Часть 4

Бальный зал замер. Звук голоса Амена — ледяной, режущий — рассёк воздух, заставив смолкнуть даже музыкантов. Все взгляды, которые до этого были прикованы к паре в центре зала, теперь метнулись к человеку у колонны. Амен стоял, неестественно выпрямившись, и в его позе чувствовалось напряжение, которого Эва никогда раньше не видела. Его улыбка исчезла. Осталась только маска холодной вежливости, потрескавшаяся от едва сдерживаемой злобы. — Я спросил, — повторил он, делая шаг вперёд, и его голос сочился ледяным ядом, — кто вы? Аш не торопился с ответом. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону Амена, не разрывая контакта с Эвой. Его пальцы на её талии сжались, притягивая её ближе — собственнический жест, и от этого у Эвы перехватило дыхание. — Я не узнаю вас. И мне интересно, по какому праву вы танцуете с моей невестой. — голос Амена стал выше, в нём прорезались стальные нотки, не сулящие ничего хорошего. В зале воцарилась звенящая тишина. Сотни гостей, затаив дыхание, наблюдали за этой сценой. Кто-то уже начал перешептываться за спинами, предвкушая скандал. Эва чувствовала, как рука Аша на её талии становится тяжёлой, почти пугающей. Она видела, как его челюсть напряглась, как в глазах вспыхнул тот самый красноватый огонь — опасный, дьявольский. Но когда он заговорил, его голос звучал почти лениво. Почти скучающе. — Ваша невеста? — переспросил Аш, и в этом вопросе было столько презрения, что у Эвы мурашки побежали по спине. Он наконец повернулся к Амену всем корпусом, но руку с её талии не убрал. — Простите, я, видимо, ослышался. Вы сказали — ваша? — Он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у Эвы внутри всё переворачивалось. — Забавно. А мне показалось, что она танцевала со мной вполне охотно. Или вы имеете в виду, что подписали с её отцом какую-то бумажку, и теперь считаете, что это даёт вам какое-то право? Амен побледнел. Не просто побледнел — его лицо стало белым, как полотно, на фоне которого резко выделились бесцветные глаза. Он явно не привык к такому тону. — Вы, кажется, не понимаете, с кем говорите. Я — лорд Амен, приближённый короля Альдоры. Моя невеста, Эвтида, дочь графа Эдвина, и я имею полное право... — Милорд Амен, — голос Эвы прозвучал неожиданно громко в повисшей тишине, и даже она сама удивилась тому, как спокойно он прозвучал. Она сделала полшага вперёд, высвобождаясь из руки Аша ровно настолько, чтобы встать рядом, а не за его спиной. — Вынуждена напомнить, что я ещё не давала согласия на брак. Ни устного, ни письменного. И это значит, что я вольна танцевать с кем пожелаю. В зале пронёсся шёпот — удивлённый, полный предвкушения. Дочь графа осмелилась перечить лорду Амену? Публично? При всём дворе? Амен на мгновение потерял дар речи. Его белое лицо покрылось лёгким румянцем — не от смущения, от ярости, которую он с трудом сдерживал. Он переводил взгляд с Эвы на Аша, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное. — Ты... — прошипел он, обращаясь к Эве, и его голос, лишенный привычной маслянистости, прозвучал резко и зло. — Ты забываешься, Эвтида. Ты забываешь, кто ты и кто я. Это может стоить тебе дорого. Слова Амена, казалось, повисли в воздухе, пропитанные угрозой. В зале пронесся новый, еще более взволнованный шепоток. Кто-то ахнул. Граф Эдвин, стоявший в стороне, побледнел, понимая, что ситуация выходит из-под контроля. Но Аш не шевельнулся. Его улыбка, ленивая и хищная, стала еще шире. Он чуть склонил голову набок, и красные пряди упали ему на лицо, скрывая один глаз. Он смотрел на Амена так, будто тот был не грозным лордом, а забавным насекомым. — Эва здесь, — голос Аша прозвучал тихо, но его услышали все в радиусе десяти шагов. В нем не было угрозы. В нем была лишь ледяная, абсолютная уверенность. — Со мной. — Он сделал крошечный шаг вперед, заслоняя Эву собой, и хотя его тон оставался почти ленивым, в нем вдруг появилась такая сталь, что у Амена перехватило дыхание. — Что ты сможешь ей сделать? Или мне? Амен дернулся, как от пощечины. Его кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он набрал воздуху в грудь, чтобы разразиться гневной тирадой, но Аш не дал ему этого сделать. Он подался вперед, сократив расстояние между ними до одного шага. Теперь только Эва, стоящая у него за спиной, могла видеть, как его челюсть напряглась, а в глазах, за полумраком, вспыхнул тот самый багровый огонь — дьявольский, пугающий. Его голос упал до шёпота, предназначавшегося только для ушей Амена. Эва видела, как побелело лицо альбиноса, как он замер, превратившись в статую. — Если вы или ваши люди посмеют к ней прикоснуться, — произнес Аш, и каждое его слово было подобно капле расплавленного свинца, — я сотру вас с лица земли так, что даже ваша драгоценная первая жена не узнает вас в аду. Он произнес это без тени злобы, но сила, стоящая за этими словами, была абсолютной. Амен застыл. Его губы приоткрылись, и он перестал дышать. На одно бесконечное мгновение вся его надменность, вся уверенность в собственной безнаказанности исчезли. Он смотрел на незнакомца перед собой и видел не просто богатого чужака. Он видел смерть. Настоящую, безжалостную, неотвратимую. — Кто вы... — выдохнул Амен, и в его голосе вместо злобы звучал страх. — Кто вы, черт вас возьми? — Разве ты не слышал? — Аш отступил ровно на полшага, и его маска ленивой усмешки снова встала на место. Он чуть пожал плечами, будто вопрос Амена был скучным и неинтересным. — Можешь называть меня Аш. И запомни это имя, лорд Амен. