АРКА 4: ПОИСК ПРАВДЫ

Глава 25. «Возвращение лиса»

      Ворота Конохи показались из-за поворота дороги, и Наруто остановился.       Три года.       Три года он не видел этих стен, высоких, серых, покрытых трещинами, которые, казалось, помнили каждую войну, каждую осаду, каждую потерю. Ворота стояли так же, как и раньше, но стражники были другими. Он узнал одного: парень, который был ещё академистом, когда Наруто уходил. Теперь тот стоял с прямой спиной, с протезом на левой руке, с шрамом через всё лицо.       Ворота Конохи. Дом.       Наруто поправил лямку сумки на плече. Сумка была тяжёлой: свитки, которые дал Джирайя, пара сменных курток, и на самом дне, завёрнутая в плотную ткань, повязка. Не поцарапанная, не потёртая. Он хранил её три года, как хранят что-то священное, не вынимая, не разглядывая, просто зная, что она там.       Он сделал шаг вперёд.       — Стой! — окликнул стражник с протезом. — Предъявите пропуск.       Наруто поднял голову и улыбнулся.       — Эй, Инари. Ты меня не узнаёшь?       Стражник прищурился, потом глаза расширились.       — Наруто?.. — он сделал шаг вперёд, потом ещё один. — Наруто?! Ты?!       — Я самый.       — Ты... ты вырос. — Инари обошёл его кругом, как будто не веря. — Ты был вот сюда. А теперь выше меня. И плечи... ты что, камни таскал?       — Почти, — усмехнулся Наруто. — Тренировался.       — Три года, — Инари покачал головой. — Три года прошло, а ты вернулся и даже не предупредил. Хокаге-сама знает?       — Пока нет. Я хотел... — он замолчал. Хотел что? Войти тихо? Нет, это не его стиль. — Ладно, проводи меня к ней.       Инари кивнул и махнул напарнику. Тот открыл ворота полностью.       Наруто шагнул внутрь.       Деревня встретила его так, как встречает только дом: знакомыми запахами, знакомыми звуками, знакомыми тенями на знакомых улицах. Лавка рамена Ичираку стояла на том же месте. Вывеска была новее, но запах бульона тот же. Наруто вдохнул глубоко и почувствовал, как что-то внутри него разжимается, то, что было сжато три года, то, что не разжималось ни в дождь, ни в снег, ни в те ночи, когда Джирайя храпел, а он лежал с открытыми глазами и думал о ней.       — Наруто!       Он обернулся.       К нему бежал человек в зелёном обтягивающем костюме. Рок Ли. Всё тот же. Те же густые брови, та же безумная энергия, те же слёзы на глазах.       — Наруто-кун! Ты вернулся! Юность не ждёт, и ты это доказал своим возвращением! — Ли остановился перед ним, встал в боевую стойку. — Я вызываю тебя на спарринг! Проверим, чему ты научился!       — Ли, придержи коней, — Наруто рассмеялся. — Я только что вошёл. Дай хотя бы обувь снять.       — Обувь снимать — это не по-мужски! — Ли вытер слёзу. — Но я подожду. Потому что я добрый.       — Ты невероятный, — Наруто хлопнул его по плечу. — Как дела?       — Тренируюсь! — Ли выпрямился. — Тэн-тэн стала чунином. Неджи-сан... ну, ты знаешь. Хината-сан тоже выросла. Она теперь... — Ли замялся. — Она стала очень сильной.       Наруто кивнул. Он знал. Джирайя рассказывал. Хината, которая когда-то не могла выговорить его имя без заикания, теперь возглавляла разведывательные отряды клана Хьюга. Он гордился ею по-настоящему.       — Ладно, мне к Баа-чан. Потом спарринг. Обещаю.       — Обещаешь — значит делаешь! — Ли показал большой палец. — Я буду ждать у тренировочного поля номер три!       Наруто помахал ему и двинулся дальше.       Улица была почти пустой. Будний день, люди на миссиях, дети в академии. Он шёл и смотрел по сторонам: всё то же, всё знакомое, и в то же время другое. Новые вывески, новые лица, следы боя на стене у восточного квартала, кто-то уже заштукатурил, но свежая штукатурка выделялась на фоне старого камня.       Коноха жила. Раненая, но живая.       Он свернул к башне Хокаге.

