Часть 3

Три дня спустя. Вечер. Эва сидела на подоконнике в своей комнате, прижав колени к груди и глядя в тёмное окно. Туман снова спустился на Верону — густой, молочный, он обволакивал уличные фонари, превращая их в размытые пятна света. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался единственным живым в целом мире. Она не спала. Не ела. Не читала. Она думала. О проклятой заброшенной часовне. О фонаре, отбрасывающем танцующие тени. О красных волосах, развевающихся на ветру. О том, как его пальцы лежали на её подбородке — жёсткие, горячие, неумолимые. И о том, как он не поцеловал её. Эва сжала челюсть так сильно, что зубы заныли. Стыд — горячий, едкий — снова поднялся из груди, заливая щёки краской даже сейчас, спустя три дня. Она была готова. Она ждала. Она закрыла глаза, как последняя дура, как героиня дешёвого любовного романа, и приготовилась растаять в его объятиях. А он просто стоял и смотрел. С этой своей усмешкой. С этой холодной, насмешливой властью, от которой хотелось то ли разрыдаться, то ли разбить ему лицо. «Чего ждала, принцесса?» Эва вцепилась пальцами в подол платья, чувствуя, как ногти впиваются в ткань. Нога, всё ещё побаливающая после падения, заныла в ответ на напряжение. — Козёл, — прошептала она в пустоту. — Самодовольный, высокомерный... Слова застряли в горле, потому что даже сейчас, даже в одиночестве своей комнаты, она не могла заставить себя назвать его по-настоящему плохим. Он шантажировал её. Угрожал Ливию. Держал её свободу на кончиках пальцев. Он был монстром — таким же, как отец, как Амен, как все мужчины в этом проклятом мире, которые считали, что имеют право распоряжаться её телом и жизнью. Но почему тогда при мысли о нём внутри разгоралось не только пламя ярости, но и что-то ещё? Что-то тёплое, липкое, запретное, что заставляло её сердце биться быстрее, а ладони — влажнеть? «Боже, что со мной происходит?» Она откинула голову назад, прислонившись затылком к холодному стеклу. Глаза закрылись сами собой. В темноте за веками снова всплыло его лицо — резкие скулы, горящие глаза, губы, изогнутые в этой вечной усмешке. Он унизил её. Точнее, она сама себя унизила — своей готовностью, своей податливостью, своей дурацкой, непрошенной, постыдной жаждой. «Чего я ждала? Поцелуя? От того, кто угрожает разрушить мою жизнь?» Эва стиснула зубы и ударила кулаком по подоконнику — несильно, просто чтобы боль перебила этот внутренний голос, который шептал: «Но он спас тебя. Он вернул лошадь. Он не причинил тебе вреда. Он…» — Заткнись, — прошептала она вслух, обращаясь к себе. — Просто заткнись. Через пару дней придёт письмо от Ливия. Он точно напишет — она верила в это, должна была верить, иначе сойдёт с ума. Они закончат подготовку, и она уедет. Навсегда. Подальше от отца, от Амена, от этого проклятого города. И от Аша. Эва открыла глаза и посмотрела в окно. Туман клубился, как живой, липкий, удушающий. «Я забуду его. Через месяц — забуду. Через год — даже имени не вспомню. Какой-то богатый выскочка с манией величия. Мало ли таких?» Она почти поверила в это. Почти. А потом случилось то, что заставило её сердце пропустить удар. Тень. В тумане, прямо за окном, мелькнуло что-то чёрное. Крупное. Живое. Эва вскинула голову, вглядываясь в молочную пелену. И через мгновение разглядела — силуэт, примостившийся на карнизе, всего в футе от стекла. Ворон. Огромный, чёрный, с маслянисто блестящими перьями. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел прямо на неё своими бусинками-глазами — тёмными, немигающими, умными. Эва замерла. В груди разлился холод — не от страха перед птицей, а от предчувствия. В клюве у ворона что-то белело. Маленький свёрток. Сложенный лист бумаги, перетянутый чёрной лентой. — Нет, — прошептала она, но непослушные пальцы уже потянулись к шпингалету. — Нет, нет, нет... Окно со скрипом открылось, впуская холодный, влажный воздух, пахнущий туманом и гниющими листьями. Ворон не взлетел. Он посмотрел на неё ещё секунду — оценивающе, почти насмешливо, как его хозяин — а потом шагнул внутрь. Просто шагнул. Перевалился через подоконник, каркнул — резко, гортанно — и выронил свёрток прямо на пол. После чего, не прощаясь, развернулся и исчез в тумане, растворившись так же быстро, как появился. Эва стояла, глядя на белый прямоугольник на тёмных досках. Лента — шёлковая, с бархатным отливом — вилась змеёй рядом. «Не открывай. Выброси. Сожги. Притворись, что ничего не было». Она наклонилась и подняла письмо дрожащими пальцами. Лента поддалась легко, почти нехотя, будто не хотела отпускать бумагу из своих объятий. Эва развернула лист — плотный, дорогой, с едва заметным тиснёным узором по краям. Тот же почерк. Размашистый. Мужской. Властный.

«Время вышло, Эвтида.

