АРКА 1: КОМАНДА 7

Глава 1. Девочка с глазами из пепла

      Сацуки проснулась до рассвета.       Она всегда просыпалась до рассвета, не потому, что хотела, а потому что тело помнило. Тело помнило то, что разум пытался забыть. Каждый день в одно и то же время: глаза открывались, и первым, что она видела, был потолок. Высокий, тёмный, с трещиной в углу, которую так и не заделали.       Она лежала неподвижно и слушала тишину.       В доме не было ни одного звука. Ни скрипа половиц, она знала, какие доски скрипят, и не наступала на них. Ни дыхания других людей, их не было. Ни шёпота, ни шагов, ни звона посуды на кухне. Только тишина. Густая, тяжёлая, как вода.       Сацуки села. Одеяло соскользнуло с плеч. В комнате было холодно, она не топила печь с вечера. Не было смысла топить для одной.       Она встала. Босые ступни коснулись деревянного пола. Холод прошёл по ногам, поднимаясь выше, к коленям, к бёдрам. Она не обратила внимания.       Комната была большой, слишком большой для одного человека. Когда-то это была комната старшей дочери клана Учиха. Широкая кровать, низкий стол для каллиграфии, полки с книгами по техникам огня. Всё на своих местах. Всё нетронуто. Всё покрыто тонким слоем пыли, который она стирала каждое утро механическими движениями, не думая.       Сацуки подошла к окну. За стеклом пустой двор, за двором другие дома квартала Учих. Все пустые. Все с закрытыми ставнями. Фантомные силуэты в предрассветной мгле.       Она закрыла глаза.

• • •

      Ей семь лет.       Она бежит. Босые ноги скользят по мокрому камню, кровь на ступнях, но она не чувствует боли. Она чувствует только страх, холодный, липкий, заполняющий лёгкие вместо воздуха.       Вокруг огонь. Не обычный огонь, не тот, которым Учиха разжигают печи и готовят еду. Этот огонь красный, злой, пожирающий. Он лижет стены домов, поднимается к небу, отбрасывает тени на мостовую. Тени людей. Тени, которые больше не двигаются.       Она бежит, потому что мама сказала бежать. Мама толкнула её в спину, резко, сильно, почти грубо, и сказала: «Беги. Не оглядывайся. Беги, Сацуки!»       Но она оглянулась.       Она оглянулась и увидела отца. Он стоял посреди двора, высокий, прямой, с мечом в руке. Его лицо было спокойным. Он смотрел на того, кто шёл к нему из огня.       Итачи.       Её брат. Старший брат, который носил её на спине, когда она была маленькой и уставала идти. Который учил её складывать печати, терпеливо объясняя снова и снова, когда у неё не получалось. Который гладил её по голове и говорил: «Сацуки, ты станешь сильнее меня. Я знаю».       Теперь он шёл через двор. Его плащ с красными облаками был мокрым от крови. Меч в руке тоже. Он не бежал. Он шёл спокойно, как человек, который уже всё решил.       Отец атаковал первым. Огненная техника, великая, мощная, та, которой он гордился. Итачи прошёл сквозь огонь. Не уклонился. Не заблокировал. Прошёл.       Сацуки хотела закричать. Крик застрял в горле, колючий, горячий, как проглоченный уголь.       Всё закончилось быстро. Слишком быстро для чего-то такого огромного. Отец упал. Мама, мама, которую она не видела с тех пор, как выбежала из дома, мама уже…       Сацуки не договорила мысль. Она не могла.       Итачи нашёл её за мусорным баком в переулке. Она сжалась в комок, закрыв лицо руками, и думала, нет, не думала, она не могла думать, она просто ждала.       Он стоял над ней. Его глаза, Шаринган, три томоэ, вращающиеся медленно, как лезвия, смотрели на неё без выражения.       «Ты», сказал он. Его голос был чужим. Плоским. Как будто кто-то другой говорил его голосом.       «Ты слишком слаба. Ты не стоишь того, чтобы я убил тебя. Ты не стоишь даже того, чтобы я посмотрел на тебя».       Каждое слово как удар. Не физический. Хуже. Слова входили внутрь, в самое мягкое, самое незащищённое, и там что-то ломалось. Не кость. Что-то глубже.       «Ненавидь меня. Презирай меня. Беги от меня. Живи, и когда-нибудь, может быть, ты станешь достаточно сильной, чтобы убить меня».       Он отвернулся и пошёл.       Сацуки не знала, почему она встала. Не знала, почему побежала за ним. Не знала, почему схватила его за край плаща.       Он остановился. Не обернулся.       Она стояла, сжимая ткань в кулаке, и не могла сказать ни слова. Не могла попросить. Не могла спросить. Не могла понять.       И тогда он коснулся её лба.       Двумя пальцами. Легко. Почти нежно, как делал раньше, когда она была маленькой и плакала из-за разбитой коленки. Тот же жест. То же прикосновение. Та же температура пальцев, тёплые, живые.       «Прости, Сацуки», прошептал он. Так тихо, что она не была уверена, слышала ли вообще.       Потом он исчез. А она осталась стоять в переулке, сжимая воздух, в котором ещё секунду назад был край его плаща.

• • •

      Сацуки открыла глаза.       Рассвет ещё не наступил. За окном серое, безликое небо. Она не плакала. Она не плакала с той ночи, не потому, что не хотела, а потому что не могла. Слёзы кончились. Выгорели. Остался только пепел.       Она подошла к зеркалу.       Девочка в отражении смотрела на неё тёмными, пустыми глазами. Чёрные волосы, короткие, подстриженные неровно, потому что она стригла сама, не заботясь о результате. Бледная кожа. Тонкие губы, сжатые в линию. Высокий воротник рубашки, закрывающий шею, привычка, от которой она не могла избавиться.       Ей пятнадцать. Она лучшая выпускница Академии за последние десять лет. Она знает сорок две техники. Она владеет Шаринганом, пока одним томоэ, но этого достаточно, чтобы быть сильнее любого генина в деревне. Она последняя Учиха.       Она одна.       Сацуки отвернулась от зеркала.

• • •

      Академия гудела.       Сацуки вошла в аудиторию и почувствовала, как разговоры стихли. Не все, не сразу. Но волна тишины пробежала по рядам, как ветер по траве. Она шла к своему месту, последний ряд у окна, и чувствовала взгляды. Десятки взглядов. Любопытных. Испуганных. Восхищённых. Завистливых.       Ей было всё равно.       Она села. Положила руки на стол. Спина прямая. Лицо, маска. Она отточила эту маску за восемь лет. Ни один мускул не дрогнет. Ни один взгляд не выдаст. Она скала. Она лёд. Она то, чем они хотят её видеть: сильная, холодная, недоступная.       Дверь открылась. Вошёл Ирука-сэнсэй.       — Сегодня, начал он, и Сацуки отметила, что его голос чуть напряжён, вы узнаете, в какие команды вас распределили.       Она слушала вполуха. Ей было известно, что она будет в команде с двумя другими генинами и дзёнином-сенсеем. Ей было известно, что она будет лучшей в любой команде. Ей было известно, что это не имеет значения.       — Команда 7, сказал Ирука, и Сацуки подняла глаза, Узумаки Наруто.       Она моргнула.       Узумаки Наруто.       Она знала это имя. Все знали. Голубоглазый выскочка с хулиганской ухмылкой, который провалил выпускной экзамен три раза. Который рисовал на памятниках Хокаге. Который кричал на весь класс, что станет Хокаге, и получал в ответ смех.       Сацуки посмотрела на него через ряд.       Он сидел, развалившись на стуле, в нелепой оранжевой куртке, которая резала глаза. Волосы как солнечный взрыв. Лицо открытое, глупое, с широкой ухмылкой, которая, казалось, никогда не сходила с его лица. Он что-то шептал соседу, размахивая руками, и сосед отодвигался.       Идиот, подумала Сацуки. Без злобы. Без интереса. Просто констатация факта.       — Учиха Сацуки.       Тишина. Потом шёпот. Она не слушала.       — Харуно Сакура.       Розоволосая девочка рядом с ней ахнула. Сацуки посмотрела на неё, впервые за всё утро по-настоящему посмотрела.       Сакура была другой. Не такой, как остальные фанатки, которые вздыхали по Наруто или другим мальчикам в классе. Сакура смотрела на Сацуки, и в её глазах не было того стеклянного обожания, которое Сацуки научилась игнорировать. В её глазах было что-то другое. Восхищение. Желание быть сильной. Желание быть как она.       Сацуки отвернулась. Ей не нужна была фанатка. Ей не нужен был никто.       — Команда 8: Хьюга Хината, Инузука Киба, Абураме Шино. Команда 10: Яманака Ино, Нара Сикамару, Акимичи Чоуджи.       Распределение закончилось. Ирука отпустил их. Класс взорвался разговорами.       Сацуки встала и вышла.

• • •

      Она не помнила, как оказалась на крыше.       Просто ноги привели её сюда, на плоскую крышу академического здания, откуда было видно всю Коноху. Деревня в долине. Дома с красными крышами. Башня Хокаге в центре. Памятник с лицами Хокаге, высеченными в скале.       Она села на край. Ноги свисали. Ветер трепал волосы.       Сацуки смотрела на закат.       Небо горело. Красное, оранжевое, фиолетовое, цвета, которые она знала слишком хорошо. Цвета огня. Цвета крови. Цвета того, что она видела в восемь лет и видела каждый день, когда закрывала глаза.       Она не знала, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Солнце опускалось за горизонт, и тени становились длиннее, и Коноха погружалась в сумерки.       Дверь на крышу скрипнула.       Сацуки не обернулась. Она знала, кто это, по шагам, по дыханию, по тому, как человек замер в дверном проёме, не решаясь войти.       Наруто.       Он стоял в трёх метрах от неё. Руки в карманах. Куртка расстёгнута. Волосы растрёпаны ветром. Он смотрел на неё, она чувствовала это спиной, затылком, кожей.       Он хотел что-то сказать. Она слышала, как он открыл рот. Как вдохнул. Как слова застряли у него в горле, те же самые колючие, горячие слова, которые не могут вырваться.       Он не сказал ничего.       Шаг назад. Ещё шаг. Дверь скрипнула снова. Он ушёл.       Сацуки не обернулась. Она сидела на краю крыши, смотрела на закат и думала о том, что этот идиот, наверное, единственный человек в деревне, который не смотрит на неё с жалостью.       Она не знала, что это значит. Она не хотела знать.       Солнце село. Небо потемнело. Звёзды появились, одна, другая, десятая. Сацуки сидела и смотрела на них, и её лицо в лунном свете было таким же холодным и закрытым, как всегда.       Но кулаки на коленях были сжаты так крепко, что ногти впились в ладони.       Она не разжимала их до самого рассвета.

Глава 2. Колокольчики

      Наруто опоздал.       Не потому, что хотел, он просто не мог уснуть всю ночь. Команда 7. Его команда. Он, Учиха Сацуки и Харуно Сакура. И их сенсей, Хатаке Какаши, о котором ходили слухи, что он опаздывает на три часа и вообще странный тип.       Наруто вбежал на тренировочную площадку №3, запыхавшийся, с хитаем, съехавшим набок.       — Я здесь! — крикнул он, хотя все и так его видели.       На площадке уже стояли двое. Сакура, ровная, аккуратная, с идеально уложенными розовыми волосами. Она кивнула ему, коротко, без энтузиазма, но и без враждебности. И Сацуки.       Сацуки стояла отдельно от всех. Спина прямая, руки скрещены на груди, взгляд направлен куда-то поверх их голов. Она не поздоровалась. Не посмотрела на него. Как будто его не существовало.       Наруто фыркнул. Задаётся.       — Ну что, сказал он, стараясь звучать увереннее, чем чувствовал, где наш сенсей?       — Он придёт, сказала Сакура. — Сказал ждать здесь.       — Сказал прийти к пяти утра, пробормотал Наруто, глядя на солнце, которое уже давно перевалило за полдень. — Сейчас уже полдень.       — Значит, подождём, сказала Сацуки.       Это было первое, что она сказала ему. Одно слово. Холодное, ровное, без эмоций. Наруто почувствовал укол раздражения, не потому, что она была груба, а потому что ей было всё равно.       Они ждали.       Час. Два. Сакура пыталась заговорить, сначала с Сацуки, потом с Наруто. Сацуки отвечала односложно. Наруто болтал без умолку, пытаясь заполнить тишину, которая нависла над ними, как туча.       В конце концов Сацуки села на траву, закрыла глаза и, кажется, задремала. Или сделала вид, что задремала. Наруто не мог понять.       — Она всегда такая? — шепнул он Сакуре.       Сакура пожала плечами. — Я её не знаю. Но… она же Учиха.       Наруто посмотрел на Сацуки. Она сидела с закрытыми глазами, и солнце падало на её лицо, и он впервые заметил, что у неё длинные ресницы. Тёмные, густые, почти как волосы.       Стоп. О чём я думаю?       Он тряхнул головой.       — Появился! — крикнула Сакура.       Наруто обернулся. На ветке дерева, в десяти метрах от них, сидел человек. Серебристые волосы, маска на лице, один видимый глаз, тёмный, ленивый, скучающий. На голове хитай Конохи, сдвинутый на левый глаз.       — М-м-м, сказал человек, вы… команда 7?       — Вы опоздали на четыре часа! — взорвался Наруто.       — А, сказал сенсей, по дороге я видел чёрную кошку и решил обойти другой дорогой.       Наруто открыл рот, закрыл, снова открыл. Сакура хихикнула. Сацуки открыла глаза, и в её взгляде не было ни смеха, ни злости. Только оценка. Она оценивала его. Как хищник оценивает новую территорию.       — Ладно, сказал Какаши, спрыгивая с ветки, идёмте на крышу. Там познакомимся.