• • •

      Секретарша, новая, молодая, с короткими тёмными волосами и строгим взглядом, подняла на него глаза.       — Вам к Хокаге-сама? Записаны?       — Нет, — Наруто улыбнулся. — Но она меня примет.       — Хокаге-сама занята. У неё совещание с дзёнинами.       — Я подожду.       Он сел на скамейку у стены. Прошло десять минут. Двадцать. Секретарша поглядывала на него с нарастающим раздражением.       Дверь кабинета открылась. Оттуда вышли трое дзёнинов, все незнакомые, все с серьёзными лицами. Один из них, высокий седой мужчина с повязкой на глазу, остановился и посмотрел на Наруто.       — Ты кто?       — Наруто Узумаки.       Седой прищурился, потом кивнул коротко, без эмоций, и прошёл мимо.       Наруто вошёл в кабинет.       Цунаде сидела за столом, заваленным бумагами. Три года не изменили её: те же светлые волосы, тот же пронзительный взгляд, та же привычка сжимать кулак, когда она читает что-то неприятное. Рядом с ней стоял Шизуне с Тонтоном на руках.       — Наруто? — Цунаде отложила бумаги. — Ты...       — Я вернулся, Баа-чан.       Она посмотрела на него долго, внимательно, оценивающе.       — Ты вырос, — сказала она наконец.       — Все говорят.       — Плечи стали шире. Лицо... — она поискала слово. — Взгляд другой.       — Три года — немалый срок.       Цунаде кивнула и жестом отправила Шизуне с Тонтоном. Дверь закрылась.       — Садись. Рассказывай.       Наруто сел и рассказал коротко о тренировках, о Джирайе, о контроле чакры, о Расенгане, о том, как научился чувствовать природу чакры. Он не стал рассказывать о ночах, когда просыпался от кошмаров, не своих, а лисьих, о том, как Курама иногда говорил с ним в полусне, ворчливо, неохотно, но всё же, о том, как он учился не подавлять лиса, а договариваться с ним. Это было не для доклада. Это было между ним и Курамой.       Цунаде слушала, не перебивая. Когда он закончил, она откинулась на спинку кресла.       — Джирайя проделал хорошую работу. Ты стал сильнее.       — Я стал другим.       — Это видно. — Она помолчала. — Ты знаешь, зачем я разрешила тебе вернуться.       — Знаю.       — Ситуация изменилась. Акацуки активизировались. Два хвостатых уже захвачены. Джинчурики Двуххвостого из Деревни Облаков мёртв. Пятихвостого из Деревни Камня тоже. Они собирают хвостатых и рано или поздно доберутся до Девятихвостого.       — До меня.       — До тебя. — Цунаде посмотрела на него прямо. — Ты готов?       Наруто не ответил сразу. Он думал о Кураме, о том, как лис рычал на него в пространстве сознания: «Ты ещё слаб, мальчишка. Ты даже не чувствуешь мою чакру по-настоящему.» О том, как он отвечал: «Подожди. Я научусь.»       — Буду готов, — сказал он.       Цунаде кивнула, и что-то вроде одобрения мелькнуло в её глазах.       — Хорошо. Теперь о другом.       Она открыла ящик стола, достала папку, тонкую, потрёпанную.       — Ты спросишь. Я знаю, что спросишь. Поэтому скажу сама.       Наруто сжал кулаки. Он знал, что будет дальше, и всё равно сердце забилось быстрее.       — Сацуки.       Одно слово повисло в воздухе, как лезвие.       — Разведка обнаружила её, — Цунаде открыла папку. — Три месяца назад. Агенты в Стране Звука видели девушку, подходящую под описание: чёрные волосы, шаринган, проклятая печать на шее. Она была с Орочимару.       Наруто не дышал.       — С тех пор ещё два подтверждения. Она в его логове. Она тренируется. Она... — Цунаде замялась. — Она убивает. Не случайно, не в бою, а целенаправленно. Орочимару использует её для устранения угроз. Она ходит на миссии, возвращается, молчит.       — Она жива, — сказал Наруто.       — Жива.       — Она... — он остановился, не мог спросить и не мог не спросить. — Она спрашивала обо мне?       Цунаде посмотрела на него, и в её взгляде было что-то, что он не мог прочитать. Сожаление? Надежду?       — Нет, — сказала она. — Не спрашивала.       Наруто кивнул медленно. Лицо не дрогнуло, но внутри что-то сжалось, не боль, нет, он уже привык к боли, а что-то другое. Упрямство. Решимость.       — Я приведу её обратно.       Цунаде вздохнула.       — Наруто...       — Я обещал. Три года назад. На мосту в Стране Волн. Помнишь? Я сказал, что верну её. Что бы ни случилось.       — Прошло три года. Она не та, что была.       — Я тоже не тот, что был.       Они смотрели друг на друга. Два упрямца, которые не умеют отступать.       Цунаде первая отвела взгляд.       — Я не дам тебе официальную миссию. Не сейчас. Акацуки — приоритет. Совет не одобрит операцию ради одного нукенина, даже если это... — она не договорила. Даже если это Сацуки Учиха. Даже если это последняя Учиха.       — Мне не нужна официальная миссия, — сказал Наруто. — Мне нужна команда.       Цунаде подняла бровь.       — Команда?       — Команда семь. Я, Сакура, Какаши-сенсей.       — Какаши сейчас на задании. И Сакура... — Цунаде помолчала. — Сакура стала моей ученицей. Она лучший медик-нин в деревне. Я не могу просто отпустить её.       — Можешь. Потому что она согласится.       Цунаде посмотрела на него долго, потом закрыла папку.       — Приходи завтра утром. Я поговорю с Сакурой и с Какаши, когда он вернётся.       — Спасибо, Баа-чан.       — Не благодари. Ещё ничего не решено. — Она помолчала. — И, Наруто...       — Да?       — Она может не захотеть вернуться.       Он встал, пошёл к двери, остановился.       — Захочет, — сказал он, не оборачиваясь. — Просто ещё не знает этого.

• • •

      Сакура ждала его у госпиталя.       Он увидел её издалека: розовые волосы, зелёная куртка, планшет в руках. Она разговаривала с каким-то чунином, что-то записывала, кивала. Профессиональная, собранная, взрослая.       Потом она подняла голову и увидела его.       Планшет упал.       — Наруто?       Он улыбнулся широко, по-старому.       — Привет, Сакура.       Она стояла неподвижно секунду, две, потом рванула к нему, не побежала, а именно рванула, как будто тело само решило раньше, чем мозг, и обняла крепко, так крепко, что он почувствовал, как его рёбра заскрипели.       — Ты... ты идиот! — её голос дрожал. — Три года! Три года, Наруто! Ты мог бы написать! Ты мог бы...       — Я не умею писать, — он рассмеялся, обнимая её в ответ. — Ты же знаешь.       Она отстранилась и посмотрела на него внимательно, как Цунаде, оценивающе, но с теплом, с тем теплом, которое было только у Сакуры, грубым, настоящим, без фальши.       — Ты вырос, — сказала она.       — Все говорят.       — И лицо... — она прищурилась. — Ты стал серьёзнее.       — Три года — немалый срок.       Она улыбнулась, потом вдруг ударила его в плечо, не сильно, по-дружески.       — Идиот.       — Да, я в курсе.       Они пошли по коридору госпиталя. Сакура рассказывала о тренировках у Цунаде, о медицинском ниндзюцу, о том, как она научилась заживлять раны, которые раньше считались смертельными. Она говорила быстро, с энтузиазмом, и Наруто слушал, кивал, улыбался.       Но он видел, как её голос дрогнул, когда она упомянула Команду семь, как её пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно, как она посмотрела в окно, в сторону, где за горизонтом, за лесами, за горами, было логово Орочимару.       — Сакура, — сказал он тихо.       Она остановилась.       — Я приведу её обратно.       Сакура посмотрела на него, глаза блестели, но она не плакала. Она давно перестала плакать, по крайней мере на людях.       — Я знаю, — сказала она. — Поэтому я иду с тобой.       — Цунаде-баа-чан ещё не...       — Мне всё равно, что она скажет. Я иду. — Сакура выпрямилась. — Три года, Наруто. Три года я тренировалась, чтобы стать сильнее. Не ради славы, не ради званий, а ради того, чтобы в следующий раз, когда мы встретимся, я могла стоять рядом с вами. Не позади. Не в стороне. Рядом.       Наруто смотрел на неё, на девушку, которая когда-то плакала на мосту, бессильная, сломленная. Теперь перед ним стояла женщина: сильная, решительная, с кулаками, которые могли крошить камень.       — Команда семь, — сказал он.       — Команда семь, — подтвердила она.