Ты всё ещё злишься? На то, как твоё тело реагирует на меня даже сейчас, когда ты читаешь эти строки?

Не важно. У тебя есть ответ. И я его услышу.

Завтра бал в честь возвращения королевского посольства. Твой отец повезёт тебя, даже не сомневайся — Амен будет там, и граф Эдвин не упустит этой возможности.

Я тоже буду. Не ищи меня — я найду тебя сам. И тогда ты дашь мне ответ. Но учти, что если мне он не понравится, то следующее послание получит уже твой отец.

Выбирай, принцесса.

Аш.»

Эва смотрела на бумагу, чувствуя, как внутри закипает — медленно, неумолимо, как лава перед извержением. Злость поднималась откуда-то из глубины. — Выбирай? — прошептала она, и голос её дрожал — от ярости, не от страха. — Выбирай, значит? Она сжала лист в кулаке, чувствуя, как плотная бумага мнётся, как острые края впиваются в кожу. — Да кто ты такой, чёрт возьми? — голос сорвался на шёпот, но в этом шёпоте было столько ненависти, сколько она не позволяла себе даже по отношению к отцу. Она разжала кулак, посмотрела на измятый лист — на буквы, которые издевательски чернели на дорогой бумаге. Рванула. Один раз — пополам. Второй — на четыре части. Третий — в клочья, в мелкие клочья, которые полетели на пол, как чёрные лепестки. — Нет у меня выбора, — прошептала она, глядя на обрывки. — Ты сам сказал. У меня никогда не было выбора. Ни с тобой, ни без тебя. Она стояла посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрела на разорванное письмо у своих ног. Гнев пульсировал в висках, смешиваясь с чем-то ещё — более липким, более тёмным, от чего хотелось кричать. Аш. Он будет там. В герцогском дворце, среди сотен гостей, под хрустальными люстрами, среди шёлка и бархата. Он будет смотреть на неё своими горящими глазами и ждать ответа. А она понятия не имела, что ответит. Эва закрыла лицо руками, чувствуя, как горят щёки, как бешено колотится сердце. Что этот человек делает с ней? Почему она не может просто выкинуть его из головы, как выкинула отца, как выкинула Амена, как выкинула всех, кто пытался её сломать? Почему он — единственный — заставляет её чувствовать себя не сломленной, а... Живой? — Хватит, — приказала она себе вслух, опуская руки. — Хватит думать о нём. Завтра важный день. Бал. Там будет Амен. Там будет отец. Там будет пол-Вероны. И ты должна выглядеть так, чтобы никто не заметил, как ты дрожишь. Эва подошла к постели, села на край, чувствуя, как тело наливается свинцовой усталостью. За окном всё так же клубился туман. Вороны больше не было. Только чёрная лента осталась на полу — единственное доказательство того, что это был не сон. Она легла, не раздеваясь, и уставилась в потолок, где плясали тени от догорающей свечи. «Завтра. Я увижу его завтра». И вместо страха, который должен был сковать её внутренности, в груди разгоралось что-то совсем другое. Нетерпение. Эва закрыла глаза и провалилась в беспокойный сон, полный красных волос, горящих глаз и поцелуя, который так и не случился.

***

Сет. Сет сидел в глубоком кресле у окна, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. В руке — бокал с тёмным вином, к которому он не притрагивался уже час. Комната позади него была роскошной — мраморный камин, тяжёлый дуб, шёлковые обои с золотым тиснением. Хрустальная люстра, потушенная, искрилась в отблесках одинокой свечи, стоявшей на столике рядом с развёрнутая карта Альдоры, которую он изучал перед тем, как мысли унесли его совсем в другое место. Эва. Чёрт возьми, она преследовала его повсюду. Стоило закрыть глаза — и он снова видел её в той проклятой часовне. Прижатая спиной к холодной колонне. Тёмно-зелёное платье, облегающее фигуру. Волосы, распущенные по плечам, — тяжёлые, тёмные, пахнущие чем-то сладким, цветами и дождём. И глаза — огромные, зелёные, с этим вызовом, который она даже не пыталась скрыть. Сет поставил бокал на подлокотник и провёл ладонью по лицу, чувствуя, как напряжены скулы. С каждым днём эта девчонка вгрызалась в него всё глубже. И это бесило. Он закрыл глаза, и воспоминание накрыло его с головой. Фонарь на полу, танцующие тени на стенах. Она прижата спиной к колонне, вся дрожит — но не от страха. Он чувствовал это. Чувствовал, как её пульс бьётся где-то на шее, как расширены зрачки, как быстро и прерывисто она дышит. Его пальцы на её подбородке. Кожа — шёлковая, горячая, живая. Сет помнил каждую деталь. Как её дыхание сбилось, когда он провёл большим пальцем по её нижней губе — там, где ещё не до конца зажила трещина. Как она замерла, перестав дышать. Как её ресницы дрогнули — и опустились. Она закрыла глаза. И в этот момент что-то внутри него