• • •

      На крыше они сели в круг. Какаши напротив, болтая ногами в воздухе.       — Расскажите о себе, сказал он.       — А что рассказывать? — спросил Наруто.       — Ну… что любите, что не любите, мечты о будущем, хобби. Всё такое.       — А вы сначала расскажите, сказала Сацуки.       Какаши моргнул. — Я? Хатаке Какаши. Мне не хочется рассказывать о себе. Мои мечты о будущем… ну, есть пара идей. Хобби… тоже есть.       Это вообще ничего, подумал Наруто.       — Ладно, сказал Какаши, начнём с тебя, розовая.       Сакура рассказала о себе, кратко, путано, с постоянными взглядами в сторону Сацуки. Наруто понял главное: она хочет стать сильным шиноби. И она восхищается Сацуки. Не как девушкой, как воином.       — Теперь ты, Какаши посмотрел на Сацуки.       — Сацуки. Учиха. Она говорила ровно, без пауз, как заученное. — Много чего не люблю. Особых мечт нет. Ну… есть одна мечта. Одна цель, которую я обязательно достигну.       Наруто посмотрел на неё. В её голосе не было эмоций. Но он заметил, кулаки сжаты. Всегда сжаты. Он уже начинал замечать эту привычку.       — И последняя жертва, Какаши повернулся к нему.       — Я — Узумаки Наруто! — он вскочил, потому что сидя было невозможно говорить с правильной интонацией. — Люблю рамен из Ичираку! Не люблю те три минуты, пока варится лапша! Мечтаю стать Хокаге, чтобы вся деревня признала меня! А хобби… ну, я люблю тренироваться! И ещё… он запнулся, ещё я люблю, когда люди улыбаются.       Последнюю фразу он сказал тише. Не потому, что стеснялся, а потому что она была настоящей.       Какаши посмотрел на него. Один глаз, и Наруто не мог прочитать выражение.       — Ладно, сказал Какаши. — Завтра у вас испытание.       — Испытание? — переспросила Сакура. — Но мы же уже прошли экзамен в Академии!       — Это испытание на выживание. Из троих выживет только двое. Третий будет отправлен обратно в Академию.       Наруто почувствовал, как желудок сжался. Отправлен обратно?       — Явиться к пяти утра на тренировочную площадку №3. Взять снаряжение. И не завтракайте, а то стошнит.       Какаши исчез в облачке дыма.       Наруто стоял, глядя на пустое место, где только что сидел их сенсей.       — Два из трёх, тихо сказала Сакура.       — Я не вернусь в Академию, сказала Сацуки. Она встала и ушла, не оглядываясь.       Наруто смотрел ей вслед.

• • •

      Он не послушался совета не завтракать. Съел три миски рамена в Ичираку, «напоследок», как он сам себе сказал. А потом не мог уснуть.       В пять утра он был на площадке.       Сацуки уже там. Стояла, как вчера, отдельно от всех, с кунаем в руке, который она лениво подбрасывала и ловила. Сакура прибежала через пять минут, запыхавшаяся, с тощими глазами, видно, тоже не спала.       Какаши появился в полшестого.       — Доброе утро, сказал он, как ни в чём не бывало. — Сегодня ваше испытание.       Он достал из кармана два колокольчика. Маленькие, серебряные, звенящие.       — Ваша задача — забрать у меня эти колокольчики. У меня их два. Вас трое. Значит, как минимум один из вас останется без колокольчика и, соответственно, без права стать генином.       Наруто сжал кулаки.       — Те, кто не сможет забрать колокольчик, продолжал Какаши, будут привязаны к столбу и будут смотреть, как остальные едят обед. И ещё, используйте кунаи. Без оружия вам меня не взять.       — А почему вы опоздали? — вдруг спросил Наруто.       Какаши моргнул. — А?       — Ну, вы же могли прийти вчера и всё объяснить. А вместо этого пришли сегодня утром и сразу начали испытание. Это нечестно.       Какаши посмотрел на него. Потом на Сацуки. Сацуки не смотрела ни на кого.       — Начинаем, сказал Какаши. — По моей команде…       Наруто не дослушал.       Он рванул вперёд, без плана, без стратегии, с одним кунаем в руке и криком, который вырвался из груди сам собой. Он бежал к Какаши, и мир сузился до одной точки: забрать колокольчик. Любой ценой.       Какаши уклонился. Легко. Даже не посмотрел.       Наруто развернулся, атаковал снова. Удар, блок. Удар, уклонение. Удар, и Какаши исчез.       Где?!       — Под землёй! — крикнула Сакура.       Наруто отпрыгнул, кунай Какаши выскочил из земли там, где секунду назад стояла его нога.       — Не так быстро, сказал Какаши, появляясь за его спиной.       Наруто не успел развернуться. Какаши ударил его в спину, не сильно, но достаточно, чтобы он упал лицом в траву.       — Ты слишком предсказуем, сказал Какаши. — Атакуешь в лоб, без плана. Это не сработает.       Наруто поднялся. Зубы сжаты. Я не сдамся. Не сейчас.       Он оглянулся. Сацуки, её не было видно. Сакура пряталась за деревом, бледная, с кунаем в дрожащей руке.       Она уже действует, понял Наруто. Сацуки. Она не бежит вперёд, как я. Она думает.       Он снова бросился на Какаши. И снова получил. И снова. Каждый раз быстрее, злее, отчаяннее. Каждый раз без результата.       А потом он увидел её.       Сацуки вышла из леса, не бежала, шла. В каждой руке по кунаю. Её глаза, обычные, чёрные, без Шарингана, были сфокусированы на Какаши с пугающей интенсивностью. Она не кричала. Не ускорялась. Она просто шла, и каждый её шаг был рассчитан.       Какаши заметил её. Повернулся.       Сацуки атаковала.       Это было не то, что делал Наруто. Она не била в лоб. Она заходила сбоку, меняла ритм, комбинировала удары. Кунай, блок, второй кунай, подножка, кунай к горлу. Какаши блокировал, отступал, уклонялся, но впервые за этот бой он защищался, а не просто играл.       Сацуки давила. Она была быстрее, чем казалась. Точнее. Её движения были отточены до автоматизма, каждый удар на своём месте, каждый поворот корпуса выверен.       Она почти достала колокольчик.       Почти.       Какаши ушёл в сторону на миллисекунду раньше, чем её пальцы сомкнулись на шнуре. И тут же оказался за её спиной.       — Неплохо, сказал он.       Сацуки развернулась, но было поздно. Какаши уже связал её руки проволокой. Она не сопротивлялась. Просто стояла, дыша чуть чаще, чем обычно, и смотрела на него.       — Ты действовала одна, сказал Какаши. — Это твоя ошибка.       Сацуки ничего не ответила.       Наруто, наблюдавший из кустов, почувствовал странное чувство. Не злость. Не зависть. Что-то другое. Уважение. Она была чертовски хороша.

• • •

      Испытание закончилось быстро после этого. Сакура попыталась и провалилась за три секунды. Наруто попробовал ещё раз и получил по лбу.       К полудню все трое сидели на земле, уставшие, грязные, без колокольчиков.       Какаши стоял перед ними, держа колокольчики в руке.       — Ну что, сказал он, я принял решение.       Наруто сжал кулаки.       — Вы все… провалились.       Тишина.       — Но, продолжал Какаши, я дам вам один шанс. Обед. Он достал три коробки с едой. — Две коробки — мои. Одна — ваша. Но есть правило: тот, кто привязан к столбу, есть не будет.       Он указал на столб. Наруто понял, что сейчас произойдёт.       — Узумаки, ты привязан к столбу. Ты атаковал без плана, без стратегии, без командной работы. Ты — худший из троих.       Наруто молча подошёл к столбу. Какаши привязал его верёвкой.       Две коробки с едой стояли перед Сакурой и Сацуки. Сацуки смотрела на еду. Потом на Наруто. Потом снова на еду.       Она встала. Подошла к своей коробке. Открыла. Достала рисовый шарик.       И протянула его Наруто.       Он посмотрел на неё. Она не смотрела на него, её взгляд был направлен куда-то в сторону, на линию горизонта. Лицо каменное. Рука протянутая.       — Какаши-сенсей запретил, сказал Наруто тихо.       — Ешь, сказала она. Одно слово. Без эмоций. Но в её голосе было что-то, что он не мог определить. Не жалость. Не доброту. Что-то другое. Что-то, что он не мог назвать.       Он взял рисовый шарик.       — Спасибо, сказал он.       Она не ответила. Вернулась на место. Села. Открыла вторую коробку. Ела молча.       Какаши наблюдал. Его единственный видимый глаз был чуть прищурен, не в насмешке, а в задумчивости.

• • •

      — Ты заметил?       Наруто обернулся. Какаши стоял за его спиной, как всегда, появившись из ниоткуда. Они были на тренировочной площадке, после того как все разошлись. Сацуки ушла первой, не сказав ни слова. Сакура второй, бросив на Наруто взгляд, который он не смог прочитать.       — Что заметил? — спросил Наруто.       — Она отдала тебе еду, сказал Какаши. — Хотя ей это стоило усилий. Хотя я запретил. Хотя она тебя почти не знает.       Наруто посмотрел на свои руки. На них ещё оставался след от верёвки.       — Люди вроде Сацуки, продолжал Какаши, не говорят о чувствах. Не показывают их. Для них забота — это не слова. Это действия. Рисовый шарик, протянутый через всю площадку. Это для неё — как для тебя крикнуть на весь мир, что ты станешь Хокаге.       Наруто молчал.       — Ты думаешь, она холодная, сказал Какаши. — Может быть. Но холод — это не отсутствие тепла. Это тепло, которое спрятано слишком глубоко, чтобы его достать.       Какаши повернулся, чтобы уйти.       — Завтра у вас первая миссия, сказал он через плечо. — Не опаздывай.       Наруто остался один на площадке. Солнце садилось. Тени становились длиннее.       Он думал о Сацуки. О том, как она стояла, протягивая ему рисовый шарик, и смотрела куда-то в сторону, как будто это было самое трудное, что она делала в жизни.       Она не хотела, чтобы я видел, понял он. Она хотела помочь, но не хотела, чтобы я знал, что она хочет помочь.       Он улыбнулся. Не широкой, глупой улыбкой, той, которую он показывал всем. А маленькой, тихой улыбкой, которую никто не видел.       — Ладно, Учиха, сказал он вслух, в пустоту тренировочной площадки. — Я подожду.       Ветер шевельнул траву. Где-то вдалеке крикнула птица.       Наруто встал, отряхнулся и пошёл домой.