• • •

      Какаши вернулся через два дня.       Наруто ждал его на том же тренировочном поле, где они когда-то проходили тест с колокольчиками. Поле не изменилось: та же трава, те же деревья, те же три камня, которые Какаши использовал как ориентиры.       Какаши появился из ниоткуда, как всегда, без звука, без предупреждения, стоял под деревом, читал книгу, как будто не уходил никуда.       — Какаши-сенсей.       Какаши поднял глаза и закрыл книгу. «Ича-Ича Парлайз» — ничего не изменилось.       — Наруто, — сказал он единственным видимым глазом, спокойно, без эмоций. — Ты вырос.       — Все говорят.       — Хм. — Какаши убрал книгу в карман. — Джирайя хорошо поработал?       — Он был хорошим учителем.       — Это удивительно. — Какаши помолчал. — Я слышал, ты хочешь сформировать Команду семь.       — Хочу.       — Для миссии по возвращению Сацуки.       — Да.       Какаши посмотрел на него долго, внимательно.       — Ты знаешь, что она изменилась?       — Знаю.       — Ты знаешь, что она может не захотеть вернуться?       — Знаю.       — Ты знаешь, что она может попытаться убить тебя?       Наруто не ответил сразу. Он думал о том дне, когда она ушла, о том, как она посмотрела на него не с ненавистью, нет, а с чем-то худшим, с пустотой, с решимостью отрезать всё, что связывало её с Конохой, с ним.       — Знаю, — сказал он наконец.       Какаши кивнул.       — Тогда я с тобой.       — Просто так?       — Не просто так. — Какаши достал книгу и открыл. — Сацуки — моя ответственность. Я не смог удержать её тогда. Может, смогу сейчас.       — Сенсей...       — Но, Наруто, — Какаши поднял глаз, и в этом глазу было что-то, что Наруто видел только раз, когда Какаши говорил о Саскэ, о Рин, о тех, кого потерял. — Если она пойдёт против нас, если она выберет месть, ты знаешь, что придётся делать?       Наруто сжал кулаки.       — Я знаю.       — Нет, — Какаши покачал головой. — Ты не знаешь. Потому что ты ещё не видел, на что она способна сейчас. Проклятая печать, шаринган, Орочимару. Она не та девочка, которую ты помнишь.       — Я знаю, — повторил Наруто. — Но она — Сацуки. И я обещал.       Какаши смотрел на него, потом впервые за всё время улыбнулся не той ленивой улыбкой, которой он обычно отделывался, а настоящей, грустной, гордой.       — Ты напоминаешь мне одного человека, — сказал он тихо. — Он тоже никогда не сдавался, даже когда все вокруг говорили, что бессмысленно.       — Минато-сенсей?       — Нет, — Какаши усмехнулся. — Обито.       Наруто не знал, что ответить. Какаши уже открыл книгу и делал вид, что читает.       — Завтра утром, — сказал Какаши, не поднимая глаз. — У ворот. Не опаздывай.

• • •

      Той ночью Наруто не мог уснуть.       Он сидел на крыше своей квартиры, маленькой, пыльной, нетронутой за три года. Он не убирался не потому, что ленился, а потому, что не хотел ничего менять до тех пор, пока она не вернётся.       Он достал повязку и развернул ткань.       Повязка Конохи, не поцарапанная. Он хранил её в идеальном состоянии не из сентиментальности, нет, он бы так не сказал, а из упрямства, из принципа, из обещания.       Он провёл пальцем по металлической пластине. Холодная, гладкая.       — Я приведу тебя обратно, — сказал он в пустоту. — Обещаю.       Ветер шевельнул его волосы. Где-то внизу лаяла собака. Где-то далеко гудела Коноха, живая, дышащая, раненая, но живая.       Наруто убрал повязку, лёг на спину и смотрел на звёзды.       Завтра они начнут. Завтра Команда семь, новая, другая, но всё та же, отправится на поиски.       Он закрывал глаза и видел её лицо, не то, которое он помнил, двенадцатилетнее, злое, испуганное, а то, которое он ещё не видел: семнадцатилетнее, с проклятой печатью на шее, с шаринганом в глазах, с чем-то, что он не мог назвать, но чувствовал.       Что-то тёплое, где-то глубоко, как тлеющий уголь.       Он уснул с этой мыслью и впервые за три года ему не приснился кошмар.