оборвалось. Воспоминание ударило наотмашь — резко, с той же силой, с какой тогда, в часовне, его ударил этот жест. Сет сжал подлокотник кресла так, что дерево жалобно скрипнуло. Она ждала. Стояла, прижатая к холодной колонне, вся податливая и твёрдая одновременно — как натянутая тетива. Пахла дождём и чем-то сладким, от чего у него сводило челюсть. Он чувствовал её пульс под пальцами — частый, испуганный, возбуждённый. Её губы приоткрылись — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы он забыл, зачем вообще пришёл в эту часовню. «Поцелуй её». Голос в голове звучал не как просьба. Как приказ. Он наклонился ближе — сам не заметил как. Ещё дюйм. Ещё. Вдох — её дыхание смешалось с его. Он чувствовал, как кровь отливает от головы и уходит куда-то ниже, как тело требует прижать её к этой проклятой колонне ещё сильнее, задрать юбки, взять, оставить метки, чтобы никто никогда не посмел... Сет резко открыл глаза. Сейчас. В роскошной комнате. При свечах. Один. Дыхание было прерывистым — он ненавидел себя за это. Член ныл под тканью брюк, напоминая о том, как близко он был к тому, чтобы сорваться. Как кончики пальцев помнили изгиб её подбородка. Как губы почти чувствовали вкус — она должна была быть на вкус как что-то запретное. Она не оттолкнула его. Не отвернулась. Не сказала «нет». Она хотела этого. Так же сильно, как и он. И именно это его и остановило. Не потому, что он был добрым. Не потому, что хотел «уважать её границы» — чушь собачья, он никогда не уважал чужих границ. А потому, что если бы он поцеловал её тогда — всё кончилось бы слишком быстро. Он хотел смотреть, как она борется. Как злится. Как ненавидит его — и себя за то, что хочет его вопреки всему. «Ты даже не представляешь, что я для тебя приготовил, принцесса», — подумал он, чувствуя, как по телу всё ещё разлит тот липкий, тягучий жар. Он провёл ладонью по лицу, стирая наваждение, и потянулся к бокалу с вином. Сделал большой глоток. Терпкое, горькое, не остудило. Амен. Мысль о нём пришла холодная, как лезвие ножа. Сет представил этого выродка рядом с Эвой. Его маслянистый взгляд. Его белые руки, которые будут касаться её. Он представил, как Амен улыбается ей своей лживой, приторной улыбкой. И в груди что-то замерзло. Не страх. Не ревность. Ярость. Убийственная, абсолютная, ледяная. Он сжал бокал так, что хрусталь жалобно скрипнул, готовый треснуть. Амен. Какой-то пёс, который возомнил, что имеет право прикасаться к тому, что уже принадлежит ему. Сет сделал ещё один глоток, чувствуя, как вино растекается по венам жидким огнём. «Он не получит её». Он уже принял это решение. Не сегодня. Не вчера. В ту самую ночь, когда увидел её — хромающую, перепачканную, с разбитыми ладонями и этим взглядом, в котором горел огонь, несмотря ни на что. Если она скажет «да» — он возьмёт её красиво. Свадьба. Кольцо. Имя. Защита от отца и от этого выродка Амена. Если скажет «нет»... Сет усмехнулся, и в этой усмешке было что-то такое, от чего даже стены комнаты, казалось, поёжились. «Тогда будет грязно. Кроваво. И всё равно — она будет моей». Амен умрёт. Не сразу. Сначала он узнает, что такое страх. Что такое смотреть в глаза смерти и понимать, что никто не придёт на помощь. Его земли отойдут короне Альдоры — той самой, которую Сет планировал сжечь дотла. Его имя будет вычеркнуто из всех хроник, будто его никогда и не существовало. А его невеста... его невеста будет стоять у алтаря с другим. С ним. Сет отставил пустой бокал и потянулся за картой, но в этот момент в дверь постучали. Три коротких, условных удара. Свои. — Войдите. Дверь открылась, и в комнату шагнул высокий мужчина в тёмном плаще, с лицом, которое в Альдоре не узнал бы никто — и правильно. Деймос был правой рукой Сета уже семь лет. Они встретились на поле боя, когда Сет только начинал завоёвывать своё первое королевство. Деймос был наёмником, который дрался за тех, кто больше платит. А Сет предложил ему не просто деньги, а власть. С тех пор Деймос был с ним — верный, как пёс, и опасный, как цепная собака, которую спустили с поводка. — Мой король, — Деймос поклонился, коротко, без лишнего почтения — они давно прошли эту стадию. — Вы посылали за мной. — Посылал, — Сет кивнул на кресло напротив. — Садись. Деймос опустился в кресло, положил руки на подлокотники. Он был старше Сета лет на десять — под сорок, с жёстким, обветренным лицом, коротко стриженными тёмными волосами и шрамом через всю левую бровь. Одет просто, по-дорожному: кожаный дублет, высокие сапоги, никаких украшений. — Деймос, — Сет откинулся в кресле. — Как продвигаются дела? Деймос усмехнулся. — Ты