эвой — той, кого никто не знает и кому никто не указ. В трёх шагах позади, стараясь держаться так, будто здесь ему совсем не место, плёлся Грегор. Охранник. Толстый, лысеющий мужчина с вечно красным носом и вечно мутными глазами — результат любви к дешёвому портовому пойлу. Отец приставил его к Эве три года назад, после того как она попыталась сбежать в первый раз. Грегор должен был следить за каждым её шагом, докладывать о каждом визите, каждой встрече. Но Грегор любил выпивку больше, чем жалованье. А ещё больше выпивки он любил серебро. Каждый раз, когда Эва просила о паре часов свободы, она отсчитывала монеты — ровно столько, чтобы Грегор «ненадолго потерял её из виду». Иногда хватало пяти. Иногда — десяти. Сегодня она отсыпала ему целых двенадцать — уж больно дело было важное. — Два часа, миледи, — пробурчал Грегор, пряча монеты в карман. — Потом я буду вас искать. И если не найду, то пойду к вашему отцу. — Найдёшь, — ответила Эва, даже не обернувшись. — Как всегда. Он уже отходил к ближайшему кабаку, и Эва знала: Грегор не появится как минимум три часа. Сначала — бутылка, потом — ещё одна, потом тяжёлый сон за столиком в углу. Она могла не спешить. Рынок жил своей жизнью. Справа от неё раскладывали овощи — груды моркови, репы, лука, пахнущие свежей землёй. Слева кричали торговцы мясом, подвесив тушки на железные крюки. Дальше, вглубь, шли ряды с тканями — шерсть, лён, шёлк, парча, разноцветные, как крылья бабочек. И ещё дальше — лавки с духами, притираниями, украшениями, книгами. Всё, что душе угодно, если у тебя есть монеты в кошельке. Эва нырнула в толпу, лавируя между плечами, тележками и корзинами. Навстречу попался мальчишка с подносом свежих булочек — она купила одну, тёплую, посыпанную маком, просто потому что могла. Отец не разрешал есть на улице — «не пристало дочери графа жевать как простолюдинка». Поэтому сейчас она жевала с особенным удовольствием, кроша мак на серый плащ и чувствуя себя почти счастливой. Почти. Потому что в сумке, пристёгнутой к поясу, лежало золотое колье матери. Эва украла его два дня назад. Мысль об этом всё ещё обжигала стыдом, когда она оставалась одна в своей комнате. Украшения — единственное, что у неё осталось от матери. Но если бы не они, у Ливия не было бы средств подготовить её побег. План родился две недели назад, когда отец впервые заговорил о лорде Амене. Тогда Эва поняла: время на исходе. Она не собиралась бежать сегодня. Сегодня — только первый шаг. Она передаст Ливию украшения, он продаст их, а на вырученные деньги наймёт людей, купит провизию, подыщет безопасное жильё на окраине Вероны — где-нибудь подальше от отцовских глаз. Может быть, даже за городом. А когда всё будет готово — через неделю, через две — Ливий подаст знак, и в одну из ночей она исчезнет. Никто не узнает, куда. Никто не будет искать. Сначала — да, отец поднимет шум, но потом... потом он поймёт, что дочь не вернуть, и займётся своими делами. Граф Эдвин не из тех, кто тратит время на пропавших родственников, когда есть более важные вопросы — сделки, интриги. Эва надеялась на это. Другой надежды у неё не было. Она почти дошла до лавки с тканями, где её ждала записка от Ливия, когда голоса, донёсшиеся слева, заставили её замереть на месте. — Слышала новости? — говорила одна торговка другой, склонившись над вязанками шерсти. — Нордгард захватил ещё одно королевство. — Какое? — вторая торговка, женщина с красными от работы руками, даже перестала перебирать лоскут. — Да какое — Ривеллу. Вчера пришёл гонец в порт. Весь город говорит. — Господь милостивый... — женщина перекрестилась. — Это уже третье за два года. — А как же, — первая понизила голос. — И говорят, их король, Сет, не остановится. У него счёты с королём Альдоры. Все ждут, что скоро и до нас доберутся. Эва вздрогнула. Сет. Значит, у короля-призрака есть имя. Она слышала его впервые — раньше люди говорили просто «король Нордгарда» или «тот, кого никто не видел». Но теперь имя обрело форму, стало настоящим. Сет. Короткое. Острое. Как удар кинжала. Она накинула капюшон поглубже, притворилась, что разглядывает отрез синего бархата на соседнем прилавке, и замерла. Сердце забилось быстрее — не от страха, скорее от любопытства. — И что за король такой, этот Сет? — спросила торговка, и в её голосе послышалось непривычное напряжение. — Говорят, его никто не видел? — Никто, — подтвердила первая. — Ну, кроме его людей, конечно. А так — ни портретов, ни описаний. Никто из чужаков при дворе не бывал. Он как призрак — есть слухи, а его самого нет. — Может, его и вовсе нет? Может, это выдумки, чтобы страху нагнать? — Было бы на что — три королевства за два года. Такое не выдумками берут. Говорят, он жесток. Беспощаден. Людей казнит за одно слово против него. И армия у него — тьма тьмущая, все как на подбор, и каждый готов умереть по его приказу. Услышал, что один из его генералов слово поперёк сказал — самолично голову отрубил. При всём войске. — Господи Иисусе... — женщина перекрестилась шире. — И как же его люди терпят такого? — А что им остаётся? Он их король. И он их победы приносит. А солдату что нужно? Победы и добыча. Сет им это даёт. А взамен требует одного — полного подчинения. Эва слушала, затаив дыхание. Она никогда не интересовалась политикой — её мир ограничивался стенами отцовского дома и редкими вылазками на рынок. Но сейчас, стоя среди грязных прилавков и слушая болтовню торговок, она вдруг почувствовала, как