• • •

      Утром у ворот собрались четверо.       Наруто в новой чёрной куртке с оранжевыми вставками, с сумкой за спиной, с повязкой Конохи на лбу, не той, что он хранил, а другой, своей.       Сакура в красном платье, с перчатками на руках, с медицинской сумкой через плечо, лицо решительное, глаза сухие.       Какаши как всегда, с книгой в кармане, с повязкой на глазу, с видом человека, который предпочёл бы быть где угодно, но не здесь.       И четвёртый: высокий, бледный, с чёрными волосами до плеч и пустым взглядом. Ямато. Заместитель Какаши, АНБУ в отставке, человек, который мог управлять деревом.       — Ямато, — сказал Какаши. — Спасибо, что согласился.       — Хокаге-сама приказала, — Ямато кивнул. — Я здесь, чтобы контролировать ситуацию и Наруто.       — Контролировать? — Наруто нахмурился.       — Твою девятихвостую чакру, — Ямато сказал это без эмоций. — Если ты потеряешь контроль, я остановлю тебя. Это моя задача.       Наруто хотел возразить, но передумал. Он понимал. Девятихвостый — это не шутка, а оружие массового поражения, запечатанное внутри семнадцатилетнего парня.       — Ладно, — сказал он. — Но я не потеряю контроль.       — Посмотрим, — Ямато не улыбнулся.       Какаши хлопнул в ладоши.       — Итак, Команда семь. В полном составе. Ну, почти. — Он посмотрел на каждого. — Наша миссия — найти Сацуки Учиха и вернуть её в Коноху. Живой. Без повреждений. По возможности.       — По возможности? — Сакура подняла бровь.       — Она не будет рада нас видеть, — Какаши сказал это так, как будто констатировал погоду. — Она тренировалась у Орочимару три года. У неё проклятая печать, шаринган и, возможно, другие способности, о которых мы не знаем.       — Мы справимся, — сказал Наруто.       Какаши посмотрел на него и кивнул.       — В путь.       Они вышли за ворота, четверо, Команда семь, новая, другая, но с той же целью.       Наруто шёл впереди, не оглядывался и смотрел вперёд, туда, где за горизонтом, за лесами, за горами, была она.       Сацуки.       Он найдёт её. Он обещал.       И Наруто Узумаки никогда не нарушал обещаний.

Глава 26. «Змеиное логово»

      Подземелье пахло сыростью и старой кровью.       Сацуки стояла в центре камеры. Каменные стены, каменный пол, и единственным источником света был факел в железном подсвечнике, прикреплённом к стене. Огонь дрожал, отбрасывая длинные тени, которые ползли по стенам, как живые.       Оротимару стоял напротив.       Он выглядел хуже, чем обычно. Кожа была серее, глаза мутнее. Тело, которое он менял каждые несколько лет, изнашивалось быстрее, чем он рассчитывал. Проклятая печать на шее Сацуки пульсировала, и не от боли, а от резонанса. Она чувствовала его чакру, слабую и отчаянную.       — Сацуки-чан, — его голос был мягким, вкрадчивым, как всегда. Но в этой мягкости была трещина. — Ты знаешь, почему я позвал тебя сюда.       Она не ответила. Стояла, ждала. Руки опущены, поза расслаблена, но каждый мускул был напряжён, и не для боя, а для чего-то другого. Для момента. Для той доли секунды, когда всё решится.       Оротимару улыбнулся.       — Ты стала такой сильной. Быстрее, чем я ожидал. Шаринган, проклятая печать, техники, которые я тебе дал... — он сделал шаг вперёд. — Ты превзошла все мои ожидания.       — К чему ты клонишь?       Он остановился. Его жёлтые глаза сузились.       — Ты знаешь. Моё тело... оно изнашивается. Мне нужно новое. — Он посмотрел на неё. Прямо. Без стеснения. — Твоё.       Сацуки не дрогнула. Она знала с первого дня, с того момента, как он положил руку ей на шею и активировал проклятую печать. Она знала, что он не учит её из доброты, что каждая тренировка, каждая техника, каждый урок — это инвестиция. Он вкладывал в неё, чтобы забрать.       — Ты думал, я не замечу? — её голос был ровным. Без эмоций. Как лезвие, которое ещё не коснулось кожи.       Оротимару рассмеялся. Тихо. Змеиным смехом.       — Заметишь? Сацуки-чан, ты — ребёнок. Гениальный, одарённый, но ребёнок. Ты думала, что используешь меня? Что берёшь мою силу и ничего не отдаёшь? — он покачал головой. — Проклятая печать — это не подарок. Это мост. И по этому мосту я перейду в тебя.       Он начал формировать печати.       Сацуки наблюдала. Не двигалась. Не атаковала. Ждала.       Оротимару раскрыл рот неестественно широко, по-змеиному, и из его рта вырвалась белая субстанция — его душа, его сознание, его сущность, которая должна была проникнуть в неё, подавить её, стать ею.       Белая масса рванула к ней.       И в этот момент Сацуки активировала шаринган.       Два томое в каждом глазу завертелись, медленно и тяжело, как жернова. Чакра вспыхнула, не красная и не синяя, а чёрная с красным оттенком, пропитанная проклятой печатью, пропитанная ненавистью, пропитанная тремя годами терпения.       Она не уклонилась. Она шагнула навстречу.       Её рука, молниеносная и точная, пронзила белую массу. Не физически, а чакрой. Она вложила в удар всё, чему научилась за три года. Чидори — не тот, что был раньше, не тот, что Какаши учил её в долине, а другой. Темнее. Острее. С проклятой печатью, которая расползлась по руке, как чёрные вены.       Белая масса закричала.       Оротимару закричал.       Сацуки не кричала. Она сжала кулак, и белая масса разорвалась. Оротимару отшатнулся, его тело дёрнулось, кожа пошла трещинами, из глаз потекла кровь.       — Ты... — он смотрел на неё с чем-то, что можно было бы назвать уважением, если бы не ужас. — Ты знала.       — Я знала, — сказала она.       — Ты ждала.       — Я ждала.       — Три года... — он рассмеялся. Кровь текла по подбородку. — Три года ты играла со мной. Брала мои техники. Мою силу. И всё это время...       — Я ждала момента, когда ты будешь достаточно слаб, — она сделала шаг вперёд. — Момент настал.       Оротимару попытался отступить, но его тело не послушалось. Проклятая печать на шее Сацуки, его создание, его мост, теперь работала против него. Она чувствовала его чакру, его слабость, его страх.       Она вложила руку в сумку на поясе и достала кунай.       — Сацуки-чан, — его голос дрожал. Впервые за всё время, что она его знала, Оротимару боялся. — Подумай. Без меня ты — никто. Я дал тебе силу. Я дал тебе знания. Я...       — Ты дал мне то, что я взяла, — она перебила. — Остальное — моё.       Кунай вошёл в грудь. Точно. Между рёбер. В сердце.       Оротимару дёрнулся. Его глаза расширились. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, что-то пообещать, что-то проклясть, но вместо слов вышла только кровь.       Сацуки выдернула кунай. Оротимару упал.       Она стояла над ним. Смотрела. Не торжествуя, не радуясь, просто констатируя.       Он умер не сразу. Змеи умирают медленно. Его тело корчилось, кожа слезила, из ран выползали маленькие змейки, его техники, его создания, его наследие. Они расползались по каменному полу, слепые и беспомощные, без хозяина.       Сацуки не стала их добивать. Она развернулась и пошла к выходу.       За спиной тело Оротимару начало распадаться. Кожа отслаивалась, кости крошились. То, что осталось от великого саннина, превращалось в груду мяса и костей на холодном каменном полу подземелья.       Она не оглянулась.