творишь чудеса, мой король. Трактирщики болтают, купцы шепчутся, а знатные господа уже начали поглядывать через плечо. Никто не знает, откуда взялся этот загадочный Аш, но все боятся. — Хорошо, — сказал Сет, откидываясь на спинку кресла. Пальцы барабанили по подлокотнику — медленно, задумчиво. — Завтра бал в герцогском дворце. Я еду. Деймос нахмурился. — Один? — А ты предлагаешь взять с собой армию? — усмехнулся Сет. — Не думаю, что король Альдоры оценит моих людей в своём дворце. Пока. — Я предлагаю взять меня, — сказал Деймос, и в его голосе послышалось что-то, что при других обстоятельствах можно было бы назвать беспокойством. — Мой король, вы идёте в логово врага. Один. Без охраны. Если кто-то узнает... — Не узнают, — перебил Сет, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. — Я уже столько времени хожу под чужим именем по этой стране, и никто ни разу не посмотрел на меня дважды. Деймос стиснул челюсть. Шрам на его брови изогнулся — он всегда так делал, когда был чем-то недоволен. — Это опасно, — сказал он, и это было не предупреждением — констатацией факта. — Герцогский дворец кишит шпионами. Ищейками короля. Если кто-то проговорится... если ваше имя всплывёт в разговоре... — Моё имя не всплывёт, — перебил Сет, и его голос был спокоен. — Потому что в этом дворце меня никто не знает. Я там буду не как король Нордгарда, а как Аш. Богатый чужак без роду и племени. Таких на балах всегда полно. Деймос стиснул челюсть, и желваки заходили под обветренной кожей. Он знал этот тон — спокойный, почти ленивый, за которым стояла абсолютная, несгибаемая воля. Спорить с Сетом в таком настроении было всё равно что пытаться остановить лавину голыми руками. — Я не прошу разрешения, Деймос, — добавил Сет, беря со стола карту и сворачивая её. — Я ставлю тебя в известность. Деймос выдохнул — шумно, сквозь зубы. Поднялся, прошёлся по комнате, заложив руки за спину. В полумраке его фигура казалась тенью, отброшенной камином. — Хотя бы скажите, зачем вам эта девушка, — наконец произнёс он, останавливаясь у окна. — Дочь графа. Красивая — да. Но таких в Нордгарде десятки. Вы могли бы выбрать любую. Сет усмехнулся — той усмешкой, от которой Деймос невольно напрягся. Он поднялся из кресла, подошёл к окну, встал рядом с Деймосом. За стеклом — всё тот же туман, сползающий с холмов, липкий, как паутина. Верона спала, ничего не подозревая. — В ней есть огонь, — сказал Сет тихо, почти себе под нос. — Мне надоели послушные куклы, Деймос. Они скучные. Деймос промолчал. Он служил Сету достаточно долго, чтобы знать: когда король говорит таким тоном, возражать бесполезно. Это не прихоть. Это не жажда обладания. Это что-то другое, более глубокое, и от этого Деймосу становилось не по себе. — Но если она откажет? — рискнул спросить он. Сет повернулся к нему. В полумраке комнаты его глаза горели тем самым красноватым огнём — дьявольским, пугающим, прекрасным. — Она не откажет, — сказал он, и в голосе не было ни капли сомнения. — У неё нет другого выхода. Но даже если бы был... я бы всё равно забрал её. Деймос молчал. Долго. Так долго, что Сет уже почти обернулся, чтобы сказать что-то колкое, но старый воин опередил его: — Вы влюбились, — сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только усталая констатация факта, как будто он смотрел на зарождающийся пожар и понимал, что не сможет его потушить. Сет резко обернулся. Его глаза горели — янтарным, диким огнём. — Не смей, — голос сорвался на рык. — Я — король Нордгарда. Я не влюбляюсь. Сет отвернулся к окну, впиваясь пальцами в подоконник так, что побелели костяшки. Туман за стеклом клубился живым, липким — как то, что разгоралось у него в груди, когда он думал о ней. О её зелёных глазах, о дрожащих губах, о том, как она закрыла ресницы в ожидании поцелуя. — Она будет моей, — сказал он тихо, и в этой тишине прозвучало не желание — приговор. — А всё остальное — не твоего ума дела. Деймос молча поклонился и вышел, оставив короля одного с туманом, вином и девушкой, которая уже поселилась у него под кожей. Сет усмехнулся — одними уголками губ, и в этой усмешке было что-то тёмное, древнее, хищное. — Бедная девочка, — прошептал он в темноту. — Ты даже не представляешь, что для тебя начинается. Он отошёл от окна, задул свечу и погрузил комнату в темноту. Только луна — тусклая, равнодушная — пробивалась сквозь щели в шторах, отбрасывая на пол серебряные полосы. Завтра бал. Завтра он увидит её. Завтра она скажет «да». Потому что у неё не осталось другого выбора. А если она всё же попытается сказать «нет»… Что ж. Он всегда умел уговаривать.