этот далёкий северный король становится... реальным. Сет. Человек, которого никто не видел, но которого все боялись. — А откуда он вообще взялся? — спросила дородная женщина. — Ну, этот Сет. Раньше же никто о нём не слышал. — А никто не знает, — пожала плечами её собеседница. — Одни говорят — из ниоткуда возник. Другие — что он изгнанник из какой-то королевской семьи. Третьи — что он вообще не человек. Демон, обликом пригожий, а душой — чудовище. — А я слышала другое, — неожиданно подала голос третья торговка, до этого молча перебиравшая лоскуты. Она подошла ближе и заговорила почти шёпотом. — Я слышала, что у него счёты с нашим королём. Личные. — Какие счёты? — Не скажу, — женщина замотала головой, испуганно оглядываясь по сторонам. — Такие вещи вслух не говорят. Могут и до ушей не тех людей дойти. А этот Сет... говорят, у него везде уши. Его люди шпионят по всем королевствам. Скажешь что не то — и наутро твой язык на блюдечке у него на столе. Торговки перекрестились уже все вместе. Эва невольно поёжилась — от этого образа кровь стыла в жилах. Язык на блюдечке. Она вспомнила, как отец однажды сказал за ужином, что «северного зверя лучше не дразнить». Тогда она не придала значения этим словам. Теперь поняла. Разговор иссяк. Торговки разошлись по своим местам, но напряжение осталось висеть в воздухе, как запах грозы перед бурей. Эва замерла, перебирая пальцами край бархата, хотя уже давно не смотрела на ткань. В голове крутились обрывки услышанного. Сет. Имя, от которого дрожат люди. Имя, которое шепчут со страхом. Имя короля, которого никто не видел, но который перекраивает карту мира, словно игральную доску. «Что за человек прячется за этим именем? — подумала Эва. — Чудовище? Демон? Или просто жестокий правитель, которому повезло с армией?» Интересно, каково это — быть тенью? Править целой страной и при этом оставаться невидимым, неуловимым, живущим только в слухах. Иметь власть, которую боятся, даже не зная, кому она принадлежит. Эва, которая четыре года скрывала синяки под длинными рукавами, вдруг поняла, что её восхищает этот незнакомец. Он сделал свою невидимость оружием. «Сет» — повторила она про себя. Имя звучало... опасно. Красиво. Она почти пожалела, что не узнала больше. Почти. Но капюшон давил на лоб, время утекало сквозь пальцы, и в лавке с тканями её ждала посыльная — та самая женщина, которая должна была передать записку от Ливия. Эва вздохнула, отогнала мысли о теневом короле и его империи, и нырнула в арку.

***

Лавка, куда она направлялась, пряталась в самом конце ткацких рядов, прижавшись к стене старой церкви. Хозяйку звали Мартой — женщина с морщинистым лицом и добрыми глазами, которая не задавала лишних вопросов за монетку-другую. Ливий нашёл её полгода назад и с тех пор использовал как почтальона — Марта передавала записки от него к Эве и обратно, когда встречаться лично было слишком рискованно. Сегодня Эва задержалась у прилавка, поправила сумку на плече и тихо сказала: — Мне бы отрез полотна. Самого тонкого. Марта подняла глаза, узнала её и кивнула. Оглянулась по сторонам — не следит ли кто — и сунула руку под прилавок. — Вот, — сказала она, протягивая маленький свёрток. — Вам как раз подойдёт. Стоит недорого. Эва взяла свёрток, заплатила серебряную монетку и отошла к стене, разворачивая бумагу. Внутри оказался клочок грубой пергаментной бумаги, исписанный знакомым почерком — быстрым, нервным, с кляксами на полях. «Олдгейт. Старый колодец. В полночь. Ливий». Всё. Никаких лишних слов. Никаких объяснений. Ливий всё расскажет при встрече. Олдгейт. Старый колодец. Она знала это место. Один из самых дальних углов города, где городские стены встречаются с холмом. Там давно никто не живёт — только бездомные и крысы. Идеальное место для тайной встречи. Полночь. Эва замерла, глядя на бумажку. Ночью выбраться из дома будет непросто — но возможно. Отец спит как убитый, слуги расходятся по комнатам после отбоя. Конюшня — рядом с кухней. Если пройти через огород, а не через парадный двор, можно не попасться на глаза ночным сторожам. Она уже проделывала это дважды — для встреч с Ливием. Сердце сжалось. «Колье», — напомнила она себе. — «Я уже украла его. Обратного пути нет». В сумке лежало сокровище. Тонкая золотая цепочка с тремя сапфирами — каплями ледяного цвета, которые мать называла «слезами моря». Говорили, что его подарил матери какой-то восточный купец за то, что она спасла его дочь от лихорадки. Отец даже не знал о нём — мать хранила колье в тайне. Теперь оно должно было стать оплатой за её свободу. Она чувствовала себя предательницей. Мать умерла, не оставив ей ничего, кроме пары безделушек, и Эва собиралась отдать их в чужие руки, как последняя воровка. Но другого выхода не было. У Ливия не было денег — его отец разорился в прошлом году, и Ливий едва сводил концы с концами. А у Эвы не было ничего, кроме украшений, которые она могла бы назвать своими. Всё, что дарил отец, было записано в его книгах — каждое платье, каждая брошь, каждая серьга. Поэтому из них пришлось отдать только маленькую часть, иначе, отец сразу бы понял, что к чему. А материны украшения он просто не вспомнит. Он даже не знал, что они существуют. «Он никогда их не замечал», — подумала Эва с горечью. — «Он вообще ничего не замечал. Ни маминых слёз, ни моих синяков». Сегодня она передаст это всё Ливию. А через несколько дней — или недель, как получится — он даст знать, что всё готово. И тогда