• • •

      Коридоры логова были пустыми. Подчинённые Оротимару, эксперименты, неудачи, слуги — все разбежались. Кто-то почувствовал смерть хозяина, кто-то — чакру Сацуки, а кто-то просто был умным и понял, что корабль тонет.       Она шла по знакомым коридорам. Не торопясь. Не прячась. Её шаги эхом отдавались от каменных стен.       В одной из камер она остановилась. За решёткой сидел парень, высокий и мускулистый, с белыми волосами и неестественно широким ртом. Он смотрел на неё с интересом.       — О, — сказал он. — Ты убила его.       — Да.       — Наконец-то. — Парень потянулся. Суставы хрустнули. — Я думал, он никогда не сдохнет. Три года я сижу в этой клетке. Три года он обещал сделать из меня оружие, а вместо этого просто держал.       Сацуки посмотрела на него.       — Суигетсу Хозуки.       — О, ты знаешь моё имя? — он ухмыльнулся. — Приятно. А ты — Сацуки Учиха. Последняя Учиха. Ученица Оротимару. Или бывшая?       — Бывшая.       — Значит, ты свободна. — Суигетсу подошёл к решётке. — И я свободен, если ты откроешь эту дверь.       — Зачем?       — Что — зачем?       — Зачем мне тебя освобождать?       Суигетсу задумался. Потом улыбнулся — широко, хищно.       — Потому что я сильный. Потому что я могу быть полезен. Потому что... — он прищурился. — Потому что у меня есть информация. О людях, которых Оротимару держал. О местах, где он прятал свои исследования. О том, где найти того, кого ты ищешь.       Сацуки замерла.       — Кого я ищу?       — Не притворяйся, — Суигетсу усмехнулся. — Все знают. Последняя Учиха ищет своего брата. Убийцу клана. Итачи Учиху.       Её глаза сузились. Шаринган вспыхнул, на секунду, на долю секунды, но Суигетсу заметил.       — О, — сказал он тише. — Попал.       Сацуки стояла неподвижно. Потом, медленно, достала кунай. Одним движением перерезала замок. Решётка открылась.       Суигетсу вышел. Потянулся. Улыбнулся.       — Спасибо. Я тебе должен.       — Ты мне ничего не должен, — она пошла дальше. — Идёшь со мной — подчиняешься мне. Не подчиняешься — остаёшься здесь.       — Жёстко, — Суигетсу догнал её. — Мне нравится.

• • •

      Они вышли из логова на поверхность.       День был серым, небо затянуто тучами. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом гниющих листьев. Логово Оротимару находилось в глубине леса Страны Звука, в месте, которое не значилось ни на одной карте, которое не посещали ни торговцы, ни путешественники, ни даже ниндзя.       Сацуки вдохнула. Впервые за три года — свободный воздух.       — Куда теперь? — спросил Суигетсу.       — На север, — сказала она. — Мне нужна ещё одна.       — Кто?       — Карин.       Суигетсу свистнул.       — О, та девушка с красными волосами? Которая чувствует чакру?       — Она.       — Она тоже была пленницей Оротимару?       — Нет, — Сацуки остановилась. — Она работала на него. Добровольно.       — Зачем?       — Она искала кого-то. Кого-то с сильной чакрой. Оротимару позволял ей пользоваться своими ресурсами в обмен на услуги.       — А теперь Оротимару мёртв.       — Теперь она свободна. И я предложу ей то, что Оротимару не мог предложить.       — Что именно?       — Цель.       Суигетсу посмотрел на неё. Что-то в его взгляде изменилось, и не насмешка, не интерес, а что-то другое. Уважение? Осторожность?       — Ты пугаешь, знаешь ли, — сказал он.       — Привыкай.

• • •

      Карин они нашли в восточном крыле логова, в комнате, заваленной свитками, картами, отчётами. Она сидела за столом, с очками на носу, с пером в руке, и что-то записывала. Когда Сацуки вошла, Карин подняла голову.       Красные волосы. Круглые очки. Острый взгляд.       — Сацуки-сан, — Карин встала. — Я чувствовала... чакра Оротимару-сама... она...       — Он мёртв, — сказала Сацуки.       Карин замерла. Перо выпало из пальцев.       — Мёртв?       — Я убила его.       Карин смотрела на неё. Долго. Внимательно. Потом, медленно, сняла очки. Протёрла. Надела обратно.       — Понятно, — сказала она. Голос не дрожал. Профессиональный. Спокойный. — И что ты хочешь от меня?       — Иди со мной.       — Куда?       — Мне нужна твоя способность. Отслеживание чакры.       Карин прищурилась.       — Ты ищешь кого-то.       — Да.       — Кого?       Сацуки не ответила сразу. Она смотрела на Карин, на девушку, которая три года служила Оротимару, которая чувствовала чакру каждого, кто входил в логово, которая знала каждого ниндзя по запаху, по ритму, по оттенку.       — Итачи Учиху, — сказала она.       Карин кивнула. Как будто ожидала.       — Я могу попробовать. Но его чакра... — она помолчала. — Я никогда не чувствовала его. Мне нужна зацепка. Что-то, что связано с ним. Твоя чакра связана с его, вы из одного клана, одной крови. Но этого недостаточно. Мне нужно почувствовать его чакру хотя бы раз, чтобы отследить.       — Найдём способ, — сказала Сацуки.       Карин посмотрела на неё. Потом, вдруг, улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбаются из вежливости, а другой. Заинтересованной.       — Знаешь, — сказала Карин, — я три года работала на Оротимару. Не потому что верила в него. Не потому что боялась. Потому что у меня не было цели. Он давал мне ресурсы, но не давал направления. А ты... — она посмотрела на Сацуки. — У тебя есть цель. И я хочу быть рядом, когда ты её достигнешь.       — Почему?       Карин замялась. Потом — тихо, почти неохотно:       — Твоя чакра... она странная. Холодная. Как лёд. Но внутри... — она поискала слово. — Внутри что-то тёплое. Как тлеющий уголь. Я никогда не чувствовала ничего подобного. Мне интересно.       Сацуки не ответила. Она развернулась и пошла к выходу.       — Собирайся. Мы уходим.