Глава 3. Мост строителя мостов

      Миссия ранга C. Эскорт строителя мостов из Страны Волн.       Сацуки прочитала описание миссии в свитке и сразу поняла: это не ранг C. Слишком много деталей, слишком конкретный маршрут, слишком срочная формулировка. Какаши знал, она видела это по тому, как он держал свиток, чуть небрежнее, чем обычно. Он скрывал что-то.       Она не стала говорить. Ей было всё равно. Миссия — это миссия. Она выполнит свою часть. Остальное — не её проблема.       Они встретились у ворот Конохи на рассвете. Тазуна, пожилой мужчина с бутылкой саке в руке, в поношенной одежде, с глазами человека, который привык смотреть вниз. Он не смотрел ни на кого из них, особенно на Сацуки. Она заметила это. Мужчины из Страны Волн всегда смотрели на неё так, с опаской, с недоверием, с чем-то, что граничило со страхом. Учиха. Имя, которое значило что-то даже за пределами Конохи.       — Это всё? — Тазуна хрипло спросил, оглядывая команду. — Двое детей и девочка?       — Не беспокойтесь, сказал Какаши с улыбкой, которой Сацуки не доверяла. — Мы справимся.       Они вышли за ворота. Коноха осталась позади, зелёные крыши, башня Хокаге, памятник с лицами. Сацуки не оглянулась. Она никогда не оглядывалась, когда уходила из деревни.       Дорога шла через лес. Высокие деревья, густая листва, тропинка, заросшая травой. Сацуки шла впереди, не потому, что её просили, а потому что она всегда шла впереди. Она не доверяла никому прикрывать свою спину.       Наруто шёл сзади, болтая без умолку. Он рассказывал Тазуне о том, как станет Хокаге, о рамене из Ичираку, о том, как он нарисовал памятник Хокаге. Тазуна слушал вполуха, периодически отхлёбывая из бутылки.       Сакура шла рядом с Сацуки, на безопасном расстоянии, как она всегда делала. Не слишком близко, чтобы не раздражать. Не слишком далеко, чтобы не показаться равнодушной.       — Сацуки-сан, начала Сакура, ты… ты волнуешься?       — Нет, сказала Сацуки.       — А я волнуюсь, призналась Сакура. — Это моя первая миссия за пределами деревни. А вдруг нас атакуют? А вдруг мы не справимся?       Сацуки посмотрела на неё. Сакура была бледной, пальцы нервно теребили край сумки.       — Если нас атакуют, сказала Сацуки, ты будешь делать то, что скажет Какаши-сенсей. И не будешь мешать.       Сакура кивнула, быстро, покорно.       Сацуки отвернулась. Она не хотела быть грубой. Но правда была правдой: на миссии Сакура будет помехой. Пока. Может быть, когда-нибудь она станет сильнее. Может быть.

• • •

      Лужа на дороге.       Сацуки заметила её первой. Небольшая, размером с ладонь, посреди сухой тропинки. Вокруг ни дождя, ни источника воды.       Не лужа, поняла она. Лёд. Техника скрытности.       Она остановилась.       — Какаши-сенсей, сказала она тихо.       Какаши тоже заметил. Его глаз сузился.       — Все назад! — крикнул он.       Было поздно.       Из лужи вырвались два человека, обмотанные проволокой, с когтями на руках, с глазами, полными убийственного намерения. Они двигались быстро, слишком быстро для генинов.       Нукенины, определила Сацуки. Братья-демоны из Киригакуре.       Один из них рванул к Тазуне. Второй к Сакуре.       Сацуки не думала. Она действовала.       Кунай в руке, тело в движении, она встала между Сакурой и нукенином. Удар, блок, отскок. Её движения были автоматическими, отточенными сотнями тренировок в Академии. Она знала, что делает.       Но нукенин был быстрее, чем она ожидала.       Он прошёл сквозь её блок, не силой, а хитростью. Его когти царапнули её по плечу, неглубоко, но достаточно. Боль, острая, горячая, вспыхнула в плече, и Сацуки почувствовала, как кровь потекла по руке, пропитывая ткань.       Она отступила на шаг. Сжала кулак. Слишком медленно. Слишком слаба.       Наруто закричал.       Она не видела, что произошло дальше, она была занята своим противником, но она слышала. Наруто бросился на нукенина, который атаковал Тазуну, без плана, без оружия, с голыми руками и лицом, искажённым яростью. Он вцепился в нукенина, как зверь, и тот не смог сразу освободиться.       Какаши появился между ними, как молния, как тень. Один удар, и первый нукенин упал. Второй попытался бежать. Какаши бросил кунай, точно в ногу. Нукенин упал.       Всё закончилось за десять секунд.       Сацуки стояла, прижимая руку к плечу. Кровь просачивалась между пальцами, тёмная, тёплая, живая. Она смотрела на неё и чувствовала злость. Не на нукенинов. На себя.       Я должна была быть быстрее. Я должна была предвидеть. Я — лучшая выпускница Академии, и меня ранил какой-то нукенин ранга C.       — Сацуки! — Наруто подбежал к ней. Его глаза, голубые, широкие, испуганные, смотрели на её плечо. — Ты ранена!       — Это царапина, сказала она.       — Это кровь! — Его голос сорвался. Он звучал злым. Не на неё. На ситуацию. На мир. На то, что она была ранена. — Почему ты не отошла?! Почему ты не позвала Какаши-сенсея?!       — Потому что, сказала Сацуки, и её голос был холодным, ровным, без единой трещины, это моя работа.       Наруто открыл рот. Закрыл. Его кулаки были сжаты, так же, как её. Она заметила это.       Какаши подошёл к ним. Его глаз посмотрел на плечо Сацуки.       — Рана неглубокая, сказал он. — Но тебе нужно перевязать. Сакура, аптечка.       Сакура подбежала с сумкой. Руки дрожали, но она справилась, промыла рану, наложила повязку, закрепила бинт. Сацуки стояла неподвижно, глядя куда-то поверх их голов.       — Какаши-сенсей, сказал Тазуна, и его голос дрожал, я… я должен вам кое-что сказать.       — Я слушаю, сказал Какаши.       — Эта миссия… она не ранга C. За мной охотится Гато, богатый человек из Страны Волн. Он захватил мою страну, мой мост, всё. Он нанял нукенинов, и это не последние. Будут другие. Более сильные.       Тишина.       — Вы должны были сказать это до начала миссии, сказал Какаши. Его голос был спокойным, слишком спокойным.       — Я боялся, признался Тазуна. — Если бы я сказал правду, вы бы отказались. А у меня нет денег на миссию ранга B. И нет выбора.       Какаши посмотрел на команду. На Наруто, сжатые кулаки, упрямый взгляд. На Сакуру, бледную, но решительную. На Сацуки, с перевязанным плечом, с лицом, которое не выражало ничего.       — Мы продолжаем, сказал Какаши.       Сацуки не удивилась. Она знала, что он скажет это. Какаши не был человеком, который бросает миссию на полпути.       Но она чувствовала злость. Не на Тазуну. На себя. Она должна была быть сильнее. Она должна была справиться без ранения. Она — Учиха. Последняя Учиха. Она не имеет права быть слабой.

• • •

      Они дошли до Страны Волн к вечеру.       Туман. Густой, молочный, непроглядный. Сацуки не видела дальше десяти метров. Воздух был влажным, тяжёлым, пахнущим морем и гнилью.       Тазуна привёл их к своему дому, маленькому, ветхому, с покосившейся крышей. Его невестка, молодая женщина с уставшими глазами, встретила их у двери. Внук Тазуны, маленький мальчик с огромными глазами, выглядывал из-за её юбки.       Сацуки смотрела на них и думала: Вот за что они сражаются. За этот дом. За эту семью. За этот мост.       Она не понимала этого. У неё не было дома, за который стоило бы сражаться. Не было семьи, ради которой стоило бы жить.       — Отдыхайте, сказал Тазуна. — Завтра я покажу вам мост.       Сацуки не стала ужинать. Она вышла на улицу, на берег моря, где туман был ещё гуще, а воздух ещё холоднее. Села на камень. Сняла повязку с плеча. Рана была неглубокой, когти лишь царапнули кожу. Но она злилась. Не на рану. На то, что она вообще позволила себе быть раненой.       Она активировала Шаринган. Один томоэ, маленький, красный, вращающийся в чёрном глазу. Она смотрела на свою руку, на потоки чакры, которые она могла видеть благодаря Шарингану. Они были неровными. Прерывистыми. Как будто её тело не слушалось.       Слишком слаба, думала она. Всегда слишком слаба. Итачи был прав.       Она закрыла глаз. Шаринган погас.       Шаги.       Она не обернулась. Она знала эти шаги, тяжёлые, неуклюжие, полные энергии, которая не находила выхода.       Наруто.       Он сел рядом, не слишком близко, но и не далеко. На соседнем камне. Молчал. Это было странно, Наруто, который молчал.       — Твоё плечо, сказал он наконец.       — В порядке.       — Оно кровоточило.       — Уже нет.       Пауза.       — Ты злишься, сказал он.       — Нет.       — Злишься. Он повернулся к ней. В темноте его глаза казались ещё голубее, как два осколка льда в тумане. — На себя.       Сацуки не ответила. Она не хотела говорить об этом. Не с ним. Не с кем-либо.       — Зачем? — спросил Наруто.       — Что — зачем?       — Зачем тебе быть сильной?       Она посмотрела на него. Он смотрел на неё, не с любопытством, не с жалостью. С чем-то другим. С чем-то, что она не могла определить. С ожиданием. Как будто он действительно хотел знать ответ.       — Чтобы убить одного человека, сказала она.       Слова вырвались, не потому, что она хотела их сказать, а потому, что они были внутри неё слишком долго, слишком глубоко, и иногда они находили выход. Как кровь из раны.       Наруто молчал. Долго. Туман окутывал их, и море шумело где-то внизу, и где-то кричала ночная птица.       — А потом что? — спросил он.       Сацуки моргнула.       — Что — потом?       — Ну, ты убьёшь его. А потом что?       Она открыла рот. Закрыла. Она не знала ответа.       Она думала об этом, тысячи раз, каждую ночь, перед тем как уснуть. Что будет после? Что будет, когда она достигнет цели? Она не знала. Она не позволяла себе думать об этом. Потому что если она подумает, она поймёт, что за целью нет ничего. Пустота.       — Я не знаю, сказала она.       Наруто кивнул. Не с осуждением. Не с торжеством. Просто кивнул, как человек, который услышал то, что ожидал услышать.       — Я тоже не знаю, сказал он. — Что будет, когда я стану Хокаге. Я об этом не думаю. Я думаю о том, как стать. А потом… потом разберусь.       Сацуки посмотрела на него. Он смотрел на море, на туман, на тёмную воду, на невидимый горизонт. Его лицо было серьёзным, не таким, каким она его видела раньше. Без ухмылки. Без крика. Без оранжевой бравады.       Просто мальчик. Сирота. Одинокий. Как она.       Нет, подумала она. Он не такой, как я. У него есть мечта. У него есть что-то, ради чего он живёт. У меня — только месть.       — Ты странный, сказала она.       Наруто улыбнулся. Не широкой, глупой улыбкой. Маленькой. Тихой.       — Мне уже говорили, сказал он.       Он встал. Отряхнулся.       — Завтра тренировка, сказал он. — Какаши-сенсей сказал, что будет учить нас ходить по деревьям. Я собираюсь научиться быстрее тебя.       — Попробуй, сказала Сацуки.       Он ушёл. Шаги, всё такие же неуклюжие, но чуть тише, чем раньше.       Сацуки осталась одна. Она смотрела на море, на туман, на невидимые звёзды. И впервые за долгое время она думала не об Итачи. Не о мести. Не о клане.       Она думала о вопросе, который не мог выбраться из головы.       А потом что?       Она не знала ответа. И это пугало её больше, чем любая рана.