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько же тепла, сколько в оскале волка. — Тебе предстоит часто его слышать. Он развернулся к Эве, не удостоив Амена больше ни взглядом. Протянул руку к Эве — не к талии, а к её ладони. И она, сама не понимая как, вложила свою руку в его — горячую, сильную, собственническую. Пальцы переплелись, и в этом жесте было столько уверенности, столько абсолютной власти, что у неё перехватило дыхание. — А теперь, — произнёс Аш, обращаясь уже не к Амену, а ко всему залу, который затаил дыхание, — я прошу прощения, но мы покидаем этот скучный вечер. Эва почувствовала, как его пальцы сжали её ладонь, и он потянул её за собой — не спрашивая, не предлагая, просто беря. И она пошла. Потому что это было легче, чем сопротивляться. Потому что внутри неё что-то сломалось — или, наоборот, встало на место. Бальный зал остался позади. Тяжёлые дубовые двери захлопнулись, отсекая шум, музыку и тысячи любопытных взглядов. Холодный ночной воздух ударил в лицо, и Эва вдохнула полной грудью — впервые за последние несколько часов. Они вышли на мраморное крыльцо. Факелы по обе стороны от входа чадили, отбрасывая танцующие тени на колонны. Где-то внизу, у подножия лестницы, ждали экипажи, но Аш не свернул к ним. Эва всё ещё чувствовала его пальцы, переплетённые с её, — горячие, сильные, уверенные. Она смотрела на их руки, и внутри разливалось что-то тёплое. Аш остановился, повернулся к ней, и на его губах заиграла та самая усмешка — ленивая, хищная, от которой у неё перехватывало дыхание. — Что, так нравится держать меня за руку, принцесса? — спросил он, и в его голосе послышались насмешливые нотки. — Мне льстит твоя настойчивость. Эва вспыхнула. Вся — от корней волос до кончиков пальцев. Она отдёрнула руку так резко, будто обожглась, и сделала шаг назад, чувствуя, как жар заливает щёки. — Ещё чего, — фыркнула она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно. — Я просто... задумалась. Аш усмехнулся — тихо, низко, с явным удовольствием. — Конечно-конечно, — протянул он, и в голосе сквозило откровенное веселье. — Ты всегда задумываешься, когда смотришь на чьи-то руки? Или только на мои? Эва почувствовала, как жар заливает щёки ещё сильнее. Она открыла рот, чтобы огрызнуться — привычно, как училась годами, — но Аш уже отвернулся и зашагал вперёд. — Идём, — бросил он через плечо. — Я не планирую торчать здесь до утра. Эва моргнула. Смотрела на его широкую спину, на красные волосы, развевающиеся на ветру, и не могла заставить себя сдвинуться с места. — Куда? — спросила она, и голос прозвучал хрипло. Аш остановился, обернулся через плечо. Факел у входа отбрасывал на его лицо танцующие тени, делая его похожим на древнего, жестокого бога. — Ко мне, — сказал он, и это прозвучало так просто, так естественно, как будто она всегда принадлежала ему. — Я не оставлю тебя здесь. Твой отец уже наверняка в ярости, а Амен... — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то тёмное, опасное. — Амен, думаю, сейчас пытается вспомнить, как дышать. — Я не могу просто так уехать с тобой, — сказала она, делая шаг вперёд. — Мой отец... — Твой отец продал тебя за мешок золота, — перебил Аш, и в его голосе не было злости — только холодная, спокойная констатация факта. — Ему плевать на тебя. Ему важно только то, что он получит взамен. А я дам ему больше, чем Амен. Гораздо больше. — Но как ты... — Потом, Эва. Аш развернулся и зашагал вниз по мраморным ступеням, показывая этим, что разговор окончен. Они спустились вниз и холодный ночной воздух, пропитанный туманом и запахом мокрого камня, обжигал лёгкие, прогоняя душный аромат бального зала. Где-то вдалеке цокали копыта по булыжной мостовой, и этот звук казался Эве единственным реальным в этом безумном мире. Они завернули за угол дворца, туда, где факелы горели реже, а тени становились гуще. И тут Эва заметила их — трое, четверо мужчин в тёмных плащах, стоящих неподвижно у стены. Они не были похожи на стражу герцога. В их позах чувствовалась опасная, сдержанная сила, а взгляды, которые они бросили на приближающегося Аша, были полны молчаливого, готового к действию уважения. Внутри что-то напряглось — не страх, скорее настороженность. — Твои люди? — спросила она, и голос прозвучал тише, чем она хотела. Аш обернулся. В полумраке его глаза горели тем самым красноватым огнём, и он усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Не волнуйся, милая, — произнёс он, и его голос, низкий и бархатистый, обволок её, как тёплый шёлк. — Они даже дышать в твою сторону не посмеют без моего разрешения. Эва почувствовала, как по спине пробежал холодок — странная смесь тревоги и возбуждения. В его голосе звучала такая абсолютная уверенность, что любой другой показался бы высокомерным до неприличия. Но в нём это было естественным, как дыхание. Один из мужчин отделился от других и шагнул вперёд. Он был высок — почти одного роста с Ашем, — широкоплечий, с резкими чертами лица и глубоким шрамом, пересекавшим левую бровь. Его глаза, цвета тёмного янтаря, внимательно и цепко осмотрели Эву с ног до головы, но в этом взгляде не было ничего неприличного — только профессиональная оценка и настороженность. Он остановился в нескольких шагах от них, коротко поклонился Ашу. — Мой господин, — голос его был низким и хриплым, как у человека, привыкшего отдавать приказы на поле боя. — Всё прошло гладко? Аш усмехнулся — той усмешкой, от которой у Эвы внутри всё переворачивалось. Он чуть склонил голову, кивая в её сторону. — Как видишь, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая уверенная, собственническая нотка, от которой у неё всё внутри сжималось. — Она здесь. Живая, невредимая. Моя. Эва открыла рот, чтобы возмутиться — «Я не твоя!» — но Аш не дал ей сказать ни слова. Его рука скользнула по её спине, обхватила за талию и с силой, мягкой, но непреклонной, притянула её спиной к своей груди. Она оказалась прижата к нему всем корпусом — его тепло, его запах, его мощь накрыли её, лишая воли и