• • •

      Третьего они нашли на окраине леса.       Джюго, огромный, рыжеволосый, с безумными глазами и метками на теле, которые пульсировали той же чакрой, что и проклятая печать Сацуки. Он сидел на земле, обхватив голову руками, и что-то бормотал.       — Уйди... уйди, пока я... — он поднял глаза. Увидел Сацуки. Замер.       Она подошла ближе. Метки на его теле пульсировали, та же природа чакры, что и проклятая печать. Оротимару создал свою печать на основе ДНК Джюго. Она знала это. Чувствовала это.       — Джюго, — сказала она.       Он смотрел на неё. Глаза — то нормальные, то безумные, то снова нормальные. Борьба. Всегда борьба.       — Ты... ты не он, — прошептал Джюго. — Ты не Оротимару.       — Он мёртв.       Джюго медленно опустил руки. Встал. Он был выше неё на голову, широкий и массивный, с руками, которые могли ломать камни. Но в его позе не было угрозы. Было что-то другое. Усталость. Одиночество.       — Мёртв, — повторил он. Как будто не верил. Как будто не мог поверить.       — Я убила его.       Джюго смотрел на неё. Потом, медленно, кивнул.       — Спасибо, — сказал он. Просто. Без пафоса. — Он создал меня. Запер. Использовал. Я... — он замолчал. Не мог продолжать.       Сацуки кивнула. Она понимала. Не сочувствовала, нет, она не была способна на сочувствие, не сейчас, не после всего, но понимала. Быть инструментом. Быть созданием чужой воли. Быть тем, кого используют.       — Иди со мной, — сказала она.       — Куда?       — Мне нужна твоя сила.       — Моя сила — это проклятие, — Джюго посмотрел на свои руки. — Я теряю контроль. Я убиваю. Я не могу...       — Я могу, — перебила Сацуки. — Проклятая печать. Она основана на твоей ДНК. Я могу подавлять её. Могу подавить и твою.       Джюго посмотрел на неё. В его глазах было что-то: надежда? Страх? И то, и другое.       — Почему? — спросил он. — Почему ты помогаешь мне?       — Я не помогаю, — она отвернулась. — Я предлагаю сделку. Ты даёшь мне свою силу. Я даю тебе контроль.       Джюго молчал. Долго. Потом — кивнул.       — Хорошо.

• • •

      Они стояли вчетвером на опушке леса.       Сацуки — в центре. Чёрные волосы, чёрная одежда, шаринган, скрытый за обычными глазами. Лицо — спокойное. Холодное. Без эмоций.       Суигетсу — справа. Ухмыляется. Крутит кунай в пальцах.       Карин — слева. Поправляет очки. Сканирует горизонт, привычка, от которой не может избавиться.       Джюго — сзади. Молчит. Смотрит в землю.       — Куда теперь? — спросил Суигетсу.       Сацуки посмотрела на север. Туда, где за горизонтом, за лесами, за горами, был Итачи.       — Находим Итачи, — сказала она.       — А потом?       Она не ответила.       Потому что не знала.       Потому что после Итачи — ничего. Пустота. Три года она жила одной целью, одной мыслью, одним желанием: найти, убить, отомстить.       А что после?       Она не думала об этом. Не могла. Потому что если она начнёт думать о том, что будет после, она поймёт, что после — ничего. И это «ничего» было страшнее, чем любой бой.       — В путь, — сказала она.       Они пошли.       Четверо. Не команда. Не друзья. Люди, которых связывала не лояльность, а цель. Каждый — со своими причинами. Каждый — со своими демонами.       Сацуки шла впереди. Она не оглядывалась. Она смотрела вперёд, туда, где был Итачи.       Брат. Убийца. Человек, который оставил ей свиток.       Что в свитке?       Она не знала. Но узнает.       Она найдёт его. Она прочтёт свиток. Она узнает правду.       И тогда — тогда она решит, что делать дальше.       А пока — шаг за шагом. Вперёд. Всегда вперёд.       Потому что остановиться — значит подумать. А думать — значит чувствовать. А чувствовать — значит сломаться.       Она не могла позволить себе сломаться.       Не сейчас.       Не до тех пор, пока не узнает правду.

Глава 27. «Почти»