Глава 4. Лёд и зеркала

Наруто

      Мост был огромным.       Наруто стоял на краю незаконченного моста и смотрел на серую воду внизу. Туман, густой, непроглядный, окутывал всё, как мокрое одеяло. Он не видел дальше двадцати метров. Это его бесило. Он не любил то, чего не мог видеть.       — Здесь что-то не так, сказал он.       — Здесь всё не так, ответила Сацуки.       Она стояла в пяти метрах от него, как всегда, отдельно. Её плечо было перевязано, повязка белела сквозь ткань куртки. Она не показывала боли. Наруто знал, что она не покажет боли, никогда.       Какаши-сенсей исчез.       Один момент он был здесь, стоял рядом с Тазуной, лениво поглядывая по сторонам. Следующий момент — его не было. Только клочок ткани на перилах моста и лёгкий запах озона.       — Какаши-сенсей? — позвала Сакура.       Тишина.       — Он ушёл, сказала Сацуки. Её голос был ровным. Не удивлённым. Не испуганным. Просто констатация. — Он столкнулся с кем-то. И не хочет, чтобы мы мешали.       — Но… Наруто не договорил.       Туман сгустился.       Из него вышел человек. Высокий, тонкий, в странной маске с отверстиями для глаз. За ним ещё один. Огромный, мускулистый, с клыками, торчащими из-под губ. Наруто узнал его, Забуза Момочи, демон скрытого тумана. Нукенин ранга A.       Ранга A. Это не миссия ранга C. Это вообще не миссия, это самоубийство.       — Какаши задержит Забузу, сказал человек в маске. Его голос был мягким, почти женственным. — А я займусь вами.       Он сделал печать руками.       Воздух вокруг них изменился. Стал холоднее. Намного холоднее. Наруто почувствовал, как дыхание превращается в пар, как пальцы немеют, как капли воды в тумане замерзают и падают на землю маленькими льдинками.       Вода поднялась из тумана, не волной, а иглами. Ледяные иглы, которые застыли в воздухе, образуя купол вокруг них. Зеркала. Восемь ледяных зеркал, расположенных по кругу. В каждом отражение. В каждом человек в маске.       — Добро пожаловать в демонические ледяные зеркала, сказал человек в маске. — Отсюда нет выхода.       Наруто почувствовал, как страх поднимается из живота, холодный, липкий, знакомый. Он знал этот страх. Страх бессилия. Страх, что ты недостаточно силён. Страх, что ты умрёшь здесь, на чужом мосту, в чужой стране, и никто даже не узнает.       Нет. Я не умру. Я стану Хокаге. Я не умру здесь.       — Сакура, сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал, прикрой Тазуну.       — А ты? — спросила Сакура.       Наруто посмотрел на Сацуки.       Она стояла в центре зеркал, прямая, неподвижная, с кунаем в руке. Её глаза были чёрными. Обычными. Но он видел, как её пальцы сжимали кунай, крепче, крепче, до белых костяшек.       — Сацуки справится, сказал он.       Он не был уверен. Но он сказал это. Потому что кто-то должен был сказать.

• • •

Сацуки

      Зеркала.       Сацуки активировала Шаринган, один томоэ, красный, вращающийся в чёрном глазу. Она видела потоки чакры в каждом зеркале. Один и тот же. Один человек во всех восьми зеркалах одновременно.       Скорость, поняла она. Он перемещается между зеркалами с невероятной скоростью. Глаза не успевают. Но Шаринган… Шаринган должен успеть.       — Не двигайтесь, сказала она Сакуре и Наруто. — Если вы выйдете из центра, он вас достанет.       — А ты? — спросил Наруто.       Она не ответила.       Человек в маске начал двигаться.       Сенбоны, ледяные иглы, полетели из зеркал. Со всех сторон. Одновременно. Сацуки видела их, Шаринган отслеживал траектории, красные линии в воздухе, но их было слишком много. Она крутила кунай, отбивая, уклоняясь, поворачиваясь.       Одна сенбон в бедро. Вторая в предплечье. Третья в бок, между рёбрами.       Боль. Острая, колющая, множественная. Она не кричала. Она не позволяла себе кричать.       — Сацуки! — Наруто.       — Не высовывайся! — крикнула она.       Она активировала технику огня. Огненное дыхание, мощное, широкое, заполняющее пространство между зеркалами пламенем. Огонь должен был расплавить лёд.       Не расплавил.       Человек в маске вышел из зеркала, на мгновение, на долю секунды, и бросил сенбоны. Десятки сенбонов. Сацуки увидела их все, Шаринган показал ей каждую траекторию, каждую линию смерти.       Но увидеть — не значит успеть.       Она закрыла собой Наруто и Сакуру. Встала перед ними, раскинув руки, и приняла удар.       Сенбоны вошли в тело, в плечо, в спину, в ногу. Не смертельно. Не в жизненно важные органы. Но их было много. Слишком много. Она почувствовала, как тепло уходит из тела, как ноги подкашиваются, как мир наклоняется.       Она упала на колено. Кунай выпал из руки.       — Сацуки! — Наруто подбежал к ней. Его руки, тёплые, дрожащие, схватили её за плечи. — Сацуки, ты… ты…       — В порядке, прошептала она. Но это была ложь. Она не была в порядке. Она была покрыта сенбонами, как ёж, и кровь текла из десятков ран, и она не могла встать.       Человек в маске вышел из зеркала. Стоял перед ними. Поднял руку с новыми сенбонами.       — Не двигайся, сказал он Наруто. — Я не хочу убивать. Но я убью, если ты заставишь.       Наруто не отпустил Сацуки. Он держал её, крепко, как будто мог удержать её в этом мире одной силой рук.       — Ты… сказал он человеку в маске. Его голос дрожал. Не от страха. От злости. — Ты… зачем ты это делаешь?!       — Потому что, сказал человек в маске, у меня есть тот, кого я должен защищать. Как и у тебя.       Наруто замер.       Сацуки, лежащая на его руках, почувствовала, как его тело напряглось. Как дыхание стало чаще. Как что-то внутри него, что-то огромное, горячее, древнее, начало шевелиться.       — Не надо, прошептала она.       Но было поздно.

• • •

Наруто

      Красная чакра.       Она пришла не по его воле, она пришла сама, как волна, как пожар, как что-то, что жило внутри него слишком долго и наконец вырвалось наружу. Красная, густая, кипящая. Она обожгла его кожу, его глаза, его разум.       Он чувствовал, нет, он не чувствовал, он знал, что что-то внутри него проснулось. Что-то звериное. Что-то, что хотело рвать, крушить, убивать.       Убей его, шептал голос внутри. Убей. Убей. Убей.       Наруто отпустил Сацуки. Встал. Его глаза, он знал, что они больше не голубые. Они были красными. Вертикальные зрачки. Звериные.       Человек в маске отступил. Впервые отступил.       — Это… прошептал он. — Девятихвостый.       Наруто не слышал. Он не слышал ничего, кроме рёва внутри своей головы. Он бросился вперёд, быстрее, чем когда-либо, быстрее, чем мог, и ударил.       Зеркало треснуло.       Человек в маске вылетел из него, не по своей воле, а от удара. Он упал на мост, маска раскололась, и Наруто увидел лицо.       Мальчик.       Мальчик, примерно его возраста, с тёмными волосами и мягкими глазами. Лицо, которое не должно было принадлежать убийце. Лицо, которое могло бы улыбаться.       Наруто поднял кулак для второго удара.       — Наруто!       Голос. Тихий. Слабый. Но он пробился сквозь красную пелену.       Он обернулся.       Сацуки лежала на земле, бледная, с сенбонами в теле, с закрытыми глазами. Но она была жива. Он видел, как её грудь поднималась и опускалась. Видел, как её пальцы шевельнулись.       Она открыла глаза.       И посмотрела на него.       Не на красную чакру. Не на звериные глаза. Не на монстра, которым он стал на эти несколько секунд. На него. На Наруто.       И в её глазах, в этих пепельных, холодных, закрытых глазах, он увидел не страх. Не отвращение.       Беспокойство.       Она боялась не за себя. Она боялась за него.       Красная чакра отступила. Как волна, которая нашла берег и вернулась обратно в море. Наруто упал на колени рядом с ней. Его руки, обычные, человеческие, без когтей, коснулись её лица.       — Сацуки, сказал он. Его голос был хриплым. — Сацуки, ты…       — Идиот, прошептала она. — Ты… идиот.       Но её рука, холодная, слабая, нашла его руку. И сжала.

• • •

Сацуки

      Она очнулась от холода.       Сенбоны были извлечены, она не помнила, кто это сделал. Тело ныло. Каждая рана горела. Но она была жива.       Мост. Серое небо. Туман, который начал рассеиваться.       Она села. Медленно, с трудом, опираясь на руки.       Забуза был побеждён, она увидела это сразу. Он лежал на земле, без сознания, рядом с телом Гато, толстого человека в дорогой одежде, с перекошенным лицом. Какаши-сенсей стоял над ним, с маской, сдвинутой набок, уставший, но живой.       Наруто сидел рядом с ней. Его глаза, голубые, обычные, человеческие, смотрели на неё с чем-то, что она не могла назвать. Не с облегчением. С чем-то глубже.       — Ты жива, сказал он.       — Очевидно, сказала она.       Он улыбнулся. Не широкой улыбкой. Маленькой. Тихой. Той, которую она начинала узнавать.       Она встала. Ноги дрожали, но она заставила их не дрожать. Пошла к краю моста.       Там, на берегу, лежало тело.       Мальчик. Тот, что был в маске. Хаку, она узнала его имя от Какаши. Мальчик, который сражался за Забузу. Мальчик, который убил бы их, если бы не Наруто.       Сацуки стояла над ним.       Он выглядел мирным. Даже сейчас. Даже мёртвый. Его лицо было спокойным, как у человека, который сделал то, что должен был, и не жалел.       — Он был сильнее меня, сказала она тихо.       Наруто подошёл. Встал рядом.       — Он был сильным, сказал Наруто, потому что защищал кого-то важного.       Сацуки посмотрела на него. Он смотрел на Хаку, не с торжеством, не с злорадством. С уважением. С чем-то, что граничило с грустью.       Защищал кого-то важного.       Слова застряли в ней. Как сенбоны в теле, не смертельно, но глубоко. Она думала о них. О том, что значит быть сильным. О том, что её сила — сила мести, сила одиночества, сила человека, у которого нет никого, кого нужно защищать.       Она посмотрела на Наруто. На его синюю куртку, испачканную кровью, её кровью. На его руки, которые дрожали, не от страха, а от адреналина. На его глаза, голубые, честные, слишком честные для человека, которого все считали идиотом.       Он защищал меня, поняла она. Не Тазуну. Не миссию. Меня.       Никто никогда не защищал её. Кроме одного человека, в ту ночь, восемь лет назад. И тот человек ушёл.       Она отвернулась.       — Идём, сказала она. — Миссия не закончена.       Она пошла. Но её шаги были медленнее, чем обычно. И кулаки разжаты.

• • •

Наруто

      Они стояли на мосту, все вместе. Тазуна, Сакура, Какаши-сенсей, Сацуки и он.       Мост был почти достроен. Ещё немного, и он соединит два берега. Два мира. Страну Волн с остальным миром.       Тазуна посмотрел на мост. Потом на команду.       — Я назову его, сказал он, Великий Мост Наруто.       — Э-э-э… Наруто покраснел. — Не надо. Я имею в виду… можно просто Великий Мост.       — Нет, сказал Тазуна. — Великий Мост Наруто. Потому что ты научил меня, что есть люди, которые сражаются не за деньги. А за других.       Наруто посмотрел на Сацуки.       Она стояла в стороне, как всегда. Но сегодня она не выглядела такой закрытой. Её лицо было таким же холодным, таким же непроницаемым. Но её руки, её руки были расслаблены. Кулаки разжаты. Пальцы открыты.       Это было мало. Почти ничего.       Но для Наруто это было всё.       Он улыбнулся. И на этот раз широко, глупо, по-настоящему.       Сацуки посмотрела на него. На одну секунду, на одну единственную секунду, её губы дрогнули. Не улыбка. Почти улыбка. Тень улыбки.       И этого было достаточно.

Глава 5. Чужие крыши

      Наруто заметил это не сразу.       Он вообще не был наблюдательным, он это знал о себе. Он замечал вещи, которые кричали: опасность, враг, еда. Но тихие вещи, те, что не кричали, а шептали, они проходили мимо него, как ветер мимо глухой стены.       Но после миссии в Стране Волн что-то изменилось. Не в мире, в нём. Как будто кто-то протёр стекло, через которое он смотрел на жизнь, и вдруг он начал видеть то, что было всегда, просто он не обращал внимания.       Он начал замечать Сацуки.       Не так, как раньше, как «Учиха Сацуки, лучшая выпускница, зазнайка, соперница». А как человека. Как девушку, которая сидела одна на крыше Академии и смотрела на закат. Которая протянула ему рисовый шарик, глядя в сторону, чтобы он не видел. Которая закрыла его собой от ледяных сенбонов.       Он начал замечать мелочи.

