9. Тот, кто помнит запах табака.

Она курила всё так же много. Сигареты давно стали частью её ритуала: щелчок зажигалки, первый глубокий затяг, медленный выдох в форточку или в ночное небо. Пират перестал делать замечания после первой же попытки — Геката посмотрела на него тогда так, что он понял: это не привычка, это броня. А броню снимают только когда уверены, что не убьют. ‎ ‎— Ты пахнешь дымом, — сказал он однажды, сидя рядом с ней на подоконнике. ‎ ‎— Это плохо? ‎ ‎— Нет, — он подумал. — Это пахнет тобой. ‎ ‎Она не ответила, но после этого стала чуть чаще мыть руки после курения. Мелочь, которую он заметил, потому что теперь замечал всё, что касалось её. ‎ ‎Месяцы смешались в одну длинную ленту, где дни делились на «с ней» и «без неё», а «без неё» случались всё реже. Пират всё ещё жил в Птицах, она — в Четвёртой стае, но стены между стаями оказались тоньше, чем казалось. Сфинкс подшучивал: «Ты там засиживаешься, брат, не пора ли тебе в Четвёртую переводиться?» Пират отмахивался, но внутри что-то ёкало. Он не знал, как это называется. Он вообще многого не знал — например, почему его сердце начинает стучать быстрее, когда Геката, сидя рядом, случайно касается его плеча. Или почему он ищет её взглядом в столовой, даже когда она курит на крыльце. ‎ ‎Геката тоже изменилась. Она по-прежнему не спала по ночам, но теперь её бессонница была другой — не панической, а почти спокойной. Она сидела на подоконнике, курила, смотрела на луну, и рядом всегда был кто-то, кто не задавал вопросов. Пират научился читать её состояния: когда нужно молчать, когда можно говорить, когда она «каменеет» и надо просто ждать, когда можно осторожно взять за руку в перчатке и не получить отшатывания. ‎ ‎Она стала чаще улыбаться. Не той кривой, неуверенной улыбкой, а настоящей — с ямочками на щеках, которые он открыл для себя и считал теперь самым главным своим сокровищем. Эти улыбки доставались ему редко, и каждая была как маленькая победа. ‎ ‎— Ты чего лыбишься? — спросила она однажды, заметив его взгляд. ‎ ‎— Дым вьётся вокруг тебя, — сказал он. — Как будто ты колдуешь. ‎ ‎— Может, и колдую, — она щёлкнула зажигалкой, зажигая новую сигарету от старой. — А ты мой фамильяр. Крюкастый. ‎ ‎— Кто? ‎ ‎— Зверь, который помогает колдунье. Ну, или птица. Ты же из Птиц. ‎ ‎— Я лучше буду пиратом, — решил он. — Пираты круче. ‎ ‎— Пираты тонут, — парировала она. ‎ ‎— А колдуньи сгорают на кострах, — не остался в долгу он. ‎ ‎Она усмехнулась, и они замолчали. Тишина теперь не была злой. Она была тёплой, как плед, которым Пират всё чаще укрывал её, когда она засыпала на его плече. Он не говорил, что ему больно от того, что она иногда просыпается с криком, а он не может её разбудить — только сидит рядом, сжимая здоровую руку в кулак, и ждёт, пока она вернётся. ‎ ‎Но однажды он спросил: ‎ ‎— Что ты видишь? ‎ ‎— В смысле? ‎ ‎— Когда ты там. В том дне. Что ты видишь? ‎ ‎Она долго молчала. Достала сигарету, но не зажгла — просто крутила в пальцах. ‎ ‎— Машину, — сказала наконец. — Смятую, как консервную банку. Маму за рулём. Она поворачивает голову, чтобы сказать мне что-то, а потом… — голос дрогнул, но она продолжила. — Потом стекло летит. И я жду, когда оно врежется. Но оно не врезается. Просто… темнота. И тишина. А когда я открываю глаза, мама уже не дышит. ‎ ‎Пират молчал. Он знал, что нельзя говорить «всё будет хорошо». Здесь это не работало. ‎ ‎— А я, — сказал он, — вижу траву. Зелёную, свежескошенную. И газонокосилку. Она жужжит, как злая пчела. Я протягиваю руку, чтобы что-то убрать оттуда, а потом… — он посмотрел на свой крюк. — Потом я смотрю на руку, а её нет. И кричу, но звука нет. Как будто меня засунули в банку. ‎ ‎Геката слушала, не перебивая. Когда он закончил, она взяла его здоровую руку и сжала. Сильно, до боли. Он не отдёрнул. ‎ ‎— Мы не в банке, — сказала она. ‎ ‎— Нет, — согласился он. — Мы здесь. ‎ ‎Она отпустила его руку и наконец зажгла сигарету. Затянулась глубоко, выпустила дым в темноту. ‎ ‎— Здесь, — повторила она.