воздуха. Его руки легли на её талию, пальцы начали медленно, почти невесомо поглаживать ткань платья и это движение отозвалось в ней мурашками и горячим узлом где-то внизу живота. Она чувствовала, как его грудь вздымается за её спиной, как его дыхание касается её волос. Её тело отозвалось на эту близость предательским жаром, который разливался от его пальцев, прожигающих ткань платья. Она ненавидела себя за эту реакцию — но ничего не могла с собой поделать. — Аш, — прошептала она, пытаясь высвободиться, но его руки только сжались крепче, не давая ей сдвинуться ни на дюйм. Аш же, казалось, не замечал её попыток. Он смотрел на Деймоса, и в его взгляде читалось откровенное удовлетворение. — Деймос, — сказал он, всё ещё не отпуская её, и она почувствовала, как его пальцы чуть погладили её бок, — это Эвтида, моя будущая жена. Деймос кивнул, коротко и без лишних слов. Его взгляд скользнул по Эве ещё раз, теперь уже с чем-то вроде понимания. — Приятно познакомиться, миледи. — произнёс он, и в его голосе не было насмешки. Эва не ответила. Она всё ещё чувствовала его пальцы на своей талии, всё ещё горела от его близости. Она попыталась сделать шаг вперёд, высвободиться из его хватки, но Аш только притянул её ближе, его рука легла на её живот, прижимая к себе ещё плотнее. — Аш, — сказала она, и голос её дрогнул, — отпусти меня. — Зачем? — его голос прозвучал прямо у её уха, и она почувствовала, как его дыхание щекочет кожу. — Мне нравится, как ты прижимаешься ко мне. Поэтому — побудь хорошей девочкой и не двигайся. — прошептал он, и в его голосе послышалась усмешка. Эва замерла. Его слова, его голос, его запах — всё это лишало её способности мыслить здраво. Она чувствовала, как его пальцы на её животе начали медленно, почти лениво поглаживать ткань платья, и каждый его жест посылал по её телу волну электрических импульсов. Деймос, стоявший в нескольких шагах, коротко кашлянул, привлекая внимание. Его янтарные глаза скользнули по фигуре Аша, затем по Эве, и он чуть склонил голову. — Мой господин, — произнёс он, и в голосе его послышалась профессиональная сдержанность, — мы встретимся в особняке. Я проверю, чтобы всё было готово к вашему прибытию. Он коротко кивнул остальным мужчинам в тёмных плащах — те бесшумно, как тени, двинулись к своим лошадям, стоявшим в тени деревьев. Эва заметила, как они вскочили в сёдла с лёгкостью, выдававшей многолетнюю привычку. Ни одного лишнего движения, ни одного звука — только глухой стук копыт по мокрой брусчатке, когда они один за другим растворялись в туманной ночи. Деймос задержался на мгновение. Его взгляд снова встретился с глазами Аша — в этом обмене не было слов, но было что-то большее: молчаливое понимание, проверенное годами. Затем, развернув коня, исчез в тумане. Тишина опустилась на площадь, тяжёлая и густая, как молоко. Эва стояла, прижатая к груди Аша, и чувствовала, как его пальцы продолжают поглаживать её талию — медленно, собственнически, будто он изучал контуры её тела через ткань платья. — Отпусти, — повторила она, и в этот раз голос прозвучал твёрже. Она упёрлась ладонями в его руки, пытаясь разомкнуть их хватку. — Я сказала — отпусти! Аш выдохнул — тихо, почти раздражённо, но руки разжал. Эва шагнула вперёд, высвобождаясь из его объятий, и развернулась к нему лицом, чувствуя, как холодный ночной воздух обжигает кожу там, где только что было его тепло. Пустота, оставшаяся после его рук, казалась почти физической. Она смотрела на него, пытаясь отдышаться, пытаясь собрать мысли, которые разбегались, как испуганные птицы. Его лицо было в тени, но глаза — эти проклятые глаза — горели в темноте, прожигая её насквозь. Он указал куда-то в сторону, туда, где в тумане смутно виднелся чёрный силуэт его вороного жеребца. Он стоял неподвижно, как изваяние, и терпеливо ждал своего хозяина. — Мы поедем на нём, — сказал Аш, и это не было предложением. — Так быстрее. Кареты я не люблю. Эва почувствовала, как внутри всё сжалось от воспоминаний. Та ночь. Его руки на её талии. Его грудь, прижатая к её спине. Его дыхание на её шее. — Нет, — сказала она, отступая на шаг. — Я не поеду с тобой опять на одной лошади. Аш наклонил голову, и красные пряди упали ему на лицо. — Эва, — произнёс он, и в его голосе появилась та самая ленивая, насмешливая нотка, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Ты же умная девочка. Не создавай проблем. — Я не создаю проблем. Я просто отказываюсь ехать с тобой на одной лошади. Это неприлично. Аш усмехнулся и сделал шаг к ней. Эва инстинктивно отступила — но упёрлась спиной в холодную каменную колонну крыльца. — Неприлично? — переспросил он, и в его голосе послышалось откровенное веселье. — Эвтида, дорогая, ты только что согласилась выйти за меня замуж. Прямо там, в колоннаде. Или ты уже забыла? Эва открыла рот, чтобы возразить — и закрыла его, потому что слова застряли где-то в горле. Она помнила. Она помнила каждое его слово, каждое прикосновение, каждую секунду, когда его пальцы лежали на её подбородке, а глаза горели дьявольским огнём. — Это... — начала она, но он уже не слушал. Аш шагнул к ней, и его рука легла на её локоть — жёстко, но не грубо. Не спрашивая разрешения, он развернул её и повёл к жеребцу, который терпеливо ждал у края площади. Конь вскинул голову, фыркнул, но не двинулся с места. — Хватит разговоров, — бросил Аш через плечо. — Время позднее, и я не собираюсь торчать здесь до рассвета, обсуждая приличия. И прежде чем она успела что-то сказать, он подхватил её за талию — легко, будто она ничего не весила — и посадил в седло. Эва вскрикнула от неожиданности, вцепившись в гриву коня. — Перекинь ногу, — сказал он, и в голосе его не было вопроса. Эва сделала, как он сказал — перекинула ногу через круп