• • •

      Первое, что он заметил: она всегда ела одна.       В столовой Академии, если они там оказывались после тренировок, она брала поднос, садилась за самый дальний стол у окна и ела молча. Никто не садился рядом. Не потому, что она запрещала, она никогда ничего не запрещала. Просто люди чувствовали: это территория, куда не стоит входить.       Наруто однажды взял поднос и направился к её столу.       Она посмотрела на него. Не сказала ничего. Просто посмотрела, и в её взгляде был вопрос: зачем?       Он сел за соседний стол. Не за её, за соседний. Через один стул.       Она продолжила есть. Но он заметил, чуть медленнее, чем раньше. Как будто его присутствие что-то изменило. Не сломало. Не нарушило. Просто… изменило.       — Рамен сегодня был хороший, сказал он ни к кому конкретно.       Она не ответила. Но и не ушла.

• • •

      Второе: к ней никто не приходил домой.       Наруто узнал это случайно. Он шёл с тренировки, поздно, уже темнело, и увидел её. Она выходила из магазина с пакетом в руке. Один пакет. Маленький. В нём два томата, рис, мисо-паста. На одного.       Он пошёл за ней. Не прятался, просто шёл на расстоянии, на котором она не могла его заметить. Или не хотела замечать.       Она шла через всю деревню, мимо оживлённых улиц, мимо ресторанов, мимо домов, из которых лился свет и смех, к тихому району на окраине. Квартал Учих.       Наруто остановился у ворот.       Он видел, как она вошла в дом, большой, тёмный, с закрытыми ставнями. Как зажёгся свет в одном окне на втором этаже. Как через минуту погас.       Он стоял у ворот и думал о том, что в этом огромном доме одна она. Одна. В пятнадцать лет.       Он знал, что такое быть одному. Пустая квартира. Холодная кровать. Тишина, которая давит на уши. Он знал это.       Но у него была деревня, злая, равнодушная, но деревня. У неё не было даже этого. Квартал Учих был частью Конохи, но не был Конохой. Это было место, которое деревня отгородила от себя, не стеной, а молчанием.       Наруто ушёл. Но на следующий день он пришёл снова.

• • •

      Третье: она покупала томаты с таким лицом, будто это самое важное дело в мире.       Наруто наблюдал за ней на рынке, из-за угла, делая вид, что рассматривает удон. Сацуки стояла у прилавка, держа в руке томат. Она вертела его, осматривала со всех сторон, проверяла мягкость. Её лицо было серьёзным, не напряжённым, не злым. Сосредоточенным. Как будто она решала задачу ранга A.       Продавщица, пожилая женщина, которая знала всех в деревне, смотрела на неё с чем-то, что Наруто не мог прочитать. Не со страхом. С жалостью? С уважением? С обоими?       — Хороший, сказала продавщица. — Свежий.       Сацуки кивнула. Положила томат в корзину. Ещё один. Ещё. Три томата. Она купила три томата и ушла, не сказав ни слова.       Наруто подошёл к прилавку.       — Три томата, сказал он.       Продавщица посмотрела на него. — Ты тоже любишь?       — Не я, сказал Наруто. — Она.       Продавщица улыбнулась, маленькой, грустной улыбкой. — Она приходит каждый день. Всегда берёт три. Всегда проверяет каждый. Всегда платит и уходит. Ни разу не спросила, как дела. Ни разу не улыбнулась.       — Она не такая, сказал Наруто.       — Какая?       — Не такая, какой кажется.       Продавщица посмотрела на него, долго, внимательно. Потом кивнула. — Может быть.

• • •

      Он начал «случайно» оказываться рядом.       Тренировка на поле №3, он приходил раньше, разминался, ждал. Она приходила ровно в пять, без опозданий, и начинала тренировать сюрикены. Он тренировался рядом, не мешая, не разговаривая. Просто рядом.       Она фыркала. Иногда бросала в его сторону кунай. Не чтобы попасть. Чтобы предупредить: не подходи слишком близко.       Он не подходил. Но и не уходил.       Однажды, это было через неделю после возвращения из Страны Волн, он сидел на крыше своего дома. Обычное место. Отсюда было видно всю Коноху, крыши, улицы, башню Хокаге. Он ел рамен из коробки и смотрел на закат.       Шаги.       Он не обернулся. Он узнал эти шаги, лёгкие, точные, бесшумные.       Сацуки села на другом конце крыши. Не рядом. Не далеко. На расстоянии, которое означало: я не хочу быть одна, но я не хочу, чтобы ты думал, что я не хочу быть одна.       Наруто понял это. Или ему так показалось. Он решил, что понял.       — Закат красный сегодня, сказал он.       — Что?       — Закат. Красный. Как огонь.       Она посмотрела на небо. Её лицо в свете заката было другим, не холодным, не тёплым. Просто… другим. Как будто огонь заката проникал сквозь её маску и освещал что-то внутри.       — Да, сказала она.       Они сидели молча. Закат догорал. Небо темнело. Первые звёзды появлялись, одна, другая, третья.       — Ты всегда здесь сидишь? — спросила она.       — Ага. Отсюда всё видно.       — Что именно?       — Всё. Деревню. Людей. Как они живут.       Она посмотрела на него. — И что ты видишь?       — Вижу, что у Ируки-сэнсея сегодня был плохой день, он шёл из больницы. Вижу, что старик из Ичираку починил вывеску, она больше не скрипит. Вижу, что… он запнулся, что кто-то ещё смотрит на закат с крыши.       Сацуки отвернулась. Но он заметил, её плечи чуть расслабились. Чуть. Почти незаметно.

• • •

      Какаши наблюдал.       Он не скрывал этого и не показывал. Он просто был рядом, как всегда: опаздывал на тренировки, читал свою дурацкую книгу, делал вид, что ему всё равно.       Но Наруто видел, Какаши-сенсей смотрел. На них. На то, как они тренируются рядом, не разговаривая. Как они сидят на крышах, глядя в одну сторону. Как Сацуки, которая никогда не ела с командой, однажды, один единственный раз, осталась после тренировки, когда Наруто достал коробку с едой.       — Ты не будешь есть? — спросил он.       — Не голодна, сказала она.       Он положил перед ней онигири. Один. С лососем, он заметил, что она всегда брала с лососем, когда они ели вместе.       Она посмотрела на онигири. Потом на него. Потом взяла.       Не сказала спасибо. Не улыбнулась. Просто взяла и съела.       Для Наруто это было больше, чем любое «спасибо».

• • •

      Какаши сидел на ветке дерева, читая «Итя-Итя Парадайз», и думал о другом времени.       О другой команде. О трёх генинах, себе, Обито и Рин. О том, как Обито всегда был рядом, как Наруто, шумный, назойливый, невозможный. О том, как Рин пыталась всех примирить, как Сакура, тихая, но не слабая. О том, как он сам был холодным, замкнутым, уверенным, что правила важнее людей.       Пока не стало поздно.       Он помнил лицо Обито, раздавленное камнем, но улыбающееся. Помнил его последние слова: «Ты станешь Хокаге, Какаши. И будешь защищать тех, кто тебе дорог».       Он не стал Хокаге. Но он стал сенсеем. И у него была новая команда, с новым Обито и новой Рин. И с третьей, той, которую он боялся потерять больше всех.       Сацуки, думал он. Ты такая же, как я был. Закрываешься. Думаешь, что сила — это одиночество. Но сила — это те, кто рядом.       Он закрыл книгу. Посмотрел вниз, на тренировочную площадку, где Наруто и Сацуки спарринговали.       Они двигались синхронно, не потому, что планировали, а потому, что начинали понимать друг друга. Наруто атаковал, Сацуки блокировала. Сацуки контратаковала, Наруто уклонялся. Они не разговаривали. Не нужно было. Их тела говорили за них.       Какаши почувствовал что-то странное. Не тревогу. Не радость. Что-то среднее. Как человек, который видит рассвет после долгой ночи и знает, что впереди ещё много дней, но этот первый.       Они будут в порядке, подумал он. Может быть. Если я не всё испорчу.

• • •

      Спарринг на закате.       Наруто не знал, почему они оказались здесь, на тренировочной площадке, вдвоём, когда солнце падало за горизонт, окрашивая всё в оранжевый. Сацуки предложила, нет, не предложила, она сказала: «Спарринг. Сейчас.» — и он согласился.       Они начали без правил. Без судьи. Без Какаши-сенсея. Просто двое генинов на пустой площадке.       Наруто атаковал первым, кунай, прямой удар, подножка. Сацуки уклонилась, легко, грациозно, как кошка. Контратака, кунай к его шее, он отскочил, удар ногой, она заблокировала.       Они двигались. Быстрее. Сильнее. Наруто чувствовал, как адреналин разгоняет кровь, как мышцы работают на пределе, как мир сужается до одного человека, до неё.       Она была хороша. Чертовски хороша. Быстрее, чем он. Точнее. Но он был сильнее. Выносливее. Он мог драться дольше.       Она это знала. И давила, быстро, агрессивно, не давая ему передышки.       Он заблокировал удар, их кунаи столкнулись, искры полетели в стороны. Они стояли лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки, дыша тяжело, глядя друг другу в глаза.       Её глаза, чёрные, глубокие, пепельные, смотрели на него. Не с ненавистью. Не с презрением. С чем-то, что он не мог назвать. С вызовом. С уважением. С чем-то ещё.       Она отступила. Он тоже.       Они продолжили. Удар. Блок. Удар. Уклонение. Он поймал её за запястье, она дёрнулась, не вырвалась. На мгновение, на одно мгновение, они замерли. Его рука на её запястье. Её дыхание, частое, горячее, на его лице.       Она вырвалась. Отскочила. Лицо каменное. Но он заметил.       Он заметил, как её губы дрогнули.       Один уголок. Вверх. Едва заметно. Почти ничего.       Улыбка.       Первая улыбка Сацуки, которую он видел.       Она отвернулась, быстро, резко, как будто ей было больно. Но он видел. Он запомнил.       — Хватит, сказала она. Её голос был ровным. Слишком ровным.       — Ладно, сказал он.       Они стояли на площадке. Солнце село. Небо потемнело. Тени стали длинными.       Наруто смотрел на неё, на её силуэт в сумерках, на её волосы, которые ветер трепал, на её руки, которые медленно разжимались из кулаков.       Он не знал, что сказать. Не знал, что делать. Не знал, что это было, то, что происходило между ними.       Но он знал одно: он хотел, чтобы это продолжалось.       — Завтра? — спросил он.       Она посмотрела на него. В темноте её глаза казались ещё темнее, как два провала, в которые можно упасть.       — Если не опоздаешь, сказала она.       — Я не опоздаю!       — Опоздаешь.       — Не опоздаю!       Она фыркнула. Повернулась. Пошла.       Наруто стоял и смотрел ей вслед. Потом улыбнулся, широко, глупо, по-настоящему.       Он пошёл домой, прыгая через заборы, и не заметил, что напевает.

Глава 6. Тени в листве

      Сацуки не любила, когда её вызывали к Хокаге.       Не потому, что боялась, она не боялась Хокаге. Хирузен Сарутоби был старым, добрым, немного уставшим человеком, который смотрел на неё с выражением, которое она ненавидела больше всего на свете. С жалостью.       Нет, она не любила вызовы к Хокаге потому, что они всегда означали одно: кто-то решил, что ей нужно что-то сказать. Что-то, что касалось её жизни, её будущего, её тела, и при этом решалось без неё.       Она шла по коридорам башни Хокаге, знакомый маршрут, знакомые ступени, знакомые лица анбу на постах. Они кивали ей. Она не кивала в ответ. Анбу не обижались. Они не были людьми, которые обижались. Они были инструментами. Как и она.       Дверь в кабинет Хокаге. Два анбу по бокам. Она постучала, не потому, что нужно было, а потому что так полагалось.       — Войдите, сказал голос из-за двери.       Она вошла.

