7. Те, кого Дом не отпускает.

Однажды за Гекатой пришли Пауки. ‎ ‎Пират ещё не привык к их визитам — он не числился в списке «постоянного наблюдения», но Геката должна была показываться раз в месяц. В этот раз она попросила его пойти с ней. ‎ ‎— Чтобы не одной, — сказала она, и это было признанием, которое далось ей тяжелее, чем любой разговор о прошлом. ‎ ‎Кабинет, куда их проводили, пах дезинфекцией и бумагой. Паук, молодая женщина с острыми глазами, задавала стандартные вопросы: как сон, как кошмары, как навязчивые мысли. Геката отвечала односложно, глядя в стену. Пират сидел рядом, сжимая в кармане мешочек с косточками, и молчал. ‎ ‎— А это кто с тобой? — спросила Паук, кивая на него. ‎ ‎— Мой... — Геката запнулась. Она не знала, как назвать его. Друг? Слишком просто. Состайник? Он из Птиц, она из Четвертой. — Мой человек, — закончила она. ‎ ‎Пират почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и незнакомое. Он улыбнулся Пауку своей широкой, немного глуповатой улыбкой, и та почему-то перестала задавать вопросы и отпустила их через десять минут, хотя обычно разговор длился полчаса. ‎ ‎— Ты на неё как-то странно действуешь, — сказала Геката, когда они вышли в коридор. ‎ ‎— Хорошо или плохо? ‎ ‎— Не знаю. Но она не стала спрашивать про машину. В прошлый раз спрашивала. Просила описать. ‎ ‎Пират помрачнел. Он знал, что для неё это самое тяжёлое. ‎ ‎— Если хочешь, я всегда могу прийти с тобой, — сказал он. — Или подождать снаружи. Или… ну, я не знаю. Сделать что-нибудь. ‎ ‎Геката остановилась. Посмотрела на него — на его лохматые волосы, на криво сидящую футболку (он всё ещё носил ту, что она зашила, и ещё две таких же, которые она привела в порядок), на крюк, который больше не прятался. ‎ ‎— Ты уже сделал, — сказала она. — Ты здесь. ‎ ‎И пошла дальше, а он зашагал рядом, чуть отставая, чтобы не задеть её плечом. У них была своя, негласная дистанция — достаточно близко, чтобы слышать дыхание, и достаточно далеко, чтобы не касаться без необходимости. Но когда она споткнулась о порожек, он подхватил её здоровой рукой за локоть, и она не отдёрнулась. ‎ ‎В тот вечер они снова сидели на подоконнике. Луна была почти полной. Геката не курила, сегодня у неё не было желания. ‎ ‎— Пират, — сказала она. ‎ ‎— М? ‎ ‎— Ты знаешь, что Дом — это навсегда? ‎ ‎Он помолчал. Крюк тускло блеснул в лунном свете. ‎— Знаю, — сказал он. — Но я думаю, «навсегда» — это не про стены. Это про тех, кто внутри. ‎ ‎Геката кивнула. Достала из рюкзака карты Таро, вытянула одну. «Влюблённые». Она усмехнулась и спрятала карту обратно, не показывая ему. ‎ ‎— Что там? — спросил он. ‎ ‎— Ничего, — сказала она. — Просто карта. Дом иногда шутит. ‎ ‎Пират не понял, но не стал переспрашивать. Он откинулся на стену, чувствуя, как усталость медленно отпускает мышцы. Завтра нужно будет полить сливу. И проверить, не вылез ли персик. И помочь Кузнечику починить сломанный стул. И сделать ещё тысячу дел, которые делают жизнь в Доме жизнью, а не ожиданием. ‎ ‎— Геката, — позвал он, уже закрывая глаза. ‎ ‎— М? ‎ ‎— А можно я посажу твою персиковую косточку рядом со своей сливой? Чтобы они росли вместе? ‎ ‎Она долго молчала. Потом достала косточку из потайного кармана и протянула ему. ‎ ‎— Не потеряй, — сказала она. ‎ ‎— Не потеряю, — пообещал он, бережно зажимая её в кулаке. ‎ ‎Он не видел, но Геката улыбнулась. Впервые за долгое время — не криво, не устало, а по-настоящему, так, что на щеках появились ямочки, которых никто не замечал, потому что она почти никогда не улыбалась. ‎ ‎Луна смотрела на них сверху и, кажется, одобряла. ‎ ‎А Серые стены, которые помнили всё на свете, записали эту ночь в свои длинные свитки, пометив чем-то вроде: «Здесь двое потерянных нашли друг друга. Не конец. Продолжение следует». ‎