она исчезнет. Навсегда. Она сунула записку в карман и снова натянула капюшон. Пора было возвращаться к Грегору — он наверняка уже допивал вторую бутылку, но лучше не рисковать. На обратном пути она снова прошла мимо ткацких рядов. Торговки уже не болтали — перед ними стоял покупатель, и они наперебой расхваливали свой товар. Ни слова о Нордгарде, ни слова о короле-призраке. Только обычная, будничная жизнь, которая не знает и не хочет знать, что происходит за стенами города. «А если они правы? — мелькнула шальная мысль. — Если Нордгард действительно придёт в Альдору? Что тогда станет с отцом? С Аменом? Со мной?» Эва почти улыбнулась. «Пусть приходит. Хуже, чем сейчас, уже не будет». Грегор нашёлся там, где она его и оставила — в кабаке «Разбитая подкова». Он спал, уронив голову на стол, и его храп было слышно ещё на улице. Эва потрясла его за плечо, сунула в карман ещё пару монет — на подмазку, на всякий случай — и потащила к выходу. — Миледи... — промычал он, даже не открывая глаз. — Уже? — Уже, Грегор. Идём. Пока отец не хватился. Она шла к карете, чувствуя в сумке тяжесть золота — и тяжесть грядущей ночи. Страх пульсировал где-то под рёбрами, но сегодня она сделает первый шаг. Передаст колье. Доверится Ливию. А через неделю — или две — она будет свободна. Эва вошла в карету, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Там, за плотными шторами, Верона жила своей жизнью. А где-то на севере, в королевстве, которого боялись все, человек по имени Сет готовил новые завоевания. Но Эве не было до этого дела. У неё хватало своих демонов. Полночь уже не за горами. Карета мерно покачивалась на булыжной мостовой, возвращая Эву из мира запахов и голосов обратно в мир молчания и мрамора. За окном проплывали улицы Вероны — сначала шумные, полные торговцев и зевак, потом всё более тихие, чисто выметенные, с высокими заборами и коваными воротами. Квартал знати встретил её тишиной и запахом увядающих роз из чужих садов. Грегор, на удивление, проснулся к концу пути и теперь сидел напротив, хмуро глядя в пол и изредка потирая красный нос. Эва не разговаривала с ним — не было нужды. Они оба знали правила: она платит, он закрывает глаза. Никакой благодарности, никаких лишних слов. У ворот особняка их уже ждали. Лакей в ливрее распахнул дверцу, и Эва, поправив плащ, ступила на знакомую гравийную дорожку. Особняк графа Эдвина возвышался перед ней — серый, холодный, с узкими окнами. В некоторых комнатах уже горели свечи — слуги готовили дом к ночи. Она вошла через боковую дверь, чтобы не пересекаться с отцом. В коридоре пахло воском и старым деревом. Эва бесшумно скользнула по лестнице на второй этаж, в свою комнату, и только там, за тяжёлой дубовой дверью, позволила себе выдохнуть. Комната встретила её привычным полумраком. Шторы были задёрнуты — она всегда задёргивала их перед уходом. На столе горела единственная свеча, оставленная предусмотрительной Мэри. Эва скинула плащ, бросила его на стул и подошла к окну. Сквозь щель между портьерами было видно, как солнце садится за крыши Вероны, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Ей нравился этот час — тихий, пограничный, когда день уже кончился, а ночь ещё не вступила в свои права. Час, когда можно было побыть одной, не боясь, что кто-то войдёт без стука. Она достала из кармана записку Ливия, перечитала её в сотый раз и сунула под подушку. Сердце колотилось где-то у горла, но не от страха — скорее от предвкушения. Сегодня она сделает первый шаг к свободе. Осталось только дожить до полуночи.

***

Ужин прошёл как обычно — в гробовом молчании, нарушаемом только звоном столового серебра и редкими приказами отца слугам. Граф Эдвин был не в духе — то ли дела при дворе шли не так, то ли просто выпил лишнего перед трапезой. Эва сидела на своём месте, механически жуя кусок за куском и не чувствуя вкуса. Взгляд отца несколько раз останавливался на ней, тяжёлый, оценивающий, как у скототорговца перед покупкой. — Завтра лорд Амен приглашает тебя на прогулку в королевский парк, — бросил он между глотками вина. — Будь готова к полудню. Эва кивнула, не поднимая глаз. — Я буду готова, милорд. Отец хмыкнул — то ли удовлетворённо, то ли раздражённо — и отвернулся. Разговор был окончен. Эва доела ужин в тишине, дождалась, пока отец первым покинет столовую, и только тогда вышла из-за стола. В коридоре она столкнулась с Мэри — та несла стопку свежевыстиранного белья. — Миледи, — служанка поклонилась, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. — Вы сегодня бледны. Всё в порядке? — Всё хорошо, Мэри, — ответила Эва, мягко сжав её руку. — Просто устала. Завтра рано вставать. Она не могла рассказать Мэри о плане. Не потому, что не доверяла — Мэри была единственной, кто относился к ней с добром после смерти матери. Но чем меньше людей знало, тем безопаснее. Если отец узнает... Эва не хотела даже думать об этом. — Отдыхайте, миледи, — прошептала Мэри и поспешила дальше по коридору. Эва поднялась к себе, закрыла дверь на засов — на всякий случай — и села на кровать, глядя на темнеющее за окном небо. Часы тянулись медленно, как патока. Каждая минута казалась вечностью. Она попыталась читать — старый томик стихов, который когда-то принадлежал матери. Но строчки расплывались перед глазами. Она попыталась лечь — но тело не слушалось, нервная дрожь пробегала по рукам и ногам. В конце концов Эва просто села у окна, положив подбородок на колени, и стала ждать.