• • •

      Кабинет Хокаге был большим, тёплым, заставленным бумагами, свитками, книгами. Окно выходило на деревню, на крыши, на улицы, на памятник с лицами. Хирузен сидел за столом, с трубкой в руке, с лицом человека, который слишком много видел и слишком мало мог изменить.       Рядом с ним двое.       Сацуки узнала их мгновенно. Хомура Митокадо, старый, морщинистый, с глазами, которые видели основание Конохи. Утата Кохару, пожилая женщина, с лицом, которое не выражало ничего, кроме усталости.       Советники. Два из трёх членов Совета Конохи. Третий, Шимура Данзо, отсутствовал. Сацуки отметила это. Данзо никогда не пропускал встречи, которые касались Учих.       — Сацуки-чан, сказал Хирузен. Его голос был мягким, отеческим. Тем голосом, которым он говорил со всеми детьми деревни. — Спасибо, что пришла. Садись.       Она села. Спина прямая. Лицо, маска. Руки на коленях, расслабленные. Она научилась выглядеть расслабленной, даже когда внутри всё сжималось.       — Ты знаешь, зачем я тебя позвал, сказал Хирузен.       — Нет, сказала Сацуки.       Он помолчал. Курил трубку. Дым поднимался к потолку, тонкий, серый, исчезающий.       — Тебе пятнадцать, начал он. — Ты — генин. Ты — лучший генин в деревне. Ты — последняя Учиха.       Она знала это. Все три факта. Ни один из них не был для неё новостью.       — Совет обеспокоен, продолжал Хирузен. — Не тобой лично. Твоим… положением. Клан Учиха вымер. Ты — единственный носитель крови, Шарингана, наследия. Это делает тебя… ценным ресурсом для деревни.       Ресурсом.       Сацуки не дрогнула. Не моргнула. Но внутри что-то сжалось, холодное, острое, знакомое. Она слышала это слово раньше. Не в этих словах, в других, с тем же смыслом. Актив. Оружие. Наследие. Никто не говорил человек.       — Что именно беспокоит Совет? — спросила она.       Хомура кашлянул. — Вопрос продолжения клана Учиха. Ты понимаешь, о чём я.       Она понимала. Конечно, понимала. Она не была ребёнком. Она знала, что значит «продолжение клана». Знала, что от неё ждут, не словами, а молчанием, взглядами, тем, как мужчины в Совете смотрели на неё, когда думали, что она не видит.       Роди наследников. Восстанови клан. Твоё тело — инструмент деревни.       — Я не собираюсь обсуждать свою личную жизнь с Советом, сказала она. Её голос был ровным. Холодным. Без эмоций, не потому, что их не было, а потому, что она не позволяла им выйти.       — Сацуки-чан, сказала Кохару, это не вопрос личной жизни. Это вопрос безопасности деревни. Шаринган — одно из трёх великих додзюцу. Если он исчезнет вместе с тобой…       — Он не исчезнет, сказала Сацуки. — Я жива. Шаринган жив. Пока я жива, он никуда не денется.       — Но когда ты умрёшь… начал Хомура.       — Когда я умру, перебила Сацуки, мне будет всё равно.       Тишина.       Хирузен посмотрел на неё, долго, внимательно, с чем-то, что могло бы быть уважением, если бы не было окрашено жалостью.       — Сацуки-чан, сказал он, я понимаю, что ты чувствуешь. Но ты должна понять и нас. Деревня имеет право…       — Деревня, сказала Сацуки, и впервые в её голосе появилась трещина, тонкая, едва заметная, но она была, деревня уничтожила мой клан. Деревня решила, что Учиха — угроза. Деревня позволила этому случиться. И теперь деревня хочет, чтобы я родила детей, чтобы её оружие не пропало?       Она встала.       — Я не ресурс. Я не инструмент. Я — шиноби Конохи. Я выполняю миссии. Я подчиняюсь приказам. Но моё тело — моё. И никто в этом кабинете не имеет права решать, что я буду с ним делать.       Она повернулась к двери.       — Сацуки, сказал Хирузен. Его голос был тише. Уставшее. — Я не позволю Совету принуждать тебя. Я — Хокаге. И пока я жив, никто не тронет тебя.       Она остановилась. Не обернулась.       — Спасибо, сказала она. Одно слово. Без эмоций. Но она имела в виду его. Не Совет. Его.       Она вышла.

• • •

      Дверь закрылась за ней.       В кабинете повисла тишина.       — Она права, сказал Хирузен.       — Она ребёнок, сказал Хомура. — Она не понимает последствий.       — Она понимает больше, чем вы думаете, сказал Хирузен. — Она — Учиха. Они всегда понимали больше, чем показывали.       — Но вопрос остаётся, сказала Кохару. — Клан Учиха должен быть восстановлен. Это не прихоть. Это необходимость.       — Не ценой её свободы, сказал Хирузен. Его голос стал твёрдым, тем голосом, которым он говорил, когда решение было окончательным. — Я не допущу, чтобы мы обращались с ней как с инкубатором. Она — человек. И она заслуживает выбора.       Хомура и Кохару переглянулись. Они не стали спорить, не сейчас. Но Сацуки знала бы, если бы увидела их лица: они не сдались. Они просто отступили, чтобы зайти с другой стороны.

• • •

      А Данзо уже заходил.       В другой части деревни, в подземном помещении, куда не проникал свет, Шимура Данзо сидел за столом и читал доклад. Перед ним стоял человек в маске анбу, без знаков деревни, без имени, без лица.       — Девочка отказалась, сказал анбу.       — Ожидаемо, сказал Данзо. — Она — Учиха. Гордость — их главная слабость.       — Что прикажете?       Данзо положил доклад на стол. Его единственный видимый глаз, тёмный, холодный, расчётливый, смотрел в пустоту.       — Ничего. Пока. Хокаге защищает её, и пока он жив, я не могу действовать открыто. Но время работает на нас. Хокаге стар. Совет терпелив. А девочка… девочка не может вечно быть одна.       Он улыбнулся. Не доброй улыбкой. Улыбкой человека, который уже выиграл партию, просто ещё не объявил об этом.       — Когда она поймёт, что одиночество — не сила, а слабость, она придёт к нам. Или мы придём к ней.       Анбу кивнул. Исчез.       Данзо остался один. Он открыл ящик стола и достал свиток, старый, запечатанный, с пометкой, которую он не показывал никому. Программа. Список кандидатов. Шиноби Конохи, которые подходили бы для «восстановления клана Учиха». Сильные. Лояльные. Управляемые.       Он положил свиток обратно. Закрыл ящик.       — Скоро, сказал он в пустоту.

• • •

      Сацуки шла домой.       Ноги несли её по знакомым улицам, мимо магазинов, мимо домов, мимо людей, которые шарахались от неё, как от заразной. Она не обращала внимания. Она привыкла.       Но сегодня было иначе. Сегодня слова Совета, ресурс, актив, продолжение клана, сидели внутри неё, как заноза. Она могла их игнорировать. Но они были там. И они напоминали ей о том, что она знала, но не хотела признавать: она не принадлежала себе. Никогда не принадлежала.       Она была Учиха. А Учиха принадлежали деревне, как оружие, как инструмент, как актив.       Она дошла до квартала Учих. Ворота. Пустые дома. Тишина.       И на пороге свиток.       Она увидела его сразу, маленький, свёрнутый, перевязанный шнуром. Она наклонилась. Подняла.       Свиток был старым, она почувствовала это по бумаге, по запаху, по тому, как он лежал в руке. И на нём печать. Красная, выцветшая, но узнаваемая. Веер клана Учиха.       Её руки дрогнули.       Она развязала шнур. Развернула свиток.       Текст, написанный знакомым почерком. Ровным, точным, красивым. Почерком человека, который писал тысячи свитков и довёл каллиграфию до искусства.       Итачи.       Она узнала почерк мгновенно. Как узнавала его шаги, его голос, его прикосновение. Почерк брата, который убил их всех и оставил ей это.       Она начала читать.       И не смогла.       Текст был, но она не могла его прочесть. Буквы расплывались, складывались в узоры, вращались, как томоэ в Шарингане. Она активировала Шаринган, один томоэ, красный, маленький. Не помогло. Буквы всё ещё были неразборчивыми. Как будто они были зашифрованы, и нужен был ключ.       Более высокий уровень Шарингана, поняла она. Нужен Мангекё. Или хотя бы три томоэ.       Она закрыла свиток. Сжала его в руке.       Почему Итачи оставил ей свиток? Что в нём? Правда? Ложь? Признание? Прощение?       Она не знала. И не могла узнать, пока её Шаринган был недостаточно силён.       Она вошла в дом. Поднялась в свою комнату. Открыла тайник, под половицей, в углу, там, где никто бы не искал. Положила свиток внутрь. Закрыла.       Она никому не скажет. Ни Какаши. Ни Хокаге. Ни Наруто.       Особенно не Наруто.       Она села на кровать. Смотрела на стену. На трещину в углу, которую так и не заделали.       Что ты хотел мне сказать, нии-сан?       Тишина. Как всегда.

• • •

      Она не могла уснуть.       Свиток лежал под половицей, но она чувствовала его. Как будто он излучал что-то, тепло, или холод, или что-то, что не было ни теплом, ни холодом. Что-то, что было только Итачи.       Она встала. Подошла к окну. Ночь, тёмная, безлунная, звёздная. Коноха спала. Квартал Учих спал, если можно было назвать сном тишину мёртвого места.       Она думала о словах Совета. О Данзо, которого не было на встрече и который, она знала, уже действовал в тени. О свитке, который она не могла прочесть. О Наруто, который сидел рядом с ней на крыше и не задавал вопросов.       Она думала о том, что у неё нет ответов. Только вопросы.       Кто я? Что я? Ресурс? Оружие? Последняя Учиха? Или просто — Сацуки?       Она не знала.       И, может быть, это было самое страшное.

Глава 7. Рамен и молчание

      Наруто пригласил её в первый раз после миссии в Стране Волн.       — Эй, Сацуки! — крикнул он через всю тренировочную площадку. — Пойдём в Ичираку!       Она остановилась, посмотрела на него. Лицо каменное.       — Нет, — сказала она.       — Почему?!       — Не хочу.       — Но рамен — это же… ну, рамен!       — Я знаю, что такое рамен, Узумаки.       Она ушла, а он остался стоять с открытым ртом.       — Она сказала «нет», — заметила Сакура, которая тренировала контроль чакры на воде рядом.       — Я знаю, — сказал Наруто. — Но я попробую ещё раз.

• • •

      Второй раз он пригласил её через три дня.       Они закончили миссию — поиск потерянного кота, ранг D, самая скучная вещь на свете. Наруто нёс кота на руках, кот царапался, а Наруто терпел.       — Ну, раз уж миссия закончена, — сказал он, — может, в Ичираку? Я угощаю!       Сацуки посмотрела на кота, потом на него.       — Нет, — сказала она.       — Но почему?!       — У меня есть дела.       — Какие дела?!       — Не твоё дело.       Она ушла. Кот зашипел, а Наруто вздохнул.       — Она тебя ненавидит, — сказал Киба, который проходил мимо.       — Не ненавидит, — сказал Наруто. — Она просто… не хочет рамен.       — Она не хочет тебя, — уточнил Киба.       Наруто посмотрел на него. — Ты знаешь, что это не одно и то же?       Киба пожал плечами и ушёл.

• • •

      Третий раз — через неделю.       Он не приглашал её вслух, а просто оставил записку на её столе в Академии после того, как они с Какаши-сенсеем закончили отчёт о миссии. Записка была простой: «Ичираку. Сегодня. Вечер. Буду ждать. — Н»       Он ждал. Час. Два. Рамен остывал, а старик Теучи смотрел на него с сочувствием.       — Может, уже поесть? — спросил Теучи.       — Подожду ещё, — сказал Наруто.       Он ждал до закрытия. Она не пришла.       Он съел рамен один. Он был невкусным — холодным, размокшим, с липкой лапшой. Но он съёл всё.

• • •

      Четвёртый раз он не стал приглашать.       Он просто пришёл на тренировочную площадку №3, как обычно после обеда, когда солнце начинало клониться к закату. Она уже была там — стояла в центре площадки с кунаем в руке и тренировала броски. Деревянные манекены были покрыты отметинами, почти все — в голову.       — Привет, — сказал он.       Она не остановилась, бросила кунай точно в глаз манекена.       — Я не пойду с тобой в Ичираку, — сказала она, не оборачиваясь.       — Я не звал тебя в Ичираку, — сказал он.       Она замерла, повернулась, посмотрела на него с подозрением, с вопросом, с чем-то, что он не мог прочитать.       — Тогда зачем ты здесь?       — Тренироваться. — Он достал свой кунай. — Или ты против?       Она смотрела на него долго, потом фыркнула.       — Делай что хочешь.       Он делал. Они тренировались рядом, молча, как обычно. Броски, уклонения, рукопашный бой. Он атаковал, она блокировала. Она контратаковала, он уклонялся. Их движения становились синхронными не потому, что они планировали, а потому, что тело запоминало тело.       Через час они оба были мокрыми от пота, тяжело дышали и стояли друг напротив друга на площадке, которая выглядела так, как будто по ней прошёл тайфун.       — Я голоден, — сказал Наруто.       — Иди поешь, — сказала Сацуки.       — Пойдём со мной.       — Нет.       — Пожалуйста.       Она посмотрела на него. В её глазах, в этих пепельных холодных глазах, что-то дрогнуло. Не сдалось, не смягчилось, просто… дрогнуло.       — Только чтобы ты заткнулся, — сказала она.       Наруто улыбнулся. Широко. Глупо. По-настоящему.       — Это считается за «да»!       — Это считается за «заткнись и иди», — сказала она. Но она пошла.