коня, чувствуя, как под ней напряглись мощные мышцы жеребца. — Умница, — произнёс он, и в этом слове было столько снисходительного одобрения, что ей захотелось его ударить. В следующее мгновение он уже был в седле — позади неё. Его грудь прижалась к её спине, руки обхватили её с двух сторон, взяли поводья. Он был везде — её окружало его тепло, его запах, его присутствие, огромное, всепоглощающее. Они тронулись, и конь пошёл спокойной рысью, удаляясь от дворца. Эва сидела, выпрямив спину, стараясь не касаться его больше, чем необходимо. Но это было невозможно. Его дыхание касалось её шеи, его руки лежали по бокам, и каждая кочка, каждый шаг коня заставлял её качаться назад, в его объятия. Они проехали уже несколько улиц, когда Эва почувствовала, как внутри поднимается паника. — Принцесса, — произнёс он, и его голос прозвучал прямо у её уха. — Ты слишком напряжена. Расслабься. — Я не могу расслабиться, — выдохнула она, чувствуя, как его рука легла на её талию. Она пыталась держаться прямо, не прикасаться к нему больше, чем необходимо. — Что я наделала... — прошептала она, и слова вырвались из груди вместе с выдохом. — Мой отец... он убьёт меня, когда узнает. Или Амен. Или оба. Слова полились потоком, срываясь с губ, как вода через прорванную плотину. — Он искалечит меня. Или отдаст приказ. У него есть люди. Он сильный. А мой отец... мой отец не станет меня защищать. Он сам продал меня. Он будет зол из-за того, что я испортила его планы. Я… — Эва. Голос Аша перебил её — не грубо, но твёрдо, так, что она замолчала на полуслове. Его пальцы на её талии сжались, притягивая её ближе к себе, и она почувствовала, как его грудь прижалась к её спине. — Ты боишься, — сказал он, и это не было вопросом. — Но не того, что я сделаю с тобой. Ты боишься того, что уже произошло. Что ты выбрала меня. Что ты сама, по своей воле, сделала этот шаг. И теперь тебе страшно, что ты ошиблась. Эва вздрогнула. Она хотела возразить, сказать, что он не прав, что она не выбирала — её загнали в угол, вынудили, приперли к стене. Но слова застряли в горле, потому что глубоко внутри, в той части души, которую она сама боялась признавать, она знала — он прав. — Но теперь у тебя есть я, — сказал он, и в его голосе появилась та самая сталь — абсолютная, непоколебимая, от которой у неё внутри всё сжималось. — И я не позволю никому причинить тебе боль. Твой отец... — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное, опасное, — твой отец сполна ответит за то, что делал с тобой. Эва замерла. Сердце пропустило удар. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, и голос её был тише шёпота. — То, что слышала, — ответил он ровно, но в этой ровности чувствовалась скрытая сила. Эва почувствовала, как по спине пробежал холодок — не от страха, от странного облегчения, смешанного с ужасом. — Ты убьёшь его? — спросила она. Аш наклонился ближе, так что его губы почти коснулись её уха. — Я не обещаю, что он останется жив, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Но я обещаю, что он будет страдать. Долго. И сильно. Эва сглотнула. Воздух вокруг стал гуще, тяжелее. Она чувствовала его дыхание на своей шее, его пальцы на своей талии, его присутствие — огромное, всепоглощающее, не оставляющее ни малейшего пространства для сомнений. — Кто ты? — прошептала она наконец, и голос её сорвался, предательски дрогнув. — Ты сказал, что расскажешь. Когда придёт время. Но я не могу ждать. Я не могу быть с человеком, которого не знаю. Тишина повисла между ними — тягучая, как мёд, и такая же тёмная. Конь мерно перебирал копытами по мокрой брусчатке, туман клубился вокруг них, скрывая очертания домов, превращая Верону в призрачный город. Эва чувствовала, как его руки лежат по обе стороны от её тела, как его дыхание — ровное, спокойное — касается её виска. — Хорошо, принцесса, — произнёс он наконец, и в его голосе послышалась та самая ленивая, насмешливая нотка, которая сводила её с ума. — Раз ты так хочешь знать, давай договоримся: ты узнаешь всё на нашей свадьбе. Эва резко обернулась — насколько позволяло пространство в седле. Запрокинула голову, чтобы видеть его лицо. — На свадьбе? — переспросила она, чувствуя, как внутри закипает злость. — Ты хочешь сказать, что я должна выйти за тебя замуж, не зная, кто ты на самом деле? — Ну, — Аш усмехнулся, и она почувствовала эту усмешку кожей затылка, — я тебе уже кое-что рассказал. Ты знаешь моё имя. Знаешь, что у меня есть деньги и влияние. Знаешь, что я умею держать слово. — Он чуть наклонил голову, его губы почти коснулись её уха, и от этого прикосновения по всему телу пробежала дрожь. — И знаешь, что я хочу тебя. Разве этого недостаточно? — Недостаточно, — выдохнула она, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Я не могу выйти замуж за человека, которого не знаю. Аш тихо рассмеялся — низко, с хрипотцой, и этот звук прокатился по позвоночнику Эвы горячей волной. — Не можешь? — его голос стал тише, почти ласковым, и от этого ласковости внутри всё перевернулось. — А я думал, что ты уже поняла, принцесса. Ты не можешь только одного — не быть моей. Всё остальное — детали. — Детали? — переспросила Эва, и в голосе её прорезалась колючая насмешка. — Боже, Аш, у тебя самомнение размером с это королевство. Он рассмеялся — по-настоящему, низко и хрипло, и этот звук прокатился по её позвоночнику, оставляя за собой шлейф мурашек. — Моя девочка, — выдохнул он, прижимая её ближе, так что она почувствовала, как его грудь вибрирует от смеха, — ты даже не представляешь, насколько права. Он прижал её к себе крепче, и конь под ними ускорил шаг. Туман становился всё гуще, и Эва перестала различать дорогу. Только чувствовала его тепло, его запах, его присутствие. И почему-то, несмотря на всё, — верила ему.

