6. Та, кто иногда забывает не спать.

Геката спала. ‎ ‎Не каждую ночь и не подолгу — часа два-три, не больше. Но это был сон. Без криков, без запаха бензина, без маминых рук, которые тянутся к ней сквозь разбитое стекло. ‎ ‎Впервые это случилось через месяц после их знакомства. Они сидели в её убежище — маленькой комнатке на третьем этаже, которую никто не занимал. Геката показывала Пирату, как плести браслеты из ниток. Он учился одной рукой, злился, сбивался, потом смеялся над собой и начинал заново. Она заснула прямо на полу, прислонившись к стене, и проснулась от того, что кто-то накрыл её пледом. ‎ ‎Пират сидел рядом, сжимая в здоровой руке недоплетённый браслет, и смотрел на неё с таким выражением, будто она была тем самым сливовым ростком, который только что проклюнулся. ‎ ‎— Ты храпишь, — сказал он, когда заметил, что она открыла глаза. ‎ ‎— Не правда, — ответила она сонно, и это был первый раз за семь лет, когда она проснулась без флэшбэка. ‎ ‎Со временем она научилась спать в его присутствии. Он был тихим, когда нужно, и говорил, когда тишина становилась слишком тяжёлой. Он не смотрел на неё с жалостью, когда она «каменела» — так она называла свои диссоциативные эпизоды, когда мир превращался в картинку за толстым стеклом. Он просто сидел рядом и ждал. ‎ ‎— Ты как та самая слива, — сказал он однажды, когда она пришла в себя после особенно долгого приступа. — Косточка в земле. Не видно, но ты там. ‎ ‎— Глупый, — ответила она, но беззлобно. ‎ ‎Она больше не прятала руки в карманы, когда он был рядом. Перчатки без пальцев оставались на ней — память о брате, — но она позволяла ему иногда прикасаться к своему запястью, когда он что-то показывал или просто хотел привлечь внимание. Тактильность давалась ей тяжело, но с ним она почти не чувствовала того внутреннего сжатия, которое обычно вызывали чужие прикосновения. ‎ ‎Она даже разрешила ему один раз обнять себя. ‎ ‎Это случилось после того, как он рассказал ей про «тот день» — всё, до конца. Про газонокосилку, про боль, про то, как отец нёс его на руках, а он смотрел на свою отсутствующую кисть и думал, что это просто страшный сон. Он не плакал, но голос его дрожал, а здоровой рукой он так сжал край стола, что побелели костяшки. ‎ ‎Геката слушала, не перебивая. А когда он замолчал, встала, подошла и обняла его сама — неловко, угловато, как будто делала это впервые в жизни. ‎ ‎— Ты не виноват, — сказала она в его плечо. — Ты был ребёнком. ‎ ‎Он замер на секунду, а потом прижал её здоровой рукой, осторожно, боясь зацепить крюком. Они стояли так, наверное, минуту — длинную, наполненную чужими дыханиями и стуком сердец, которые постепенно выравнивались, подстраиваясь друг под друга. ‎ ‎После этого Пират подарил ей персиковую косточку. ‎ ‎— Посадишь, — сказал он. — Где-нибудь. Не обязательно здесь. Чтобы когда ты смотрела на неё, вспоминала, что косточка — это не конец. ‎ ‎Геката взяла косточку, повертела в пальцах и спрятала в маленький карман рюкзака, где лежали карты Таро. ‎ ‎— Я посажу, — сказала она. — Но не сейчас. Сейчас — слишком сыро. ‎ ‎Это была ложь. Но Пират понял, что на самом деле она имела в виду: «Я не готова прощаться с тем, что у меня есть. Даже с косточкой».