***

В доме было тихо. Отец лёг около одиннадцати — Эва слышала, как он поднимался по лестнице, тяжело ступая, и как хлопнула дверь его спальни. Слуги разошлись по своим комнатам — сначала кухонные, потом горничные, потом конюхи. Последним затих коридор, где жил дворецкий. Эва подождала ещё полчаса. На всякий случай. В тишине, нарушаемой только стрекотом сверчков за окном, она накинула тёмный плащ — тот самый, серый, что был на ней днём. Волосы собрала в тугой узел и спрятала под капюшон. Сапоги — мягкие, почти бесшумные — на ногах. В сумке, пристёгнутой к поясу, лежало колье. Тяжёлое. И холодное, как совесть. Она отодвинула засов и приоткрыла дверь. Коридор тонул во тьме — слуги уже погасили все свечи. Эва ступала осторожно, держась ближе к стене, туда, где половицы не скрипели — она знала каждый дюйм этого пола, каждую доску, каждую предательскую щель. Лестница. Первая ступенька — вторая — третья. Старая, как мир, перила не шелохнулись под её ладонью. Внизу, в холле, спал старый пёс отца — огромный чёрный волкодав по кличке Гром. Эва замерла на мгновение, но пёс даже ухом не повёл — она дала ему кусок мяса за ужином, щедро приправленный снотворным, которое ей дала Мэри несколько месяцев назад для головной боли. «Прости, Гром», — мысленно извинилась она, проходя мимо. Кухня. Запах вчерашнего ужина и сушёных трав. Эва скользнула к задней двери, отодвинула задвижку — металл тихонько звякнул, и она замерла, прислушиваясь. Ничего. Тишина. Дверь открылась, впуская ночной воздух — холодный, влажный, пахнущий дождём и землёй. Эва выскользнула наружу и прижалась спиной к каменной стене, давая глазам привыкнуть к темноте. Двор был залит лунным светом — полная луна, к её счастью, спряталась за облаками, и на землю падали только рваные тени. Конюшни находились в восточном крыле, в сотне шагов от кухни. Между ними — пустынный дворик, заросший сорняками, и высокая каменная ограда с калиткой, которая вела в переулок. Эва двинулась вдоль стены, стараясь держаться в тени. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его стук разбудит весь дом. Но вокруг было тихо — только где-то далеко лаяла собака, да ветер шелестел листвой старого дуба у ограды. Конюшня. Большая, деревянная, пропахшая сеном, лошадьми и кожей. Дверь была не заперта — конюхи редко запирали её изнутри, а снаружи замка не было. Эва просунула руку в щель, нащупала засов и бесшумно отодвинула его. Внутри пахло теплом и лошадиным потом. Лошади зашевелились, услышав чужого, но Эва тихо заговорила с ними — ласково, успокаивающе: — Тихо, тихо, мои хорошие... Это всего лишь я. Она прошла к стойлу своей кобылы — Искры, серой, быстрой. Искра узнала её, ткнулась влажным носом в плечо, фыркнула. — Нужно выйти, девочка, — прошептала Эва, набрасывая на неё попону и седло. — Тихо, тихо... Она работала быстро, почти не глядя — столько раз она делала это в воображении, репетировала каждое движение. Седло затянулось туго, уздечка легла как надо. Эва взяла поводья и повела лошадь к заднему выходу конюшни — туда, где была ещё одна дверь, выходившая прямо к калитке. И в этот момент она услышала шаги. Кто-то шёл по двору. Медленно. Уверенно. Громко чавкая сапогами по мокрой траве. Эва замерла, прижавшись спиной к стене конюшни. Искра тоже замерла — умная лошадь чувствовала страх хозяйки. Шаги приближались. Эва сжала поводья так, что костяшки побелели. — ...который час-то уже... — донёсся до неё пьяный голос. — Который час, спрашиваю? Кто-то из ночных сторожей. Двое, судя по звуку. Они шли со стороны кухни, где, видимо, раздобыли выпивку. — Полночь скоро, — ответил второй, более трезвый голос. — Замолчи, разбудишь графа. — А пусть просыпается... я ему... я ему такое расскажу... Они прошли мимо конюшни, не сворачивая, — всего в нескольких шагах от Эвы. Она не дышала, вжавшись в тень. Искра стояла неподвижно — ни фырканья, ни топота. Умная девочка. Сторожа скрылись за углом. Голоса стихли. Эва выдохнула — медленно, беззвучно — и повела лошадь к задней двери. Калитка открылась с тихим скрипом, и вот она уже на улице — в переулке, который вёл к Олдгейту. Узкая полоса лунного света падала на булыжники, и где-то вдалеке, за крышами домов, виднелся силуэт старой городской стены. Эва вскочила в седло — привычное движение, много раз отработанное — и тронула лошадь шагом. Только когда они отъехали на достаточное расстояние, чтобы никто не услышал стук копыт, она позволила себе пустить Искру рысью. Искра под ней вздохнула всей грудью и пошла быстрее. Холодный ветер бил в лицо, раздувая плащ, а где-то впереди, в ночной темноте, ждала свобода.

***

Олдгейт оказался именно таким, каким она его себе представляла — тихим, тёмным, заброшенным. Старые дома жались друг к другу, как старухи на скамейке у церкви, и почти в каждом были выбиты окна. Последний фонарь горел на углу, и дальше начиналась темнота, где только луна прокладывала серебряную дорожку между крышами. Старый колодец стоял на небольшой площади, поросшей высокой травой. Когда-то здесь была деревня — теперь только камни да шуршание крыс. У колодца, прислонившись плечом к старому дубу, стоял Ливий. Он был одет просто — тёмный сюртук, высокие сапоги, волосы растрёпанны ветром. Парень среднего роста, с тёмными волосами и тёмными глазами, которые засветились теплом, когда он увидел её. Она соскочила с лошади, бросила поводья на первый попавшийся куст, и через мгновение уже была в его объятиях. — Эва, — прошептал он, прижимая её к себе. — Слава богам, ты приехала. — Я обещала, — ответила она, уткнувшись лицом ему в плечо. От него пахло дымом и хлебом — так пах дом, которого у неё не было. Они стояли так несколько секунд, а потом Ливий отстранился, заглядывая ей в лицо. В свете луны его глаза казались почти чёрными, но в них читалась тревога. — Как ты? — спросил он. — Не поймали? — Нет. Отец спит. Сторожа прошли мимо, но меня не заметили. — А синяки? — его взгляд скользнул по её лицу, по шее, туда, где воротник плаща скрывал старые следы. — Он снова? — Всё как обычно, — Эва покачала головой. — Не сейчас, Ливий. Потом. У нас мало времени. Он кивнул, но всё ещё не отпускал её руку. Пальцы у него были тёплые, мозолистые — он работал в порту последние месяцы, таскал ящики и мешки. — Амен был при дворе? — спросил Ливий, когда они отошли к колодцу, подальше от дороги. — Ты его видела? — Видела. Он... — Эва поморщилась, вспоминая маслянистый взгляд. — Мне кажется он хочет меня не как жену, а как вещь. — Значит, отец всё-таки решил продать тебя. — Не продать. Обменять на влияние. Амен приближённый короля. С ним выгодно дружить. Ливий стиснул зубы так, что на скулах заходили желваки. Он вообще был спокойным, уравновешенным — единственный, кто умел слушать, не перебивая, и злиться, не крича. Но сейчас в его глазах Эва увидела ярость. — Я не дам этому случиться, — сказал он тихо. — Клянусь. — Поэтому я здесь, — Эва отстегнула от пояса сумку и протянула ему. — Там колье. Сапфиры. Золото. Этого хватит? Ливий взял сумку, заглянул внутрь, и его глаза округлились. Даже в темноте было видно, как блеснули камни. — Эва... это же целое состояние. Откуда? — Материно. Отец о нём не знает. — Она помолчала. — Я украла его. И немного моего. — Ты... — Я знаю, что делаю, Ливий. — В её голосе появилась сталь, та самая, которая помогала ей держаться все эти годы. — Найди жильё. Еду. Всё, что нужно. На первое время. А дальше... дальше я что-нибудь придумаю. Ливий посмотрел на неё долгим взглядом — так смотрят на человека, которого боятся потерять. Потом кивнул и спрятал сумку под сюртук. — Через неделю я дам знать. Марта передаст записку, как обычно. Только будь осторожна — если отец узнает, что ты встречаешься со мной... — Он не узнает. — Эва сжала его руку. — Ты единственный, кто у меня есть, Ливий. Не подведи меня. — Никогда, — ответил он, и это прозвучало как клятва. — Я найду тебе дом. И выход. Обещаю. Они стояли в темноте, при свете луны, и Эва чувствовала — впервые за много лет — что не одна. Что есть кто-то, кто не предаст, не ударит, не продаст за выгодный брак. Но время не ждало. Эва знала — нужно возвращаться. — Мне пора, — сказала она, отпуская его руку. — Езжай осторожно. И помни — я дам знать, как только всё будет готово. Эва кивнула, подошла к Искре и уже взялась за поводья, когда Ливий окликнул её: — Эва. Она обернулась. — Береги себя. Пожалуйста. Она улыбнулась — той улыбкой, которую не показывала никому, кроме него. — Обещаю. Она вскочила в седло и тронула лошадь обратно, в темноту. Ливий остался стоять у колодца — маленькая фигурка на фоне луны — и смотрел ей вслед, пока она не растаяла в ночи.