      Логово Оротимару нашли на четвёртый день.       Точнее — то, что от него осталось.       Наруто стоял у входа в подземелье и смотрел на следы боя. Они были повсюду: выжженные стены, расколотый камень, пятна крови, которые уже начали темнеть. Кто-то дрался здесь. Жестоко. Без пощады.       — Это здесь, — сказал Какаши. Он стоял рядом, с книгой в кармане, и впервые за всё время не читал. Его единственный глаз сканировал территорию, отмечая каждую деталь. — Чакра Оротимару... она обрывается. Резко. Как будто кто-то её... перерезал.       — Обрывается? — Сакура нахмурилась. — Что это значит?       — Это значит, — Ямато вступил в разговор, стоя чуть позади, с руками в карманах, — что Оротимару мёртв. Или его чакра уничтожена. Что, в случае с ним, почти одно и то же.       Наруто сжал кулаки.       — Сацуки...       — Не знаю, — Какаши покачал головой. — Но если она была здесь... если она участвовала в этом бою...       — Она жива, — сказал Наруто.       Какаши посмотрел на него.       — Ты уверен?       — Чувствую.       — Кураму?       — Нет, — Наруто помолчал. — Себя.       Они вошли внутрь.       Подземелье было мрачным: каменные коридоры, тусклые факелы, запах сырости и чего-то ещё. Чего-то металлического. Кровь. Наруто чувствовал запах крови, не свежей, но и не старой. День, может два.       Коридоры вели глубже. Они шли осторожно: Какаши впереди, Ямато за ним, Сакура и Наруто сзади. Каждый был настороже, каждый ожидал ловушку.       Но ловушек не было. Логово было пустым.       — Подчинённые Оротимару разбежались, — Какаши констатировал, проходя мимо пустых камер. — Кто-то сбежал. Кто-то... — он остановился у камеры с перерезанным замком. — Кого-то выпустили.       — Сацуки? — спросила Сакура.       — Возможно.       Они шли дальше. Коридор разветвлялся. Какаши жестом разделил их: он и Ямато налево, Сакура и Наруто направо.       — Будьте осторожны, — сказал Какаши.       — Всегда, — Наруто усмехнулся. Но усмешка была натянутой.

• • •

      Правое крыло было тише.       Сакура шла впереди, с медицинской сумкой на плече, с напряжёнными плечами. Наруто шёл за ней, и не потому что боялся, нет, а потому что инстинктивно прикрывал тыл. Три года тренировок с Джирайей научили его не только атаковать, но и думать.       — Здесь, — Сакура остановилась у двери. — Чакра...       — Что? — Наруто подошёл ближе.       — Не знаю. — Она приложила ладонь к двери. — Что-то осталось. След. Не свежий, но... сильный. Как будто кто-то с очень интенсивной чакрой стоял здесь недавно.       Наруто тоже почувствовал. Не чакру, нет, он не был сенсором, как Хината или Карин. Но что-то другое. Что-то, что заставило его сердце забиться быстрее.       Он толкнул дверь.       Комната была маленькой. Каменные стены, каменный пол, узкая кровать в углу, жёсткая, без матраса, с тонким одеялом. Стол. Стул. Полка с книгами: свитки по ниндзюцу, медицинские трактаты, что-то на древнем языке Учиха.       Комната Сацуки.       Наруто вошёл. Остановился. Осмотрелся.       Стены были голыми: никаких украшений, никаких символов, никаких следов личности. Как в тюремной камере. Как в месте, где живут не потому что хотят, а потому что надо.       Сакура подошла к столу. Открыла верхний ящик. Пусто. Второй ящик. Бинты, кунаи, пара сюрикенов. Всё аккуратно, всё на своих местах.       — Она здесь жила, — сказала Сакура тихо. — Не тренировалась. Не гостевала. Жила.       Наруто не ответил. Он стоял у кровати. Смотрел на подушку.       Подушка была смятой. Не идеально ровной, как в гостинице, а именно смятой, как будто кто-то на ней спал. И что-то было под ней. Что-то твёрдое.       Он протянул руку. Поднял подушку.       Под ней лежала фотография.       Маленькая. Потёртая. Края загнулись от времени и частого использования. На фотографии — трое. Двенадцатилетний Наруто, с широкой, неуклюжей улыбкой, с повязкой Конохи на лбу, с поднятым вверх большим пальцем. Сакура — рядом, с раздражённым выражением лица, но с лёгкой улыбкой в уголках губ. И Сацуки — чуть в стороне, с руками в карманах, с выражением лица, которое говорило: «Я слишком хороша для этого».       Команда семь.       Наруто взял фотографию. Держал её осторожно, как будто она могла рассыпаться от одного прикосновения. Провёл пальцем по изображению. По её лицу.       Она хранила её. Три года. В самом потайном месте, под подушкой, там, где никто не найдёт. Там, где она могла достать её в одиночестве, в темноте, когда никто не видит.       — Она помнит, — сказал он.       Сакура подошла ближе. Увидела фотографию. Её глаза расширились. Рука прикрыла рот.       — Это... — её голос дрогнул. — Это та фотография. Которую мы сделали после... после того экзамена чунинов. Помнишь? Ирука-сенсей сфотографировал нас.       — Помню, — Наруто не отрывал глаз от фотографии. — Она хранила её. Все эти годы.       Сакура стояла рядом. Смотрела на фотографию. На себя, двенадцатилетнюю, наивную, счастливую. На Наруто — такого же, такого же неуклюжего, такого же настоящего. На Сацуки — замкнутую, холодную, но всё же здесь. В кадре. С ними.       — Она не хотела уходить, — прошептала Сакура.       — Нет, — Наруто сжал фотографию. Аккуратно. Нежно. — Не хотела.