• • •

      Ичираку был маленьким. Три стула у стойки, занавеска с названием, запах бульона, который проникал в одежду и оставался там надолго. Наруто любил это место не только за рамен, а за то, что здесь его не смотрели косо. Теучи и Аяме были единственными людьми в деревне, которые относились к нему как к человеку, а не как к контейнеру для демона.       — Наруто! — сказал Теучи, поднимая занавеску. — Как обычно?       — Два мисо-рамен! — сказал Наруто, потом посмотрел на Сацуки. — Тебе какой?       Она смотрела на меню, если можно было назвать меню листком бумаги с пятью названиями. Её лицо было серьёзным, как тогда на рынке, когда она выбирала томаты.       — Томатный рамен, — сказала она.       Теучи моргнул. — Томатный… у нас нет томатного рамена.       — Тогда мисо, — сказала она. Без разочарования. Без эмоций. Просто вариант Б.       Наруто усмехнулся. Она посмотрела на него, и он увидел, как её губы дрогнули. Почти улыбка. Почти.       Рамен принесли. Горячий, ароматный, с паром, который поднимался к потолку. Наруто взял палочки, отломил кусок naruto-maki — рыбной котлеты с розовым узором — и сунул в рот.       — М-м-м, — сказал он с закрытым ртом, потому что с открытым было бы невежливо. — Теучи, ты гений.       Теучи улыбнулся и ушёл на кухню.       Сацуки ела медленно, аккуратно. Она держала палочки так, как будто это было продолжением её руки, естественно, без усилий. Каждый кусок маленький, точный, рассчитанный. Она не наслаждалась, она потребляла, как будто еда была функцией, а не удовольствием.       — Ты всегда так ешь? — спросил Наруто.       — Как?       — Как будто рамен — это миссия ранга A.       Она посмотрела на него. — А ты ешь так, будто это последняя еда в твоей жизни.       — Ну, рамен — это серьёзно, — сказал он. — Нельзя относиться к рамену несерьёзно.       Она фыркнула, и он был уверен, что на одну секунду её глаза стали чуть теплее.       Они ели молча. Не неловко, просто молча. Как два человека, которым не нужно заполнять тишину словами.       — Расскажи мне что-нибудь, — сказал Наруто вдруг.       — Что именно?       — Ну… о себе. О чём-нибудь. Не о тренировках. Не о миссиях. О чём-нибудь настоящем.       Сацуки положила палочки, посмотрела на него. Её лицо было непроницаемым, но он начинал учиться читать её. И сейчас он видел: она не злилась, она думала, решала — сказать или нет.       — Мне восемь лет, — начала она, — я боялась темноты.       Наруто молчал.       — Я не говорила об этом никому. Но я боялась. Когда выключали свет, я залезала под одеяло и лежала, не дыша. Мне казалось, что если я буду дышать слишком громко, кто-то услышит. Кто-то придёт.       Она говорила ровно, без эмоций, как доклад. Но Наруто слышал то, что было между словами.       — Потом… — она запнулась на одну единственную секунду. — Потом мне стало нечего бояться. Темнота — это просто темнота. В ней нет ничего страшного. Страшно то, что в ней было.       Она взяла палочки и продолжила есть.       Наруто смотрел на неё. На её лицо — холодное, закрытое, красивое. На её руки, которые держали палочки так крепко, что костяшки побелели. На её глаза, которые смотрели в миску, но видели что-то другое. Что-то далёкое.       — Мне было четыре, — сказал он, — когда я понял, что родители не придут.       Сацуки не подняла глаз, но она слушала. Он видел это по тому, как её палочки замерли над миской.       — Я не помню их, — продолжал он. — Вообще. Ни лиц, ни голосов. Ничего. Только… пустоту. Как будто в моей голове есть дыра, и в этой дыре — ничего.       Он взял миску, сделал глоток бульона.       — Я жил один. Всегда. В пустой квартире. С пустым холодильником. С пустыми стенами. Я рисовал на них не потому, что хотел быть хулиганом, а потому что хотел, чтобы на них было хоть что-то.       Он поставил миску, посмотрел на неё.       — Люди смотрели на меня. Знаешь, как? Как будто я — что-то грязное. Как будто я — ошибка, которую они не могут исправить. Я ходил по улице, и люди переходили на другую сторону. Дети не играли со мной. Взрослые не разговаривали. Я кричал, чтобы они заметили. Рисовал, чтобы они увидели. Стал Хокаге, чтобы они… не знаю. Чтобы они перестали смотреть на меня так.       Он замолчал.       Сацуки смотрела на него. Её глаза, чёрные и глубокие, были неподвижными. Но в них что-то было. Не жалость. Не сочувствие. Что-то другое. Что-то, что он не мог назвать.       — Я не говорю «мне жаль», — сказала она.       — Я знаю.       — Потому что «мне жаль» — это ложь. Это слово, которое говорят, чтобы человек замолчал. Я не хочу, чтобы ты замолчал.       Она положила палочки, посмотрела на него прямо, без отвода глаз, без маски.       — Я знаю, каково это, — сказала она. — Быть одному. В пустой квартире. С пустыми стенами. С людьми, которые смотрят на тебя, но не видят. Я знаю.       Она не сказала «я понимаю». Она сказала «я знаю». И это было честнее. Честнее любого сочувствия. Честнее любых слов.       Наруто смотрел на неё. И впервые, впервые за всю свою жизнь, он почувствовал, что кто-то действительно знает. Не догадывается. Не сочувствует. Знает.       — Спасибо, — сказал он.       — Не за что, — сказала она.       Они доели рамен в тишине. Но это была другая тишина. Не пустая, а наполненная. Как комната, в которой два человека сидят вместе и им не нужно говорить, чтобы чувствовать, что они не одни.

• • •

      Сакура тренировалась.       Она стояла в госпитале Конохи, в тренировочном зале, который Цунаде выделила для неё. Перед ней — манекен с нарисованными точками чакры. Она положила руку на грудь манекена и закрыла глаза.       Контроль. Точность. Терпение.       Чакра потекла через её ладонь — зелёная, тёплая, живая. Она чувствовала, как она входит в манекен, заполняет пустоты, находит повреждённые участки. Она не лечила, манекен не был живым. Но она училась. Каждый день. По два часа после тренировок с командой.       Цунаде-сама сказала ей: «Ты не боец. Ты — медик. И это не значит, что ты слабее. Это значит, что ты — другая. И твоя сила — в том, чтобы сохранять жизни, а не отнимать их».       Сакура хотела быть сильной. Не как Сацуки, не с кунаем и огнём, а по-своему. С руками, которые могли исцелить. С чакрой, которая могла вернуть человека с края смерти.       Она открыла глаза. Чакра погасла.       — Лучше, — сказал голос.       Какаши стоял в дверях, как всегда появившись без звука, с книгой в руке и ленивым взглядом.       — Какаши-сенсей! — Сакура выпрямилась. — Я не знала, что вы…       — Цунаде-сама попросила меня присмотреть, — сказал он. — Ты прогрессируешь. Медленно, но верно.       — Спасибо, — сказала Сакура. И добавила, потому что не могла не добавить: — Сацуки-сан тоже прогрессирует. И Наруто-кун.       Какаши посмотрел на неё. Его единственный видимый глаз был чуть прищурен. Не в насмешке, в задумчивости.       — Да, — сказал он. — Они оба прогрессируют. И ты тоже. Не позволяй никому говорить тебе, что медик — это второстепенная роль. В команде медик — это сердце. Без сердца команда мертва.       Сакура почувствовала, как что-то тёплое разлилось в груди. Не гордость. Не радость. Что-то глубже. Что-то, что она не могла назвать.       — Я буду сильнее, — сказала она. — Я буду нужна команде.       — Ты уже нужна, — сказал Какаши.       Он ушёл. Сакура осталась одна. Она посмотрела на свои руки — маленькие, нежные, с коротко остриженными ногтями. Руки медика. Руки, которые ещё не спасли ни одной жизни, но спасут.       Она сжала кулаки и начала снова.

• • •

      Наруто провожал Сацуки домой.       Он не планировал этого, просто они вышли из Ичираку одновременно, и их пути совпали. Или он так сказал себе.       Они шли по улицам Конохи мимо закрытых магазинов, мимо фонарей, которые зажигались один за другим, мимо людей, которые возвращались домой. Обычная деревня. Обычный вечер. Обычная жизнь.       Сацуки шла молча. Руки в карманах. Шаг ровный, размеренный, без ускорений и замедлений. Она не смотрела на него, но и не ускорялась, чтобы уйти.       Они дошли до квартала Учих.       Ворота — высокие, деревянные, с символом клана, который почти стёрся от времени. За воротами — пустые дома, тёмные окна, тишина.       Сацуки остановилась.       — Дальше не надо, — сказала она.       — Я не собираюсь, — сказал Наруто. Он не собирался. Он знал, что это её территория. Её мёртвое место. Её рана, которая не заживает.       Она посмотрела на него. В темноте её лицо было почти невидимым, только глаза, тёмные и глубокие, отражали свет фонаря.       — Не приходи сюда, — сказала она. — Это… мёртвое место.       Наруто посмотрел на ворота, на пустые дома, на тишину, которая была не просто отсутствием звука, а присутствием чего-то другого. Чего-то, что жило в этом месте и не отпускало.       — Тогда выходи ко мне, — сказал он.       Она замерла.       — Что?       — Ну, если это мёртвое место, выходи в живое. На крышу. На площадку. В Ичираку. Куда угодно. Просто… выходи.       Она смотрела на него долго. Её лицо было неподвижным, но он видел, как что-то шевельнулось внутри. Не сдалось, не открылось, просто… шевельнулось.       — Ладно, — сказала она.       Одно слово. Тихое. Без эмоций.       Но для Наруто это было всё.       Она повернулась, вошла в ворота, пошла к дому — большому, тёмному, одинокому.       Наруто стоял у ворот и смотрел ей вслед, пока она не исчезла в темноте, пока свет в окне на втором этаже не зажёгся и не погас.       Он улыбнулся. Не широкой глупой улыбкой, а маленькой, тихой, той, которую никто не видел.       — Спокойной ночи, Сацуки, — сказал он в пустоту.       И пошёл домой.

Глава 8. Перед бурей

Наруто

      Объявление пришло в понедельник.       Наруто стоял перед доской объявлений в Академии, задрав голову, и читал одно и то же предложение в третий раз, потому что не верил своим глазам.       Экзамен на чунина. Приём заявок — до конца недели. Кандидаты должны быть рекомендованы сенсеями.       — Чунина, — сказал он вслух.       — Чунина, — повторила Сакура рядом с ним. Её голос дрожал не от страха, а от волнения. — Мы можем сдать на чунина.       — Мы ещё генины, — сказал Наруто. — Мы всего полгода как команда.       — Какаши-сенсей нас рекомендовал, — сказал голос за его спиной.       Наруто обернулся. Сацуки стояла в двух шагах, как всегда отдельно, с руками в карманах, с лицом, которое не выражало ничего. Но он заметил, что её глаза были чуть ярче, чем обычно. Чуть сфокусированнее, как будто эта новость что-то включила внутри неё.       — Какаши-сенсей нас рекомендовал? — переспросил Наруто.       — Сказал, что мы готовы, — сказала Сацуки. — Или что он так думает.       — Он так думает! — Наруто сжал кулаки. — Мы сдадим! Я стану чунином!       — Сначала сдай экзамен, — сказала Сацуки.       — Сдам!       — Посмотрим.       Она ушла. Наруто смотрел ей вслед.       — Она уже готовится, — заметила Сакура. — Она всегда готовится.       — А я всегда буду готов! — сказал Наруто.       Сакура улыбнулась. — Я знаю.