***

Обратный путь показался Эве длиннее. Луна то появлялась из-за туч, то снова пряталась, и тогда улицы погружались в такую черноту, что приходилось полагаться только на чутьё Искры. Кобыла шла ровно, уверенно перебирая копытами по булыжникам, и Эва уже начала успокаиваться. Всё прошло. Колье у Ливия. План почти готов. Осталось только вернуться до рассвета, и... Она не заметила ворону. Огромная, чёрная, с крыльями, распахнутыми как у демона. Она метнулась прямо перед мордой лошади и издала такой резкий, хриплый крик, что Эва инстинктивно дёрнула поводья. Искра взвилась на дыбы. Эва не успела ничего сообразить — только почувствовала, как тело отрывается от седла, как руки хватаются за пустоту, как мир переворачивается с ног на голову. Удар о землю вышиб из лёгких весь воздух. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли разноцветные круги. Где-то над ней прогремел топот копыт — Искра, обезумев от страха, понеслась прочь, вниз по улице, и через несколько мгновений скрылась в тумане. — Искра! — крикнула Эва, но голос вышел сиплым, слабым. Лошадь не вернулась. Эва лежала на холодных булыжниках, пытаясь отдышаться. Ладони жгло — она выставила их вперёд при падении, и теперь кожа была содрана до мяса, мелкие камешки впились в раны. Но боль в руках была ничем по сравнению с тем, что творилось в ноге. Левая. Ниже колена. Она попробовала пошевелить — и вскрикнула. Острая, режущая боль пронзила всё тело, от пятки до позвоночника. Ушиб. Сильный. Может быть, даже трещина. Эва не была лекарем, но знала одно — идти будет невыносимо. «Вставай, — сказала она себе голосом, который научился быть жестоким за четыре года. — Вставай, или замёрзнешь здесь». Она перекатилась на бок, опираясь на израненные ладони. Камни впивались в открытые раны, и Эва закусила губу, чтобы не закричать. Медленно, дюйм за дюймом, она поднялась на четвереньки, потом — опираясь на стену ближайшего дома — выпрямилась. Нога взорвалась болью. Эва покачнулась, прижалась спиной к холодному камню и замерла, давая телу привыкнуть к пытке. Туман сгустился ещё сильнее — белая кисея окутала улицу, съела очертания домов, превратила мир в размытое марево. Фонари не горели здесь, в этом забытом богами переулке. Только луна — тусклая, равнодушная — пробивалась сквозь пелену. — Искра! — позвала она снова, хромая вперёд, цепляясь за стену. Ни звука в ответ. Только где-то далеко — цокот копыт, быстро затихающий в ночи. «Она вернётся в конюшню, — подумала Эва, стараясь не поддаваться отчаянию. — Лошади умные, она найдет дорогу домой. А я... я доберусь. Как-нибудь». Она сделала ещё несколько шагов. Потом ещё. Левая нога волочилась, каждый шаг отдавался пульсирующей болью в колене. Ладони кровоточили, оставляя на шершавом камне тёмные пятна. Туман лип к лицу, холодный, влажный, как дыхание могилы. И тогда она услышала топот. Не Искра. Этот топот был тяжелее, увереннее. Копыта били по булыжникам в размеренном ритме — кто-то ехал навстречу, не спеша, как будто знал, что здесь есть кого спасать. Эва замерла, прижавшись спиной к стене. Туман колыхнулся, и из него — медленно, величественно — выступил всадник на огромном вороном жеребце. Сердце Эвы пропустило удар. Вор? Разбойник? В этой части города по ночам не было ничего, кроме крыс и отбросов общества. Она инстинктивно вжалась в стену, сжимая в здоровой руке — единственное, что могло сойти за оружие — пряжку плаща. Но чем ближе он приближался, тем лучше Эва понимала, что это не вор. Чёрный конь — огромный, с развевающейся гривой, с глазами, в которых отражался лунный свет, пробивающийся сквозь облака. Конь шёл шагом, но в каждом его движении чувствовалась сила, сжатая пружина. Всадник был ещё более внушительным. Даже в полумраке, даже сквозь пелену тумана Эва разглядела его — и у неё перехватило дыхание. Высокий. Очень высокий. Широкие плечи обтянуты тёмным плащом, под которым угадывалась дорогая одежда — неброская, но явно не из тех, что носят торговцы. Но не это приковало взгляд Эвы, не это заставило её забыть, как дышать. Волосы. Красные. Не рыжие, не медно-золотистые, а именно красные — глубокие, насыщенные, как запёкшаяся кровь на снегу. Пряди падали на лицо, закрывая половину, но то, что было видно, заставляло сердце пропустить удар: точеные скулы, резкий изгиб бровей, губы, изогнутые в лёгкой, почти ленивой усмешке. И глаза. Эве показалось, что в них горит огонь. Красноватый отсвет, будто изнутри, из самой глубины зрачков, тлело что-то древнее, нечеловеческое. Она моргнула — и огонь не исчез. Он только стал ярче, когда он перевёл взгляд на неё. — Поздний час для прогулок, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, и в нём было что-то, отчего по коже побежали мурашки. Эва сглотнула. Она хотела ответить что-то колкое, как всегда, когда её пытались загнать в угол. Но слова застряли в горле. Потому что этот человек... в нём было что-то пугающее. И притягательное одновременно. Она не могла отвести взгляд. — Я... моя лошадь... — начала она. — Вижу, — он окинул её быстрым, цепким взглядом, остановился на разодранных ладонях, на грязном плаще, на том, как она кривится, перенося вес на здоровую ногу. — Упала. Не вопрос. Утверждение. Эва поджала губы, выпрямилась, насколько позволяла боль, и встретила его взгляд. Внутри всё дрожало — от холода, от страха, от того, как этот человек смотрел на неё. Сверху вниз. Как на вещь, которую можно взять или оставить. — Я в порядке, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, но