***

Прошёл, наверное, час. Может быть, больше. Время словно растеклось, потеряло свою привычную остроту, превратилось в тягучую, вязкую субстанцию, в которой не было ни начала, ни конца. Эва перестала различать улицы, по которым они проезжали, — туман скрывал очертания домов, делая Верону призрачным, нереальным городом. Она видела только мелькающие тени, редкие огни в окнах и чувствовала за спиной его дыхание — ровное, тёплое, почти гипнотическое. Она устала. Ныла нога, которую она всё ещё берегла после падения. Горели глаза от недосыпа и напряжения. Всё тело гудело от бесконечной тряски в седле. Но она не жаловалась. Четыре года она училась не жаловаться, даже когда хотелось кричать. Конь замедлил шаг, и Эва подняла голову. Особняк вырос из тумана, как видение — огромный, тёмный, величественный. Он стоял на холме, окружённый высокой кованой оградой с позолоченными пиками, и казался вырезанным из ночи и мрамора. Три этажа, множество окон, узких и высоких. Фасад украшали колонны — строгие, без излишеств, и широкие ступени, ведущие к массивным дверям. Эва невольно задержала дыхание. Даже в отцовском поместье не было такой роскоши. Там всё было тяжеловесным, громоздким, кричащим о богатстве. Здесь же богатство чувствовалось в каждой линии, в каждой детали — сдержанное, не нуждающееся в доказательствах. — Нравится? — голос Аша прозвучал тихо, почти интимно, и она почувствовала, как его дыхание коснулось её виска. — Он... огромный, — выдохнула Эва. — Не жалуюсь, — усмехнулся он, и в этой усмешке было столько самодовольства, что ей захотелось его ущипнуть. — Добро пожаловать в мой дом, принцесса. Аш спешился первым и, не спрашивая её согласия, снял с седла. Его руки обхватили её талию, и на мгновение она снова оказалась прижата к нему. А потом он поставил её на землю, и холодный ночной воздух ворвался между ними, возвращая способность дышать. Эва сделала шаг назад, поправляя платье, и подняла взгляд на особняк. Он возвышался над ними, тёмный и молчаливый, и в его величии чувствовалось что-то древнее, почти пугающее. — Ты давно здесь живёшь? — спросила она, и голос её прозвучал тише, чем хотелось бы. — Достаточно, — уклончиво ответил Аш, направляясь к дверям. — Идём. Он толкнул массивную дверь, и она открылась без единого скрипа. Эва шагнула внутрь — и замерла. Вестибюль был огромным. Мраморный пол, чёрный с золотыми прожилками, отражал свет единственного канделябра, который горел на высоком столике у стены. Стены — тёмные, обшитые деревом, с резными панелями, изображавшими сцены охоты. Лестница, широкая, с коваными перилами, поднималась на второй этаж, теряясь в полумраке. В воздухе пахло воском, старым деревом и чем-то ещё — едва уловимым, пряным, как запах дальней дороги. — Здесь... — Эва запнулась, подбирая слова. — Здесь очень красиво. — Я рад, что тебе нравится, — сказал он, и в голосе его не было привычной насмешки. Только спокойная, уверенная теплота. — Пойдём. Он повёл её по лестнице. Ступени мягко скрипели под ногами, и этот звук казался единственным живым в этой мраморной тишине. На втором этаже было так же темно, как и внизу, но Аш уверенно двигался по коридору, и Эва следовала за ним, не задавая вопросов. Коридор был длинным, с высокими потолками и множеством дверей по обе стороны. На стенах висели картины — портреты людей, которых она не знала, пейзажи, батальные сцены. Пол был устлан толстым ковром, приглушающим шаги. Где-то вдалеке тикали часы — мерно, спокойно, как сердцебиение этого огромного дома. Аш остановился у одной из дверей, повернулся к ней, и в его глазах заплясали тени от единственной свечи, горевшей на стене. — Это твоя комната, — сказал он, кивая на дверь. Эва замерла перед дверью, разглядывая резные узоры на тёмном дереве. Комната, которую он ей выделил, находилась в конце длинного коридора, в самом тихом крыле особняка. Она чувствовала себя чужой в этом огромном доме, но внутри разрасталось любопытство. — А где твоя? — спросила она, поворачиваясь к нему. Вопрос вырвался раньше, чем она успела подумать, и Эва тут же пожалела об этом, когда увидела, как его губы изогнулись в той самой усмешке. Аш наклонил голову, и красные пряди упали на лицо, скрывая один глаз. Он медленно перевёл взгляд на дверь в конце коридора — последнюю, самую массивную, с резными узорами и тёмной бронзовой ручкой. — Смотрю, тебе уже не терпится заглянуть в мою спальню, принцесса, — произнёс он, и в голосе его послышалась ленивая, насмешливая нотка. — Не волнуйся, после свадьбы ты будешь там каждую ночь. Эва вспыхнула. Жар залил щёки, и она была благодарна полумраку коридора, скрывающему её смущение. — Хорошая шутка, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно и колко. — Я просто хотела знать, где ты находишься, чтобы случайно не наткнуться на тебя ночью. Он сделал шаг к ней, усмехнувшись, и она инстинктивно отступила — но упёрлась спиной в стену коридора. — Боишься наткнуться на меня ночью? — переспросил он, и его голос упал до хриплого шёпота, от которого по спине побежали мурашки. — А я-то думал, ты уже привыкла, милая. Мы ведь столько раз встречались в темноте. Эва сглотнула. Его лицо было так близко, что она видела каждую тень на его резких скулах, каждую искру в его глазах. От него пахло ночью, туманом и чем-то пряным, тёплым — тем же, что и в ту первую встречу. Её дыхание сбилось. — Ты меня принуждал. Разве у меня был выбор? — выдохнула она, чувствуя, как его пальцы коснулись её подбородка — легко, почти невесомо. От этого прикосновения по телу пробежала дрожь. — Тем не менее, — его палец скользнул по её скуле, оставляя за собой огненный след. — Ты здесь. По своей воле. Ты не убежала, когда я отвёл тебя от дворца. Ты не попросила отвезти тебя домой. Эва хотела возразить — сказать, что у неё не было сил, что она устала, что он не оставил бы ей выбора даже если бы она попросила. Но слова застряли в горле, потому что он был прав. Она не убежала. Она не попросила отвезти её домой. Она просто сидела в седле и чувствовала его тепло за спиной — и впервые за долгие годы ей не хотелось быть где-то ещё. — Я... — начала она, но он прервал её, коснувшись пальцами её губ. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него у неё перехватило дыхание. — Сладких снов, Эвтида, — сказал он, и его голос стал тише, мягче, хотя в нём всё ещё чувствовалась та самая властная, собственническая нотка. — Завтра будет долгий день. Он отстранился — медленно, нехотя, словно ему самому стоило усилий оторваться от неё. Эва выдохнула, и воздух, который она задерживала, вырвался из лёгких горячим потоком. Аш сделал шаг назад, потом второй, и на его губах заиграла ленивая, хищная усмешка. Он развернулся и направился к двери в конце коридора, не оборачиваясь. — Если передумаешь, — бросил он через плечо, — моя дверь не заперта. Эва стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в полумраке. Сердце колотилось где-то в горле, губы всё ещё горели от его прикосновения, и в груди разливалось что-то тёплое, тягучее, опасное. «Что со мной происходит?» Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить дыхание, и только после этого повернулась к двери, которую он указал как её комнату. Ручка была холодной, тяжёлой, с резным узором в виде переплетённых ветвей. Эва нажала — и дверь мягко, без скрипа, открылась. Комната оказалась просторной — гораздо больше, чем её спальня в отцовском доме. Высокий потолок с лепниной, огромное окно в пол, выходящее в сад, тяжёлые портьеры из тёмно-синего бархата. Стены были обиты шёлковыми обоями с серебряным узором, и в полумраке, при свете единственной свечи, они мерцали, как ночное небо. У дальней стены стояла широкая кровать — с балдахином, с тяжёлым пологом, который можно было задернуть, создавая укромный мир внутри. Постельное бельё — шёлковое, бледно-голубое, с вышитыми серебряными нитями узорами. На тумбочке горела свеча в серебряном подсвечнике, и её свет танцевал на стенах, делая комнату почти волшебной. Эва перевела взгляд на шкаф — массивный, резной, из тёмного дерева. Она подошла к нему, открыла дверцы, и замерла. Внутри висели платья. Не одно — много. Шёлк, бархат, парча. Тёплые тона — изумрудный, бордовый, глубокий синий. Не те, что выбирал отец, — простые, скучные, созданные, чтобы скрывать, а не показывать. Эти платья были красивыми. Дорогими. Созданными для того, чтобы ими восхищались. Эва провела пальцами по ткани — шёлк струился под пальцами, мягкий, прохладный, живой. Её дыхание перехватило. «Он подготовил всё это заранее». Мысль пришла сама собой, и от неё внутри разлилось что-то тёплое и пугающее одновременно. Он знал, что она согласится. Он был уверен. Или просто не допускал другого исхода. На кресле, стоявшем у кровати, лежала ночная сорочка — тонкий лён, кремового цвета, с вышитыми у ворота мелкими цветами. Эва подошла ближе, провела пальцами по ткани, чувствуя мягкость и прохладу шёлка. На мгновение она задержалась у кресла, смотря на сорочку, а затем, вздохнув, взяла её и сняла платье. Ночная сорочка оказалась по фигуре. Она задула свечу на тумбочке и забралась в кровать. Шёлк был прохладным, гладким, пахнущим лавандой и чем-то ещё — едва уловимым. Эва закрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается на неё тяжёлым, тёплым одеялом. Она уже почти провалилась в сон, когда за окном громыхнуло. Эва вздрогнула, открывая глаза. В темноте комнаты ничего не было видно — только смутные очертания мебели и серебряный свет луны, пробивающийся сквозь щели в шторах. Она прислушалась. Тишина. И снова — гром. Глухой, раскатистый, приближающийся. Эва почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто, испуганно. «Нет, только не сейчас». Она прижала одеяло к груди, вцепившись в него пальцами. За окном начиналась гроза — первые капли дождя застучали по стеклу, сначала редко, потом всё чаще, превращаясь в сплошной шум. Ветер завыл в щелях, заставив ставни жалобно скрипнуть. Эва зажмурилась, чувствуя, как внутри поднимается паника — та самая, детская, которую она не могла контролировать, сколько бы лет ни прошло. Она ненавидела грозы. Ненавидела этот звук, который напоминал ей о той ночи, когда отец запер её в чулане. Она была маленькой — может быть, шесть, может быть, семь. Она не помнила точно, за что он наказал её. Может быть, она разбила чашку. Может быть, слишком громко смеялась. Но она помнила, как дверь захлопнулась, как задвижка щёлкнула, и как она осталась одна в темноте, где пахло сыростью и мышами. А потом началась гроза. Самая сильная, какую она когда-либо видела. Молнии били прямо над головой, освещая чулан белым, ослепительным светом, и каждый удар грома отдавался в её маленьком теле дрожью. Она кричала. Звала мать. Но никто не пришёл. Только Мэри, наутро, когда гроза стихла, нашла её в углу, сжавшуюся в комок, с красными от слёз глазами. С тех пор Эва боялась гроз. Не показывала, но когда мир за окном взрывался белым светом и раскатистым грохотом, внутри неё всё сжималось. Громыхнуло снова — на этот раз ближе, так что стекла задрожали. Эва вскочила с кровати, чувствуя, как сердце колотится в груди, как дрожат руки. Она стояла посреди комнаты в одной ночной сорочке, в темноте, и пыталась дышать. «Ты справишься. Ты справишься. Ты уже взрослая. Это просто гроза. Просто...» Молния разрезала небо за окном, и на мгновение комната залилась белым светом. Эва зажмурилась, сжимая кулаки, и почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Она не могла остаться здесь. Не могла сидеть в этой красивой, просторной комнате и слушать, как гром разрывает небо. Она должна была быть с кем-то. С кем угодно. Просто