***

Эва. Следующий день. Вечер. Бальный зал тонул в золоте. Хрустальные люстры свисали с высокого потолка, как застывшие водопады света. Тысячи свечей отражались в зеркалах, в полированном мраморе пола, в глазах гостей, которые сновали туда-сюда — шурша шелками, позвякивая драгоценностями, притворно смеясь над чужими и собственными шутками. Эва стояла у колонны рядом с отцом, чувствуя, как корсет сжимает рёбра слишком сильно. Она дышала — глубоко и ровно, как учила себя делать всегда, когда хотелось закричать. Отец был в ударе. Третий бокал вина за час развязал ему язык, и он теперь разглагольствовал о политике с каким-то толстым лордом, не замечая, что того его речи откровенно утомляют. Эва слушала вполуха. Её взгляд скользил по залу — автоматически, бездумно. Там — дама в изумрудном платье с перьями. Там — старый герцог с тростью. Там — музыканты настраивают скрипки. Сотни людей. Знакомые и чужие лица. Шепот, смех, звон бокалов. Где-то в глубине зала играл оркестр, и музыка казалась насмешкой — такой лёгкой, беззаботной, пока у неё внутри всё сжималось в тугой, холодный ком. Она искала его. Ненавидела себя за это. Но искала. Красные волосы. Высокий рост. Глаза, в которых горит огонь. — Эвтида. Она вздрогнула и подняла голову. Перед ней стоял Амен. Сегодня он был одет в чёрный бархат с серебряной вышивкой — знак королевской благосклонности. Белая кожа, белые волосы, бесцветные глаза, как всегда, выглядел почти призрачным в этом море золота и красок. Но его улыбка была тёплой — слишком тёплой, слишком приторной, как мёд, в который подмешали яд. — Лорд Амен, — отец тут же оживился, его голос стал маслянисто-угодливым, и Эву едва не стошнило от этой перемены. — Какая честь! Мы как раз говорили о вас. — Надеюсь, только хорошее, граф, — Амен перевёл взгляд на Эву, и она почувствовала, как по коже ползёт холодное, липкое отвращение. Он смотрел на неё так, будто уже раздел, будто уже взял, будто она — кусок мяса на прилавке, который он собирается купить. — Вы сегодня прекрасны, Эвтида. Это платье... небесно-голубой идёт вам. — Благодарю, милорд, — ответила она ровно, почти без эмоций. Четыре года учтивых улыбок и пустых комплиментов сделали своё дело — она могла говорить вежливости, даже когда внутри всё горело. Отец бросил на неё быстрый взгляд — предупреждающий, острый: «Не смей всё испортить». Эва сделала вид, что не заметила. — Я слышал, вы неважно себя чувствовали на прошлой неделе, — продолжал Амен, делая шаг ближе. — Надеюсь, сейчас вам лучше? — Гораздо лучше, — соврала Эва. Синяки под платьем всё ещё ныли, ладони заживали медленно, а в душе бушевал пожар, который она не могла погасить. — Рад это слышать, — Амен улыбнулся, и эта улыбка была такой же бесцветной, как его глаза. — Я надеялся пригласить вас на танец позже. Если вы, конечно, почтите меня. — Она почтит, — ответил отец раньше, чем Эва успела открыть рот. — Эвтида будет счастлива. Эва молча кивнула, сжав зубы так сильно, что заныла челюсть. Счастлива. Конечно. Она будет сиять от счастья, танцуя с человеком, чья первая жена «случайно» упала с лестницы. Она слушала их вполуха — как отец расхваливает Амена, как Амен принимает похвалы как должное, как они обсуждают какие-то политические сплетни, которые её не касались. Взгляд скользил по залу — автоматически, бездумно. И вдруг — она замерла. В дальнем конце зала, у колонны, обёрнутой золотой парчой, стоял он. Чёрный камзол, расшитый тёмно-серебряными нитями — неброско, но дорого, очень дорого. Он выглядел как человек, который привык повелевать — даже стоя неподвижно, даже без короны на голове. Аш. Эва перестала дышать. Их взгляды встретились через весь зал — сквозь толпу, сквозь мерцание свечей, сквозь шум и гам. И он улыбнулся. Медленно. Хищно. Так, как будто знал что-то, чего не знала она. Эва почувствовала, как сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. «Нет. Нет, нет, нет. Только не здесь. Не сейчас». Отец что-то говорил — она не слышала. Амен что-то спрашивал — она не отвечала. Весь мир сузился до одной точки — до этого человека у колонны, который смотрел на неё так, будто уже забрал, уже победил, уже держал в руках. Аш чуть склонил голову — движение, почти незаметное. И кивнул. В сторону — туда, где за колоннадой начиналась длинная галерея, ведущая в боковые комнаты. Там не было гостей. Только полумрак и тишина. Он звал её. — ...