ровно. Она четыре года училась не показывать слабость. — Просто… — Ты врёшь, — перебил он. Спокойно. Даже лениво, как будто речь шла о погоде. — При чём, так же плохо, как стоишь на ногах. Он спрыгнул с коня — одним плавным, хищным движением. И когда оказался на земле, Эва поняла, насколько же он выше. Она смотрела на него снизу вверх, и ей приходилось запрокидывать голову — как перед статуей древнего бога. — Я сказала, я в порядке, — повторила она, и в голосе дрогнула сталь, но не выдержала. Слишком страшно. Слишком близко. Он шагнул к ней. Эва инстинктивно отшатнулась — и наступила на больную ногу. Мир померк от боли, она покачнулась и, если бы не его рука, мгновенно схватившая её за талию, рухнула бы на камни. — Конечно, в порядке. Наверное все девушки в этом районе ночью гуляют с разбитыми ладонями и прихрамывают на левую ногу. Это местный обычай? Его пальцы впились в её талию — жёстко, без намёка на нежность. Но именно эта грубость, эта безапелляционность заставила её сердце биться где-то в горле. Он не спрашивал разрешения. Он просто взял. — Отпустите меня, — выдохнула Эва, пытаясь отстраниться, но его рука только сжалась сильнее. — Я тебя отпущу, — сказал он, наклоняясь так близко, что она почувствовала тепло его дыхания на своей щеке. — Только когда сам решу. А пока — что ты делаешь здесь ночью одна? Вопрос прозвучал не как любопытство. Как допрос. Как если бы он имел полное право знать. — Это не ваше дело, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Не получилось. Его губы изогнулись в усмешке — тёмной, опасной, от которой внутри всё переворачивалось. — Какая смелая девочка. Умеет дерзить, даже когда едва стоит на ногах. — Он чуть склонил голову, рассматривая её так, будто раздевал взглядом. Эва сжала челюсти. Она привыкла к боли. Привыкла к страху. Но то, что творилось сейчас в её груди, не было ни тем, ни другим. Это было что-то новое. Что-то, отчего ладони горели сильнее, чем от содранной кожи. — Мне не нужна помощь, — сказала она, пытаясь высвободиться из его хватки. — Я не предлагаю, — отрезал он. Он отпустил её талию — но только для того, чтобы в следующее мгновение подхватить под колени, словно она ничего не весила. — Что вы делаете?! — вскрикнула Эва, инстинктивно вцепившись в его плечи. Под пальцами — твёрдые мышцы, горячее тело, запах кожи, дыма и чего-то пряного, отчего голова шла кругом. — Сажаю тебя на лошадь, — сказал он ровно, направляясь к жеребцу, который терпеливо ждал. — Потому что на своих двоих ты не дойдёшь и до конца улицы. — Я не поеду с незнакомцем посреди ночи! — Ты уже едешь. — Он подошёл к коню и, не спрашивая её согласия, посадил её в седло. — Перекинь ногу. Живей. Эва дёрнулась, пытаясь сползти обратно. Бесполезно. Он стоял рядом, держа её за бедро — жёстко, не позволяя сдвинуться ни на дюйм. — Я сказала — нет! Его глаза вспыхнули тем самым огнём. Он приблизил лицо к её лицу — так близко, что она видела каждую крапинку в его глазах, видела себя в них — растерянную, застывшую. — Послушай меня, принцесса, — произнёс он тихо, и в этом шёпоте было столько власти, что у неё пересохло во рту. — Я не спрашиваю. Я сказал — перекинь ногу. Или мне сделать это самому? Эва замерла. Воздух между ними нагрелся, сгустился, стал почти осязаемым. Она чувствовала каждое его слово кожей. — Меня не… — Мне плевать, — перебил он. — Ты будешь делать то, что я говорю, потому что если я оставлю тебя здесь, к утру ты замерзнешь или нарвёшься на кого-то менее приятного, чем я. — Он усмехнулся, и эта усмешка была жестокой. — А мне не хочется находить твой труп в канаве. У тебя красивое личико, жалко будет его терять. Эва никогда в жизни не встречала такого человека. Отец ломал её молчанием и побоями. Амен смотрел как на вещь. Но этот... этот смотрел как на добычу. И в этом было что-то первобытное, что заставляло её тело подчиняться раньше, чем мозг успевал возразить. Она перекинула ногу через круп коня. Медленно. Сквозь боль. — Умница, — бросил он. — Не так сложно, правда? В следующее мгновение он уже был в седле — позади неё. Его грудь прижалась к её спине, руки обхватили с двух сторон, взяли поводья. Он был везде — её окружало его тепло, его запах, его присутствие, огромное, всепоглощающее. Эва напряглась всем телом. Она никогда не сидела в одном седле с мужчиной. Никогда не чувствовала чужое дыхание на своей шее, чужое тело вплотную к своему. Это было неправильно. Это было неприлично. Это было... — Расслабься, — его голос прозвучал прямо у её уха. — Или тебя возбуждает, когда с тобой так обращаются? Она вспыхнула. Вся — от корней волос до кончиков пальцев. — Я… — начала она, но голос сорвался. Воздух вокруг стал тяжёлым, почти удушающим. Эва замерла, не смея дышать, чувствуя, как его грудь прижимается к её спине с каждым вздохом жеребца. Она хотела огрызнуться — привычно, как всегда, когда её пытались унизить или поставить на место. Но слова застревали в горле, потому что этот человек не унижал. Он просто брал. Без разрешения, без сомнений, без намёка на возможность отказа. — Ты дрожишь, — констатировал он. Не спросил. Просто отметил факт, как будто это было забавно. — От холода или от меня? Эва стиснула зубы. Лошадь под ними шагнула вперёд — плавно, крупной рысью, и Эва невольно качнулась назад, в его грудь. Его рука тут же обхватила её талию — жёстко, собственнически, как будто она всегда там и была. — От злости, — выдавила она наконец. Он усмехнулся — низко, хрипло. Она