чтобы не быть одной. Не думая, не позволяя себе передумать, она встала с кровати, шагнула к двери. Эва выскользнула из комнаты, ступая босиком по холодному полу коридора. В темноте, при свете молний, которые то и дело вспыхивали за окнами, она добралась до двери в конце коридора — последней, самой массивной, с резными узорами и тёмной бронзовой ручкой. Она постучала. Дверь открылась почти сразу, словно он ждал её. Аш стоял на пороге, и в полумраке его фигура казалась огромной — тёмный силуэт на фоне комнаты, освещённой только свечами. На нём были только лёгкие штаны для сна, низко сидящие на бёдрах. Его торс был обнажён — широкие плечи, мощная грудь, твёрдые мышцы живота, на которых играли тени от свечей. Эва замерла, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Она смотрела на него, и слова застряли где-то в горле, потому что она не знала, куда деть глаза. Его тело было слишком... реальным. Слишком живым. Слишком мужским. Аш стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на неё с той самой ленивой, насмешливой улыбкой. Его глаза скользнули по её ночной сорочке, по её босым ногам, по её растрёпанным волосам — и в их глубине вспыхнул тот самый красноватый огонь, опасный и завораживающий. — Ну надо же, — произнёс он, и его голос был низким, чуть хриплым, будто он только что проснулся. — Не думал, что ты передумаешь так быстро. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько самодовольства, что Эва захотела провалиться сквозь землю. — Я уже начинаю думать, что ты влюбилась в меня, принцесса. — Что? — Эва возмущённо вскинула голову, и весь жар, который только что заливал её щёки, превратился в праведное негодование. — Я не... — она запнулась, чувствуя, как слова путаются в языке. — Я просто... можно я побуду с тобой? — выпалила она, и голос её сорвался, предательски дрогнув. — Пока гроза не закончится. Аш смотрел на неё, и в его взгляде что-то изменилось. Он видел её испуганной — впервые за всё время их знакомства. Даже когда она упала с лошади, даже когда он угрожал ей, она была гордой, упрямой, дерзкой. А сейчас она стояла перед ним, дрожащая, со слезами на ресницах, и внутри него что-то перевернулось — что-то тёплое, острое, почти болезненное. Он быстро отогнал это чувство, спрятал его глубоко внутри, за маской ленивой насмешки. — Такая взрослая девочка, — протянул он, и в его голосе появилась снисходительная нотка, от которой внутри всё кипело, — а боишься грозы. — Ладно, — сказала она, и голос её дрогнул. — Я зря пришла. Она развернулась, чтобы уйти, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — от унижения, от страха, от того, что она снова оказалась одна в этой проклятой ночи. Но не успела она сделать и шага, как его рука схватила её за локоть и развернула обратно. — Стой, — сказал он, и в его голосе появились стальные нотки, не терпящие возражений. Его пальцы сжались на её локте — не больно, но достаточно крепко, чтобы она поняла: спорить бесполезно. Аш шагнул в сторону, открывая проход в комнату, и жестом пригласил её войти. — Заходи, — сказал он, и в голосе его не было привычной насмешки. Только сталь, не терпящая возражений. Эва колебалась секунду, стоя на пороге. Молния разрезала небо за окном, и на мгновение комната залилась белым светом, высветив его фигуру — мощную, обнажённую по пояс, с игрой теней на мышцах. Она сглотнула и шагнула внутрь. Комната была огромной. В центре — широкая кровать с тёмным балдахином, тяжёлые портьеры на окнах, массивный камин, в котором догорали угли, отбрасывая тёплый, уютный свет на стены, обитые тёмно-бордовым шёлком. Эва остановилась у камина, чувствуя, как жар от углей касается её обнажённых ног. Она стояла босиком на толстом ковре, в тонкой ночной сорочке, и чувствовала себя до неприличия уязвимой. Аш закрыл дверь — беззвучно, одним движением, — и подошёл к ней. Остановился в нескольких шагах, не приближаясь, но его присутствие заполняло всё пространство, делая воздух густым и тяжёлым. — Ложись, — сказал он, и это было не предложением, а приказом. Эва резко обернулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я не буду с тобой спать, — выпалила она, и голос её дрогнул, выдавая страх. — Успокойся, принцесса, — его голос стал ниже, а губы расплылись в привычной ухмылке. — Я не собираюсь тебя трогать. По крайней мере, сегодня. Он подошёл к кровати и откинул одеяло. Эва стояла неподвижно, вцепившись пальцами в подол сорочки. Внутри неё боролись страх и гордость — и гордость проигрывала, потому что за окном снова громыхнуло, и она вздрогнула всем телом. — Ну же, — его голос смягчился, хотя в нём всё ещё чувствовалась та самая властная нотка. — Я не кусаюсь. — Пауза. — Пока. Она ненавидела себя за то, что сделала шаг вперёд. Потом второй. Добралась до кровати, села на край, чувствуя, как её пальцы дрожат. Медленно, не глядя на него, она забралась под одеяло, отодвинувшись от края. Аш усмехнулся, глядя на неё, но ничего не сказал. Он просто сел рядом — на край кровати, спиной к ней, обнажённый торс поблёскивал в свете камина. Между ними оставалось расстояние, но его близость ощущалась как физическое давление. — Это смешно, правда? — тихо сказала Эва, глядя на его широкую спину. — Взрослая девушка, а боится какой-то грозы. Она говорила, чтобы заполнить тишину, чтобы отвлечься от того, как сильно билось её сердце. — Смешно, — согласился он, не оборачиваясь. — Но есть причина. И я хочу её услышать. Эва замолчала. За окном снова громыхнуло, и она сжала одеяло в кулаках, чувствуя, как дрожит всё тело. — Когда я была маленькой, — начала она, и голос её стал тише, почти шёпотом, — отец не бил меня. Не так, как сейчас. Но если я делала что-то не так — мог запереть меня в чулане. На всю ночь. И однажды... Она замолчала, чувствуя, как внутри всё сжимается от