Эвтида? Эва моргнула, возвращаясь в реальность. Амен смотрел на неё с лёгким недоумением. — Простите, милорд, — она выдавила улыбку — ту самую, холодную, вежливую, которую отрепетировала за годы. — Я немного утомлена. Можно мне ненадолго отойти? — Конечно, — Амен склонил голову, но в его глазах мелькнуло что-то — недовольство? Подозрение? — Не заставляйте меня долго ждать, Эвтида. — Я быстро, — пообещала она и, не дожидаясь разрешения отца, шагнула в сторону колоннады. Спиной она чувствовала их взгляды — отца, Амена, десятков других. Но ей было всё равно. Она должна была пойти. Потому что у неё больше не было выбора. Колоннада встретила её полумраком и прохладой. Тяжёлые портьеры приглушали звуки бала — музыка стала тише, смех — дальше. Эва прошла несколько шагов, свернула за угол, где огромная мраморная ваза с засохшими цветами создавала мёртвую зону, невидимую из зала. И в этот момент чья-то рука схватила её за запястье и рванула назад. Эва вскрикнула — коротко, испуганно — но звук тут же заглушила широкая ладонь, зажавшая рот. Её прижали спиной к холодной стене, и мир перевернулся: каменная кладка впилась в лопатки, а перед глазами — чёрный камзол, красные волосы и глаза, в которых горел огонь. — Тш-ш-ш, — его голос — низкий, хриплый — прозвучал прямо у её уха, и по телу пробежала такая сильная дрожь, что колени подогнулись. — Это я, принцесса. Аш. Она смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша, чувствуя, как его ладонь всё ещё лежит на её губах — горячая, шершавая, пахнущая кожей и чем-то пряным. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, и она не могла понять — страх это или облегчение. Аш убрал руку, но не отступил. Нависал над ней, загораживая свет, заставляя чувствовать себя маленькой, загнанной — и почему-то защищённой одновременно. — Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, и его взгляд скользнул по её лицу, по плечам, по вырезу платья — не спеша, собственнически, как у человека, который уже всё решил. — Небесно-голубой... интересный выбор. Кто подбирал тебе платье? Отец? — Мэри, — выдохнула Эва, чувствуя, что задыхается. Он стоял слишком близко. От него пахло дымом, кожей и чем-то пряным — тем же, что и в ту ночь. — Моя горничная. — Передай ей, что я одобряю. Она хотела огрызнуться — привычно, как училась годами. Но слова застряли в горле, потому что его палец коснулся её подбородка, приподнял, заставляя смотреть прямо в эти горящие глаза. — Твой ответ, Эв-ти-да, — произнёс он по слогам, смакуя её имя, будто пробовал на вкус. — Я ждал три дня. Эва сглотнула. Воздух между ними стал тяжёлым, почти осязаемым. — У меня нет ответа, — сказала она, и голос не дрогнул — только внутри всё тряслось, как натянутая струна. — Как и выбора. Ты сам сказал. — Выбор есть всегда, — его губы изогнулись в усмешке — тёмной, опасной, от которой по позвоночнику пробежал холодок. — Просто оба варианта ведут ко мне в руки. Разница только в том, как ты дойдёшь. Эва сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогала думать. Не чувствовать. Не сгорать от этого его взгляда, от этой близости, от того, как его пальцы всё ещё касались её подбородка — невесомо, но так, что невозможно было дышать. — Ты самоуверенный, высокомерный... — она запнулась, потому что в голову не приходило достаточно злого слова. — Ты не можешь просто так взять и решать за меня. Аш усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Не могу? — он наклонился ближе, и его дыхание коснулось её щеки — горячее, с едва уловимым привкусом вина. — Дорогая, я всё решил, ещё в первую нашу встречу. Она хотела возразить — открыла рот, но он приложил палец к её губам, останавливая. — Послушай меня внимательно, Эвтида, — его голос стал тише, но от этого только опаснее. Палец, лежавший на её губах, скользнул ниже — по подбородку, по шее, туда, где бешено бился пульс. — Ты можешь злиться. Можешь ненавидеть меня. Можешь рвать мои письма в клочья и проклинать в темноте своей спальни. Он наклонился ещё ближе — так, что его дыхание смешалось с её. — Но ты хочешь меня. Так же сильно, как я хочу тебя. И чем дольше ты будешь это отрицать, тем слаще будет моя победа. Эва почувствовала, как кровь прилила к щекам — жарко, постыдно, неконтролируемо. — Ты... — начала она, но голос сорвался, потому что в горле пересохло. — Я твой единственный выход, — закончил за неё Аш, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Хочешь ты этого или нет. Даже если бы отказала мне прямо сейчас, даже если бы завтра твой отец подписал контракт с Аменом — ты всё равно никогда не станешь его женой. Ни через месяц. Ни через год. Никогда. Он наклонился ещё ближе, и его пальцы впились в её талию — жёстко, собственнически, не оставляя пространства для сомнений. — Потому что ты будешь принадлежать только мне. Амен может мечтать. Может подписывать любые бумаги. Может вести тебя к алтарю. Но в ту минуту, когда он попытается назвать тебя своей — его не станет. Я сотру его с лица этой земли так, что никто не вспомнит его имени. Эва смотрела в его глаза — горящие, янтарные, безжалостные — и не могла понять, пугает её эта уверенность или завораживает. — Так что у тебя нет выбора, Эвтида, — его голос упал до хриплого шёпота. — Но хотя бы сделай вид, что ты соглашаешься добровольно. Для приличия. Уголки его губ дёрнулись в усмешке — тёмной, опасной, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Эва смотрела в его глаза — горящие, янтарные, безжалостные — и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Не её воля. Не её гордость. Что-то другое, что она так долго строила вокруг себя, как крепостные стены. «Ты будешь принадлежать только мне». Слова ударили где-то под дых — одновременно пугающие и странно... освобождающие. Она всю жизнь боролась. С отцом, с Аменом, с этим миром, который хотел сделать из неё послушную куклу. И вдруг — этот человек. Который не просит. Не уговаривает. Он просто берёт. Просто решает. И в этой его абсолютной, безжалостной уверенности было что-то такое, от чего хотелось выдохнуть. Впервые за много лет — выдохнуть и перестать сжимать кулаки. Она ненавидела себя за эту мысль. Но она была честной. — Хорошо, — сказала Эва, и голос её прозвучал тише, чем она хотела. Но не дрогнул. — Хорошо, Аш. Я согласна. Слово повисло в воздухе — тяжёлое, окончательное, как приговор. Или как освобождение — она ещё не поняла, что именно. Аш замер. На секунду — всего на одну короткую, пугающую секунду — его самообладание дало трещину. Эва увидела это: как расширились его зрачки, как дёрнулся кадык, как пальцы на её талии непроизвольно сжались сильнее. А потом маска вернулась — та самая, насмешливая, хищная, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Умница, — произнёс он, и в этом слове было столько всего — и одобрение, и торжество, и что-то ещё, более тёмное, от чего по позвоночнику пробежал холодок. — Я знал, что ты сделаешь правильный выбор. Она хотела огрызнуться — привычно, как училась годами. Но не успела. Потому что музыка, доносившаяся из зала, сменилась. Быстрый, задорный мотив уступил место чему-то тягучему, медленному — виолончели и скрипки сплелись в мелодию, от которой сердце начинало биться быстрее. Аш улыбнулся — одними уголками губ, и в этой улыбке было что-то первобытное, собственническое. — Слышишь, принцесса? — он чуть склонил голову, прислушиваясь. — Это наш танец. Эва дёрнулась — инстинктивно, панически: — Я не могу, — выпалила она, дёргаясь, но его рука на талии держала крепко — не больно, но так, что сдвинуться было невозможно. — Там отец. Амен. Там все. Если они увидят меня с незнакомцем... — С незнакомцем? — Аш наклонил голову, и в его глазах вспыхнул опасный огонь. — Эвтида, я тот, кто спас тебе жизнь. Я тот, кто скоро станет твоим мужем. И я тот, кто не даст тебя в обиду ни этому выродку Амену, ни твоему продажному отцу, никому из тех, кто посмеет косо посмотреть в твою сторону. Он отстранился — всего на полшага. Взял её за руку. Её ладонь утонула в его — горячей, сильной, и он сжал пальцы так, будто клеймил. — Пойдём, — сказал он, и это не было приглашением. Это был приказ. Он потянул её за собой — и Эва пошла. Потому что он не оставлял выбора. Потому что его рука сжимала её ладонь, а в глазах горело что-то такое, от чего хотелось либо бежать, либо падать на колени. Она выбрала третье — пошла следом. Колоннада закончилась, и они вышли в зал. Свет ударил в глаза — тысячи свечей, хрустальные люстры, золото, зеркала. И люди. Сотни людей, которые шуршали шелками, пили шампанское, смеялись и вдруг — все, как один — начали оборачиваться. Эва чувствовала их взгляды на себе — как иглы, как холодные пальцы. Кто это? Кто этот человек с красными волосами, который ведёт дочь графа за руку? Откуда он взялся? Почему она с ним? Аш не обращал внимания. Вообще. Он шёл через зал так, будто это был его дворец, его тронный зал, его собственность. Его фигура — высокая, мощная, в чёрном камзоле с серебряной вышивкой — притягивала взгляды, как магнит. Красные волосы падали на лицо, закрывая половину, и то, что было видно — резкие скулы, губы, изогнутые в лёгкой усмешке, — заставляло женщин замирать с бокалами у губ, а мужчин — хмуриться и перешёптываться. Эва шла рядом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она была знакома с этим залом. Выросла в нём почти. Но сегодня — с этим человеком, держащим её за руку — всё казалось другим. Чужим. Опасным. И захватывающим. Оркестр заиграл громче. Аш вывел её в центр зала — туда, где другие пары уже кружились в медленном, тягучем танце, и повернулся к ней лицом. Он встал напротив неё — и мир перестал существовать. Эва смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пересохло во рту, как ладони — там, где он сжимал их — стали влажными от волнения. Его рука легла ей на талию — привычно, собственнически, будто всегда там и была. Вторая сжала её ладонь, переплетая пальцы. Он не спрашивал. Не ждал разрешения. Просто взял — как брал всё в своей жизни. Эва положила свободную руку ему на плечо — и поразилась, насколько широкими были его плечи, насколько твёрдыми мышцы под тканью камзола. Он был огромным. Она всегда это знала, но сейчас, в центре зала, под сотнями взглядов, этот факт стал почти осязаемым. «Боже, какой же он...» Мысль не успела оформиться. Музыка качнулась, и Аш сделал первый шаг. Эва даже не удивилась, что он вёл. Он был из тех, кто не умеет иначе — вести, командовать, подчинять себе пространство, музыку, людей, её собственное тело. Его рука на талии давила мягко, но настойчиво. Его движения были точными, выверенными, как у человека, который учился не у придворных учителей, а у самой войны — но при этом в них чувствовалась врождённая грация хищника, плавная, опасная, завораживающая. Он