почувствовала эту усмешку кожей затылка, и по позвоночнику пробежала предательская дрожь. — От злости, — повторил он, смакуя слово, будто пробовал его на вкус. — Значит, ты ещё и врешь себе. Мило. Конь мерно покачивался под ними, и Эва чувствовала каждое движение его тела — как его грудь прижималась к её лопаткам на каждом шагу, как его бёдра сжимали её с двух сторон, как его рука лежала на её талии — тяжёлая, горячая, даже сквозь плотную ткань плаща. — Я не вру, — ответила она, но голос прозвучал слабее, чем хотелось бы. — Дрожь бывает разная, — он наклонился ближе, так что его губы почти касались её уха. — От холода — когда стучат зубы и сводит мышцы. А это, — он провёл пальцами по её рукаву, от запястья до локтя, и Эва почувствовала, как каждый волосок на её теле встаёт дыбом, — это другое. Я прав, принцесса? Эва закусила губу, чтобы не выдать себя. Не отвечать. Не показывать, что он прав. Но тело предавало её — она чувствовала это по тому, как часто бьётся сердце, как пересохло во рту, как пальцы сжимают гриву лошади. — Хватит называть меня так, я — Эвтида, — сказала она, пытаясь вернуть контроль над разговором. Он замолчал. Так надолго, что Эва почти обернулась — и тут же пожалела об этом. — Эва, значит, — произнёс он наконец, и в его тоне появилось что-то новое. Что-то, чего она не могла распознать. Удивление? Интерес? Он нахмурился — она видела это краем глаза. — Редкое имя. — Моя мать выбрала. — Умная женщина. Эва промолчала. Ей показалось, что он хотел сказать что-то ещё — но сдержался. Только сжал пальцы на её бедре чуть сильнее и отвернулся. — А вас как зовут? — спросила она, чтобы нарушить тишину. — Аш, — коротко бросил он. — Аш? И всё? — Пока тебе и этой информации хватит. Эва хмыкнула. Даже испуганная, даже замерзающая, она не могла не отметить, как этот человек разговаривает — будто мир обязан подчиняться ему. Будто сам воздух должен расступаться, когда он идёт. — Ты так и не ответила, — его голос прозвучал снова, и в нём появились стальные нотки. — Что ты делала в этой части города в полночь? Эва сжала челюсть. Она не могла рассказать правду — о Ливии, о побеге, о колье, которое теперь лежало в чужой сумке. Это было слишком опасно. Слишком личное. — Это не… — Если ты снова скажешь «это не ваше дело», — перебил он, и его голос стал тише, но от этого только страшнее, — я остановлю лошадь прямо здесь, высажу тебя, и ты пойдёшь пешком. На одной ноге. В тумане. В этой части города. И поверь, — он чуть склонил голову, и Эва почувствовала, как его дыхание скользнуло по её шее, — следующий всадник может не оказаться таким терпеливым, как я. Она замерла. Потому что в его голосе не было пустой угрозы. Только холодная уверенность человека, который всегда делает то, что говорит. — Я… встречалась с другом, — сказала она наконец. Уклончиво. Небрежно. Как будто это было обычное дело. — В полночь? — В его голосе проскользнула усмешка. — У тебя странные представления о дружбе, Эвтида. — Не все живут по вашим правилам, Аш, — ответила она с вызовом, и в этот раз голос не дрогнул. Он не ответил. Но рука на её талии сжалась — чуть сильнее, почти болезненно, и он дёрнул её назад, в своё тело, так, что она оказалась прижатой к нему всем корпусом. — Осторожнее, принцесса, — его голос прозвучал прямо над её ухом, низкий, опасный, как рык зверя. — Я не люблю, когда мне дерзят. Особенно те, кого я мог бы оставить умирать. Эва сглотнула. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, но она не отвела взгляда — смотрела прямо перед собой, в туман, который расступался перед лошадью и смыкался за её спиной. — Вы меня не оставите, — сказала она тихо. — Иначе бы уже оставили. Он снова усмехнулся — и в этот раз в усмешке почудилось что-то почти человеческое. — Нравишься ты мне, Эвтида, — сказал он так, будто делал ей комплимент. Или угрожал. Дальше они ехали молча. Туман становился всё гуще, холод пробирался под плащ, но спина — там, где его грудь прижималась к ней — горела жаром, как от печи. Эва чувствовала каждый дюйм его тела через ткань их одежд, и это сводило с ума — она не могла понять, то ли хочет, чтобы он отодвинулся, то ли чтобы прижал ещё сильнее. — Моя лошадь, — вспомнила вдруг Эва, оборачиваясь к нему. — Искра. Она убежала... Я не знаю, что с ней теперь делать. — Не переживай, — ответил он ровно. — Я всё решу. Эва удивлённо моргнула. Так просто? Он даже не спросил, как она выглядит, как зовут конюха, куда её вести. Просто сказал «я всё решу». — Вы даже не знаете, как она выглядит, — возразила она. — Эва, — произнёс он, и её имя в его устах прозвучало как приказ. — Сейчас почти три часа ночи. У тебя болит нога. Ты только что упала с лошади, и твои ладони кровоточат. И ты собираешься спорить со мной о том, что я могу или не могу решить? Она замолчала. Потому что он был прав. И потому что спорить с ним было всё равно что спорить с приливом — бесполезно и глупо. — Вот и умница, — он остановил лошадь у боковой калитки её особняка — той самой, через которую она выходила несколько часов назад. — Приехали. Он спрыгнул первым, протянул руки, чтобы снять её с седла. Эва оперлась на его плечи — и в который раз за эту ночь поразилась его силе. Он держал её так, будто она ничего не весила, будто его вовсе не напрягало её тело, прижатое к его груди. — Отпустите, — сказала она, коснувшись ногами земли. — Я сама дойду. — Я не сомневаюсь, что ты попытаешься, — он не отпустил. Придержал за талию, глядя сверху вниз. — Но сначала ответь. Эва