• • •

Сацуки

      Тренировка.       Она стояла на площадке №3, одна как всегда, и бросала кунаи в манекены. Десять манекенов. Десять бросков. Десять попаданий, все в голову.       Она не была довольна.       Слишком медленно, — думала она. Слишком предсказуемо. Манекены не двигаются. В реальном бою враг двигается.       Она активировала Шаринган. Один томоэ, красный и маленький, вращался в чёрном глазу. Мир изменился: потоки чакры стали видимыми, красные нити в воздухе, пульсирующие узлы в центрах тел. Она видела всё, каждую деталь, каждую микросекунду.       Но одного томоэ было мало. Она знала это. Для экзамена на чунина мало. Для того, чтобы быть сильнее, мало. Для того, чтобы прочесть свиток Итачи, мало.       Она бросила кунай и попала в глаз манекена.       — Ты слишком сильно сжимаешь запястье, — сказал голос.       Она не обернулась. Она знала эти шаги.       — Я сжимаю как надо, — сказала она.       Наруто подошёл и встал рядом, не слишком близко, но и не далеко. В его руке был кунай, а на лице — выражение, которое она начинала узнавать. Не ухмылка, не серьёзность, а что-то среднее. Сосредоточенность.       — Покажи, — сказал он.       Она бросила. Кунай точно в цель.       — Видишь? — сказала она.       — Вижу, что ты попала. Но ты сжимаешь запястье в последний момент, перед броском. Это добавляет силу, но забирает скорость. Если бы манекен двигался, ты бы не успела.       Она посмотрела на него. — Ты это заметил?       — Я много чего замечаю, — сказал он и улыбнулся маленькой тихой улыбкой.       Она фыркнула. Но внутри что-то шевельнулось. Не раздражение, не злость, а что-то другое. Что-то, что она не хотела называть.       — Покажи, — сказала она.       Он бросил. Кунай чуть ниже глаза, но быстрее. Намного быстрее. Она увидела, что он был прав: его запястье было расслабленным до последнего момента, и поэтому бросок был быстрее.       — Хм, — сказала она.       — «Хм» — это «ты прав»? — спросил он.       — «Хм» — это «хм».       Он рассмеялся. Не громко, тихо, как человек, который смеётся не для других, а для себя.       Она отвернулась. Но её губы, она знала это, дрогнули. Почти улыбка. Почти.

• • •

Наруто

      Спарринг стал их языком.       Он не знал, когда это началось, может быть после Ичираку, а может быть раньше. Но теперь они спарринговали каждый день. После миссий. После тренировок с Какаши-сенсеем. Иногда вместо обеда.       Они не разговаривали во время спарринга. Не нужно было. Их тела говорили за них.       Удар, блок. Уклонение, контратака. Захват, освобождение. Они двигались, как два механизма, которые постепенно находили общий ритм. Не идеально, ещё не идеально. Но лучше. Каждый день лучше.       Сегодня он поймал её за запястье, снова как в тот раз на закате. Её кожа была горячей, горячее, чем он ожидал. Её пульс частым, быстрее, чем должен был быть после такой нагрузки.       Она дёрнулась. Не вырвалась, на мгновение. На одно мгновение она не вырвалась.       Их лица были близко. Слишком близко. Он видел её глаза, чёрные и глубокие, с красным томоэ, который медленно вращался. Видел её ресницы, длинные и тёмные, почти как волосы. Видел каплю пота, которая скатывалась по её шее под воротник и исчезала.       Она вырвалась и отскочила. Лицо каменное. Но он видел.       Он видел, как её грудь поднималась и опускалась чуть быстрее, чем нужно. Видел, как её пальцы сжимались и разжимались не в кулак, а во что-то другое. Что-то, что он не мог назвать.       — Хватит, — сказала она.       — Ладно, — сказал он.       Они стояли на площадке. Солнце садилось. Тени становились длиннее.       — Завтра? — спросил он.       Она посмотрела на него. В её глазах было что-то. Не вызов, не уважение, а что-то другое. Что-то, что пугало её, он видел это. Видел, как она отводит взгляд, как её плечи напрягаются, как она закрывается не от него, а от того, что происходило между ними.       — Если не опоздаешь, — сказала она.       — Я не опоздаю!       — Опоздаешь.       — Не опоздаю!       Она фыркнула, повернулась и пошла.       Наруто стоял и смотрел ей вслед. Его запястье, то, которое касалось её запястья, всё ещё чувствовало тепло её кожи.       Он сжал кулак и улыбнулся.

• • •

Сацуки

      Она ждала тренировок.       Это осознание пришло к ней внезапно, как удар, как холодная вода, как что-то, что она не приглашала и не хотела. Она ждала. Каждое утро, просыпаясь, она думала: сегодня — спарринг. И внутри что-то шевелилось, не радость, не предвкушение, а что-то другое. Что-то, что она не могла назвать.       И это её пугало.       Привязанности делают слабым.       Голос Итачи — не тот, который говорил слова ненависти в ночь резни, а другой. Тот, который говорил ей, когда она была маленькой. Когда она падала и плакала. Когда он поднимал её и говорил: «Сацуки, не плачь. Учиха не плачут. Учиха — сильные».       Привязанности делают слабым. Ты — Учиха. Ты не имеешь права быть слабой.       Она стояла перед зеркалом в своей комнате, в пустом доме, в мёртвом квартале. Смотрела на своё отражение. На чёрные волосы, на тёмные глаза, на высокий воротник, который закрывал шею. На лицо, которое не выражало ничего.       Я — сильная, — думала она. Я — Учиха. Мне никто не нужен.       Но внутри что-то шевелилось. Что-то тёплое, живое, пугающее. Что-то, что она не могла убить.       Она сжала кулаки и отвернулась от зеркала.

• • •

Наруто

      Они пришли в день экзамена.       Наруто стоял у входа в Академию в своей синей куртке, с хитаем на лбу, с кулаками, сжатыми от волнения. Сакура была рядом, бледная, но решительная, с сумкой, в которой лежали бинты, таблетки и всё, что могло понадобиться медику.       Сацуки пришла последней. Как всегда отдельно, с руками в карманах, с лицом, которое не выражало ничего. Но сегодня было иначе. Сегодня её глаза были сфокусированы. Сегодня она выглядела не холодной, а готовой.       — Команда 7, — сказал Какаши-сенсей, появившись из ниоткуда, — вы готовы?       — Да! — крикнул Наруто.       — Готова, — сказала Сакура.       — Пойдём, — сказала Сацуки.       Какаши улыбнулся одним глазом. — Тогда идём.

• • •

Сацуки

      Экзамен начался.       Первый этап, письменный, был пройден. Она списывала Шаринганом не ответы, а движения рук тех, кто знал. Один томоэ был достаточен, чтобы отслеживать микродвижения мышц предплечья и предсказывать, что человек напишет. Это было нечестно. Ей было всё равно.       Наруто, она видела, не списывал. Он сидел, задрав голову, с лицом человека, который не понимал ни одного вопроса. Но он не паниковал. Он просто сидел. И когда время вышло, он сдал пустой лист.       Идиот, — подумала она. Без злобы. С чем-то другим. С чем-то, что она не хотела называть.       Второй этап, практический, должен был начаться завтра. А сегодня они ждали.       И в этот момент она увидела их.       Команда из Суны. Трое: двое парней и девушка с блондинскими хвостами. И четвёртый — парень с красными волосами, с сосудом за спиной, с глазами, в которых жила тьма.       Она увидела его, и он увидел её.       Их глаза встретились через весь коридор Академии. Зелёные и чёрные. Два человека, в которых что-то жило, что-то чужое, чужеродное, нечеловеческое. Она почувствовала это мгновенно, как холод, как давление, как что-то, что узнало что-то в ней.       Он — как я, — поняла она. В нём что-то живёт. Что-то, что не принадлежит ему. Что-то, что делает его… другим.       Гаара, она узнала его имя от шёпота вокруг, смотрел на неё. Не с любопытством, не с интересом, а с узнаванием. Как зеркало, в котором она увидела себя не такой, какой хотела быть, а такой, какой была.       Она не отвела взгляд. Он тоже.       — Сацуки, — сказал Наруто рядом с ней. Его голос был странным, напряжённым, чуть резким. — Ты его знаешь?       — Нет, — сказала она.       — Тогда почему ты на него смотришь?       Она посмотрела на Наруто. Его лицо, открытое и честное с чуть нахмуренными бровями, выражало что-то, что она не могла назвать. Не ревность, не злость, а что-то другое. Что-то, что он сам не понимал.       — Я не смотрю, — сказала она.       — Смотришь, — сказал он. — На него.       — Я смотрю на всех, — сказала она. — Это экзамен. Я оцениваю конкурентов.       Он посмотрел на неё, потом на Гаару, потом снова на неё.       — Ладно, — сказал он. Но его голос был тише, чуть холоднее, чуть не таким, как обычно.       Сацуки заметила это. И внутри что-то шевельнулось. Не радость, не удовлетворение, а что-то другое. Что-то, что она не хотела называть.

• • •

Наруто

      Он не понимал, что с ним происходит.       Он смотрел на того парня, Гаару, с красными волосами и пустыми глазами, и чувствовал что-то странное. Не страх, не угрозу, а что-то другое. Что-то, что сжимало ему грудь, как рука, и не отпускало.       Почему она на него смотрит?       Он знал почему. Она оценивает конкурентов. Она — Учиха. Она всегда оценивает. Это её работа.       Но внутри что-то сжималось. Что-то горячее, колючее, непонятное. Он не мог это назвать. Не хотел. Потому что если он назовёт это, он поймёт, что это такое. А он не хотел понимать.       — Наруто, — сказала Сакура, — ты в порядке?       — А? Да! Конечно! — Он улыбнулся широко, глупо, по-настоящему. — Я в полном порядке!       Сакура посмотрела на него долго и внимательно, потом вздохнула.       — Ты невозможный, — сказала она.       — Мне уже говорили, — сказал он.       Он посмотрел на Сацуки. Она стояла отдельно, как всегда. Но сегодня её взгляд был направлен не на него, а на Гаару. На парня с красными волосами и пустыми глазами.       Наруто сжал кулаки.       Я стану чунином, — подумал он. Я стану сильнее. И тогда… тогда она будет смотреть на меня.       Он не знал, почему это было важно. Но было.

• • •

Сацуки

      Ночь перед экзаменом.       Она стояла у окна в своей комнате, в пустом доме, в мёртвом квартале. Луна, полная и яркая и холодная, светила в окно, освещая пол серебряным светом. Тени были длинными, резкими, неподвижными.       Она смотрела на луну. Не думала. Просто смотрела.       Потом она подошла к тайнику под половицей в углу, там, где никто бы не искал. Открыла его, достала свиток.       Свиток Итачи. Старый, запечатанный, с печатью клана Учиха. Она держала его в руках, чувствовала бумагу, запах, вес. Вес прошлого. Вес того, что она не могла прочесть.       Она активировала Шаринган. Один томоэ, красный и маленький, бесполезный. Буквы всё ещё были неразборчивыми. Всё ещё зашифрованными. Всё ещё недоступными.       — Что ты хотел мне сказать, нии-сан? — прошептала она.       Тишина. Как всегда.       Она сжала свиток в руке и прижала его к груди не потому, что хотела, а потому что тело само сделало это движение. Как ребёнок, который прижимает к себе одеяло в темноте.       Она стояла у окна со свитком в руках, с луной перед глазами, с одним томоэ в глазу и думала о завтрашнем экзамене. О Наруто, который сжал кулаки, когда она смотрела на Гаару. О Гааре, в котором жила тьма, такая же, как в ней. О Какаши-сенсее, который смотрел на них с надеждой и страхом. О Сакуре, которая тренировалась до изнеможения, чтобы быть нужной.       Она думала о том, что завтра экзамен. А послезавтра — что-то ещё. Что-то, что она не могла предвидеть. Что-то, что изменит всё.       Она не знала, что именно. Но чувствовала кожей, костями, чакрой. Буря приближалась.       И она в последний раз перед бурей стояла у окна, смотрела на луну и держала в руках свиток, который не могла прочесть.       Что ты хотел мне сказать, нии-сан?       Тишина.       Но в тишине, в этой густой тяжёлой учиховской тишине, было что-то новое. Что-то, чего раньше не было. Не ответ. Не обещание. Что-то другое.       Надежда.       Она спрятала свиток, закрыла тайник, легла в кровать и закрыла глаза.       И впервые за долгое время она не видела огонь. Не видела кровь. Не видела Итачи.       Она видела крышу. Закат. И мальчика в оранжевой куртке, который сидел рядом и не задавал вопросов.       Она уснула.       Завтра был экзамен.