смотрел на неё. Только на неё. — Ты слишком напряжена, — произнёс он, и его голос — низкий, с хрипотцой — прозвучал так близко, что по спине пробежали мурашки. — Расслабься, Эвтида. Представь, что мы здесь одни. — Расслабиться? — прошипела она, чувствуя, как мышцы спины свело от напряжения. — Ты предлагаешь мне расслабиться, когда на нас смотрит пол-Вероны? Аш усмехнулся — эта усмешка была такой же, как всегда: тёмной, самодовольной, от которой хотелось то ли ударить его, то ли провалиться сквозь землю. — Пусть смотрят, — произнёс он, и его голос стал тише, но от этого только опаснее. Пальцы на её талии сжались — чуть сильнее, чем нужно для танца, почти собственнически. — Пусть видят, что ты моя. Эва почувствовала, как кровь прилила к щекам. «Моя». Он сказал это так просто, так буднично, как будто речь шла о погоде или о цвете штор. Как будто между ними уже давно всё решено, подписано, скреплено печатями. — Я не твоя, — выдохнула она, но голос прозвучал слабее, чем хотелось бы. И даже она сама не поверила в эти слова. Аш усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Не ответил. Просто повёл её в повороте — резко, властно, заставляя её тело подчиниться музыке, его рукам, его воле. Эва едва успела переставить ноги, чтобы не наступить ему на сапог. — Ты танцуешь лучше, чем споришь, — заметил он, и в его голосе проскользнуло одобрение. — Продолжай в том же духе. Она хотела огрызнуться — привычно, как училась годами. Но слова застряли в горле, потому что краем глаза она заметила движение у колонны. Амен. Она подняла глаза обратно на Аша и встретила его взгляд. Он улыбался. Той самой улыбкой — хищной, торжествующей, от которой хотелось либо ударить его, либо поцеловать самой. И это бесило больше всего. Потому что он знал. Он чувствовал эту борьбу внутри неё — между гордостью и желанием, между «надо» и «хочу». — Твой женишок злится, — сказал он, не оборачиваясь. — Как думаешь, что он сейчас чувствует? — Он не мой женишок, — ответила Эва, и в голосе прозвучало больше злости, чем она хотела показать. — Уже нет. — Аш снова крутанул её, и она снова оказалась в его объятиях — прижатая грудью к его груди, почти слившаяся с ним в этом вальсе. — Но он очень хочет им стать. И сейчас он смотрит на нас и понимает, что проигрывает. Человеку, которого видит впервые. Это услада для моей души. Музыка тянулась медленно, как патока, и каждый шаг Аша отзывался в моём теле вибрацией. Его рука на талии — тяжёлая, собственническая — не отпускала ни на секунду, и я чувствовала, как даже сквозь плотную ткань платья его пальцы прожигают кожу. По залу прокатилась волна шепота. Я краем глаза видела, как люди оборачиваются. Как женщины прикрывают рты веерами, как мужчины хмурятся, переглядываясь, как старый герцог, стоящий у трона, замер с бокалом у губ и так и не сделал глотка. Никто не знал его. Никто не узнал. Чёрный камзол, красные волосы, этот хищный, плавный, опасный танец — он не вписывался в этот зал. Он был чужеродным элементом, ворвавшимся в отлаженный механизм придворной жизни, как раскалённый клинок в масло. И все это чувствовали. Даже музыка, казалось, дрожала в его присутствии. Он повёл меня в повороте — резко, почти грубо, заставляя моё тело подчиниться. Я едва успела переставить ноги, и на одно мгновение оказалась прижата к нему всем корпусом. — Ты... — выдохнула я, но слова застряли в горле, потому что его глаза — эти проклятые горящие глаза — смотрели прямо в мои, не мигая, не отпуская. — Я что? — его губы изогнулись в усмешке — тёмной, самодовольной, от которой внутри всё переворачивалось. — Скажи, Эвтида. Я люблю, когда ты злишься. У тебя глаза загораются, как у дикой кошки. Я стиснула зубы. Он играл со мной. Прямо здесь, в центре зала, под сотнями взглядов, под шёпот, который разрастался, как пожар. Он играл со мной — и наслаждался этим. — Ты невыносим, — выдавила я. — А ты прекрасна, когда злишься, — парировал он, и его пальцы на моей талии сжались чуть сильнее. Музыка затихала. Последние аккорды тянулись медленно, нехотя, как будто даже оркестр не хотел отпускать эту минуту. Аш крутанул меня в последний раз и прижал к себе, мои пальцы вцепились в его плечо, чтобы не упасть. Оркестр взял последний аккорд, и тишина упала в зал, как лезвие гильотины. Эва стояла, прижатая к нему всем телом, чувствуя, как его дыхание — горячее, прерывистое — касается её виска, как бешено колотится сердце — её или его, она уже не различала. Её пальцы всё ещё вцепились в его плечо, а его рука на талии не отпускала, впиваясь в ткань платья так, будто он боялся, что она растворится. — Ты моя, — прошептал он, и никто, кроме неё, не мог этого услышать. — С этого момента — окончательно. И прежде чем она успела ответить — огрызнуться, согласиться, ударить его, поцеловать, — он отстранился. Ровно настолько, чтобы их тела перестали соприкасаться. Но руку не убрал. Смотрел сверху вниз, и в его глазах горело что-то такое, от чего у неё подгибались колени. А потом за спиной раздался голос — ледяной, белый, как смерть: — Кто вы?