воспоминаний. Молния осветила комнату, и она вздрогнула, инстинктивно прижимая одеяло к груди. — Однажды он запер меня, — продолжила она, и голос её сорвался, — и началась гроза. Самая сильная, какую я когда-либо видела. Молнии били прямо над домом, гром гремел так, что стены дрожали. Я кричала. Звала его. Но никто так и не пришёл… Тишина повисла в комнате — тягучая, тяжёлая, нарушаемая только звуками дождя за окном. Эва смотрела на Аша, чувствуя, как слёзы скатываются по щекам, и не могла остановить их. Аш молчал. Долго. Так долго, что Эва начала думать, не уснул ли он. Но потом он медленно повернулся к ней. Его лицо было в тени, но глаза — эти проклятые глаза — горели тем самым огнём, и она видела в нём что-то, чего раньше не замечала. Не насмешку. Не холод. Что-то тёмное, пугающее, похожее на ярость. — Твой отец заслуживает не просто смерти, — произнёс он наконец, и голос его был ровным, почти спокойным, но в этой ровности чувствовалась скрытая сталь. — Он заслуживает долгой, мучительной боли, прежде чем умереть. Эва вздрогнула, услышав его голос в тишине спальни, нарушаемой лишь завываниями ветра и шумом дождя. Что-то в том, как он это сказал, заставило воздух в комнате сгуститься, стать тяжелее, почти осязаемым. Она почувствовала, как в груди разливается противоречивое тепло — страх смешался с чем-то другим, от чего мышцы расслабились, а дыхание стало глубже. — Я… я не хочу его смерти, — прошептала она, и голос дрогнул, выдавая сомнение, что пряталось в сердце, словно колючка. — Я просто хочу… чтобы он больше никогда ко мне не прикасался. Аш замер. Его пальцы, лежавшие на краю кровати, едва заметно дрогнули — единственное движение, выдававшее бурю, которая, должно быть, бушевала внутри него. Он молчал ещё несколько мгновений, глядя на неё — на её тонкую фигуру под шёлковым одеялом, на её лицо, мокрое от слёз, на то, как она дрожит при каждом раскате грома. — Он больше не притронется к тебе, — сказал он, и в этом не было обещания. Это была констатация факта, приговор, вынесенный без права на обжалование. — Никогда. А пока, тебе нужно поспать. Эва закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатилась ещё одна слеза. Она не знала, верит ли ему — но внутри, глубоко, там, где пряталась та маленькая девочка, запертая в чулане, что-то дрогнуло. Что-то начало верить. За окном снова громыхнуло, но теперь звук показался ей не таким страшным. Она открыла глаза и посмотрела на него. Огонь камина отбрасывал тени на его тело, и она чувствовала, как внутри закипает странное, почти запретное желание — коснуться его. — А ты… — начала она, и голос её сорвался, — ты будешь спать? — Я буду сторожить свой замок. И спящую красавицу в нём. — ответил он, и его голос сочился ленивой усмешкой. Эва почувствовала, как внутри всё переворачивается от его слов. Она хотела сказать что-то колкое, как всегда, когда он её дразнил, но слова застряли в горле, потому что за окном снова вспыхнула молния, и она инстинктивно вцепилась в его локоть. Аш замер. Его мышцы под пальцами напряглись — на одно короткое, бесконечное мгновение. Его взгляд упал на её пальцы, вцепившиеся в его локоть, а потом поднялся к её лицу — к глазам, в которых всё ещё дрожали слёзы. — Ладно, — выдохнул он. — Иди сюда, принцесса. Голос его звучал странно — не привычно-насмешливо, а скорее устало, с каким-то неожиданным для него самого примирительным оттенком. Он откинулся на подушки, поднял правую руку, освобождая место у своего плеча. Эва замерла. Она хотела отказаться, хотела сказать, что она просто пришла, потому что испугалась, а теперь уже не страшно, и она вернётся в свою комнату. Но за окном громыхнуло. Эва вздрогнула, и в следующее мгновение она уже лежала рядом — прижавшись щекой к его плечу, чувствуя под собой твёрдую, горячую кожу его груди. Аш не шевельнулся. Его рука опустилась на её талию — медленно, почти осторожно, будто он проверял, не отпрянет ли она. Ткань ночной сорочки была тонкой, и она чувствовала каждое движение его пальцев через шёлк — тепло, тяжесть, абсолютную собственническую уверенность. Эва замерла, не дыша. Сердце колотилось где-то в горле, и она боялась, что он услышит этот бешеный стук. Он лежал неподвижно, и только его рука на её талии чуть сжималась в такт дыханию — ровному, глубокому, спокойному. Там, где его ладонь касалась её тела, кожа горела, и это жаркое, властное прикосновение разливалось по всему телу, снимая напряжение, унося страх, оставляя только сбивчивое дыхание и странное, почти забытое чувство безопасности. — Закрой глаза, — произнёс он, и голос его прозвучал низко, почти сонно. Эва послушалась. Пальцы, всё ещё сжимавшие край одеяла, медленно разжались. Сон уже накрывал её тёплой, мягкой волной, унося куда-то далеко, где не было ни отца, ни Амена, ни страха. Только тени камина, только его дыхание рядом. — И не смей привыкать, — пробормотал он, и в его голосе снова появилась та самая ленивая усмешка, от которой у неё по позвоночнику побежали мурашки. — А то, чего доброго, начнёшь требовать, чтобы я каждую ночь тебя укачивал. Она не ответила. Она уже провалилась в сон, и её тело расслабилось, доверившись ему полностью, а его пальцы всё ещё лежали на её талии, тяжёлые и горячие. И где-то на границе сна она слышала, как шумит дождь за окном, как ветер завывает в щелях. Но теперь этот звук не пугал её. Потому что она была не одна.

***

А где-то далеко, в другом крыле Вероны, Амен стоял у окна своего особняка, глядя в ночное небо, и его пальцы сжимали подоконник так, что побелели костяшки. Его лицо было бледным — ещё бледнее обычного — а в глазах горела холодная ярость, смешанная со страхом, который он не мог подавить. — Аш, — прошептал он в пустоту, и это имя прозвучало как проклятие. — Я выясню, кто ты. И когда я узнаю — ты заплатишь за всё.