замерла. Его пальцы впивались в её талию даже через плащ — не больно, но так, что невозможно было пошевелиться. Она вдруг остро осознала, насколько близко он стоит. — На что ответить? — её голос сел. Она ненавидела себя за эту слабость, но ничего не могла с собой поделать. — Не притворяйся, — сказал он, и в его голосе скользнуло раздражение. — Я задал вопрос. Что ты делала в этой части города в полночь? — Я уже сказала — встречалась с другом. Он хмыкнул. И вдруг его рука скользнула с её талии выше — на затылок, пальцы вплелись в волосы, дёрнули назад, заставляя запрокинуть голову и смотреть ему прямо в глаза. Эва вскрикнула — от неожиданности, от резкой боли в ноге, на которую она перенесла вес, от того, как близко оказалось его лицо. — Врёшь, — сказал он тихо. Почти ласково. И от этой ласки внутри всё перевернулось. — Друзья не назначают встреч в полночь просто так. Друзья пьют чай днём в гостиных. Так что последний раз спрашиваю, Эвтида. Что. Ты. Делала? Она смотрела в его глаза — в этих глазах горел огонь, красноватый, дьявольский, и она видела в них своё отражение — испуганное, растерянное, но при этом... живое. Впервые за долгое время по-настоящему живое. — Я не скажу, — выдохнула она. — Вы не имеете права. Его пальцы сжались в её волосах чуть сильнее. Почти до боли. Но не переходя черту. Он играл с ней. И Эва это понимала — и не могла ничего с этим сделать. — Не имею права? — он усмехнулся, и эта усмешка была жестокой, хищной. — Дорогая моя, я имею право на всё. Запомни это раз и навсегда. Он отпустил её так же внезапно, как и схватил. Эва покачнулась, ухватилась за его плечо, чтобы не упасть — и снова почувствовала под пальцами твёрдые мышцы, горячую плоть. Он даже не дрогнул. Только смотрел — сверху вниз, с этим странным, пугающим интересом. — Ты дрожишь, — заметил он. — И это не холод, Эва. Я чувствую. — Оставьте меня, — прошептала она. — Пожалуйста. — Пожалуйста? — он наклонил голову, и в темноте блеснули его глаза. — А вот это уже интересно. Дочь графа говорит «пожалуйста» незнакомцу в переулке. Он шагнул ближе. Эва отступила — и упёрлась спиной в каменную стену. Холодный камень впился в лопатки даже через плащ, но это было ничем по сравнению с тем жаром, который исходил от него. Он навис над ней, загораживая свет луны, и мир сузился до размеров его тела, его дыхания, его голоса. — Я не причиню тебе боли, — сказал он, и это прозвучало не как обещание, а как констатация факта. — Сегодня. Но если ты думаешь, что можешь просто так взять и уйти, не ответив на мои вопросы, ты ошибаешься. — Чего вы хотите? — выдохнула она. Он молчал несколько долгих мгновений. Водил пальцем по её щеке — едва касаясь, от виска до подбородка, и каждый миллиметр этого прикосновения горел огнём. Эва не дышала. — Пока не знаю, — сказал он наконец. — Ты заинтересовала меня, Эвтида. Это случается нечасто. Он отступил на шаг. И Эва смогла выдохнуть — но свобода не принесла облегчения. Без его близости стало холодно. Пусто. Она ненавидела себя за это чувство. — Ступай в дом, — сказал он, кивнув на калитку. — Твою ногу нужно перевязать. И ладони. — Моя лошадь... — Я сказал — я всё решу. — В его голосе появились стальные нотки, не терпящие возражений. — Твоя лошадь будет в конюшне к утру. Живой и невредимой. Ещё вопросы? Эва хотела спросить — кто он. Откуда. Почему ему не всё равно. Но слова застряли в горле. Она просто покачала головой. — И учти — теперь ты мне должна. Я спас твою жизнь сегодня. Не спорь, это факт. В этом тумане, с твоей ногой, ты бы не добралась и до середины улицы. Так что с этого момента у тебя есть долг передо мной. — Так я не... — начала она. — Не перебивай, — оборвал он, и в этом «не перебивай» было столько власти, что Эва физически почувствовала, как её тело подчиняется. — Ты отработаешь этот долг, Эвтида. Когда я скажу. Как я скажу. И если ты попытаешься исчезнуть или сделать вид, что этой ночи не было, я найду тебя. Обещаю. — Мы ещё встретимся, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. Только утверждение. Только приказ. — Запомни это, принцесса. Мы обязательно встретимся. Он развернулся, подошёл к своему коню и вскочил в седло одним плавным движением. В тумане его силуэт казался призрачным — огромный всадник на чёрном коне, сотканный из ночи и опасности. Конь ударил копытом, развернулся на месте, и через мгновение они исчезли в тумане — всадник и его чудовище, растворились в белой пелене, оставив после себя только стук копыт, который быстро затих в ночи. Эва стояла у стены, прижимая ладони к холодному камню, и пыталась вспомнить, как дышать. Колени дрожали. В горле стоял ком. «Мы ещё встретимся». Она не знала, чего боится больше — того, что он солгал, или того, что сказал правду. Хромая, опираясь о стену, она добралась до калитки, проскользнула во двор, потом в кухню, потом вверх по лестнице — туда, где ждала её комната. Скинула плащ, села на кровать, и только тогда позволила себе выдохнуть. На простыне остались кровавые следы от её ладоней. Нога пульсировала болью. А в голове крутилось одно имя. Аш. Кто он? Откуда взялся в этой части города в полночь? Почему помог? Зачем сказал, что они встретятся снова? И почему при мысли об этой встрече внутри разгорается что-то тёплое, опасное, запретное? Эва закрыла глаза и провалилась в тяжёлый сон без сновидений. А на улице всё ещё стоял туман — белый, густой, как молоко. Где-то в этом тумане ехал всадник на чёрном коне. Король Нордгарда. И он уже всё решил.