• • •

      Какаши и Ямато вернулись через двадцать минут.       — Оротимару мёртв, — Какаши сказал это без эмоций, как констатацию факта. — Нашли тело. Вернее — то, что от него осталось. Распалось. Как змеиная кожа.       — Сацуки? — спросил Наруто.       — Нет её тела. Значит, жива. — Какаши вошёл в комнату. Остановился. Его единственный глаз посмотрел на фотографию в руках Наруто. — Что это?       — Она хранила, — Наруто показал ему. — Под подушкой.       Какаши посмотрел. Долго. Что-то мелькнуло в его глазу: что-то тёплое, грустное, знакомое.       — Хм, — сказал он. И это «хм» значило больше, чем любая речь.       Ямато стоял в дверях, скрестив руки на груди.       — Это хорошо, — сказал он. — Значит, у неё есть что-то, что связывает её с Конохой. С вами.       — Это не значит, что она хочет вернуться, — Какаши сказал это тихо, почти себе под нос. Но Наруто услышал.       Он обернулся.       — Что ты сказал?       Какаши посмотрел на него.       — То, что сказал. Фотография — это память. Но память — не то же самое, что желание вернуться. Она может хранить эту фотографию и при этом... — он не договорил.       — При этом что?       — При этом выбрать другой путь.       Наруто смотрел на него. Потом снова на фотографию. На её лицо. На то выражение, которое он знал лучше, чем кто-либо: не холодное, не злое, а испуганное. Двенадцатилетняя девочка, которая потеряла всё и не знала, как с этим жить.       — Нет, — сказал он.       — Наруто...       — Нет, — он повторил. Увереннее. — Это значит, что она хочет вернуться. Просто ещё не знает этого.       Какаши вздохнул.       — Ты упрямый.       — Все говорят.       — Это не комплимент.       — Для меня — комплимент.       Сакура смотрела на них. Потом — на фотографию. Потом — на Наруто.       — Он прав, — сказала она.       Какаши поднял бровь.       — Сакура-чан...       — Нет, сенсей, — она выпрямилась. — Я знаю её. Лучше, чем кто-либо, кроме, может быть, Наруто. И я знаю, что если бы она действительно не хотела возвращаться... она бы выбросила эту фотографию. Давно. Но она не выбросила. Она хранила её. Под подушкой. В самом потайном месте.       — Сентиментальность — не аргумент, — Ямато покачал головой.       — Это не сентиментальность. — Наруто убрал фотографию в карман, аккуратно, бережно, как будто это был не кусок бумаги, а что-то живое. — Это якорь. Она держится за него. Даже если не хочет признавать.       Какаши смотрел на него. Потом кивнул. Коротко. Без эмоций. Но с чем-то, что можно было принять за надежду.       — Ладно, — сказал он. — Что дальше?       Наруто уже шёл к выходу.       — Ищем её.

• • •

      Они обыскали логово полностью.       Каждую комнату. Каждый коридор. Каждую камеру. Нашли лабораторию: столы с инструментами, колбы с жидкостями, клетки с экспериментами. Нашли библиотеку: свитки с запрещёнными техниками, записи экспериментов, дневники. Нашли тренировочный зал: стены были покрыты следами от техник, пол — вмятинами от ударов.       В тренировочном зале Наруто остановился.       Он чувствовал чакру. Не сейчас, нет, следы были старыми, недельной давности. Но он мог представить. Она стояла здесь. Тренировалась. Била стены. Кричала. Плакала? Нет. Сацуки не плакала. Не при нём. Не при других.       Но он видел царапины на стене. Глубокие. Острые. Как будто кто-то бил стену снова и снова, до крови, до костей, до тех пор, пока не осталось сил.       Он провёл пальцем по царапинам.       — Она злилась, — сказал он.       — Она тренировалась, — поправил Ямато.       — Это одно и то же.       Сакура подошла к другой стене. Там были следы другой техники, не физической, а чакровой. Что-то вроде Чидори, но другое. Темнее. Острее. С проклятой печатью.       — Она стала сильнее, — Сакура посмотрела на свои руки. — Намного сильнее.       — Мы тоже, — сказал Наруто.       — Но достаточно ли мы сильнее? — Какаши стоял в дверях, скрестив руки. — Она три года тренировалась у Оротимару. Без ограничений. Без морали. Без того, что сдерживало её в Конохе. Она — другое оружие сейчас.       — Мы справимся, — сказал Наруто.       — Ты всегда так говоришь, — Какаши усмехнулся. — И знаешь что? Может, ты прав.

• • •

      Вечером они разбили лагерь у входа в логово.       Наруто сидел у костра, с фотографией в руках. Смотрел на неё. Не отрываясь.       Сакура села рядом.       — Дашь посмотреть?       Он протянул ей фотографию. Она взяла. Смотрела долго. Внимательно.       — Она изменилась, — сказала Сакура.       — Мы все изменились.       — Но она... — Сакура помолчала. — Я помню её. Гордую. Замкнутую. Сломанную. Она всегда была сломанной, с самого начала. Просто не показывала.       — Показывала, — Наруто взял фотографию обратно. — Мне.       Сакура посмотрела на него.       — Ты думаешь, ты её понимаешь?       — Нет. — Он не стал врать. — Не понимаю. Но я хочу понять.       — А если она не хочет, чтобы её понимали?       — Тогда я буду пытаться, пока не захочет.       Сакура улыбнулась. Грустно.       — Ты невозможный, Наруто.       — Все говорят.       — Это не комплимент.       — Для неё — комплимент.       Они сидели у костра. Пламя дрожало, отбрасывая тени на лица. Где-то вдалеке ухала сова. Где-то ближе трещали ветки: Ямато стоял на страже, с руками в карманах, с невозмутимым лицом.       Какаши сидел чуть поодаль, с книгой в руках. Но не читал. Смотрел на огонь.       — Сенсей, — сказал Наруто.       — Мм?       — Ты скучал по ней?       Какаши молчал. Долго. Потом закрыл книгу.       — Я чувствую ответственность, — сказал он. — За неё. За тебя. За Сакуру. За всех, кого не смог уберечь. — Он посмотрел на огонь. — Обито... Рин... Минато-сенсей... Кусина-сан... — он перечислял имена тихо, как молитву. — Я не хочу добавить ещё одно.       — Не добавишь, — сказал Наруто.       — Ты не можешь этого знать.       — Могу. Потому что я не сдамся.       Какаши посмотрел на него. Усмехнулся.       — Ты правда невозможный.       — Все говорят.

• • •

      Ночью Наруто не спал.       Он лежал на спине, смотрел на звёзды. Фотография была у него на груди, он положил её поверх куртки, чтобы не помялась.       Он думал о ней. О Сацуки. О том, какой она была, двенадцатилетней, злой, испуганной. О том, какой она стала: семнадцатилетней, с проклятой печатью, с шаринганом, с чем-то, что он не мог назвать.       Он думал о фотографии. О том, почему она хранила её. Не из сентиментальности, Сацуки не была сентиментальной. Из чего-то другого. Из чего-то, что она не могла выразить. Из чего-то, что она прятала так глубоко, что, может быть, даже сама не признавала.       Но она хранила. Под подушкой. В самом потайном месте.       Это значило что-то.       Он верил в это.       — Я найду тебя, — сказал он в темноту. — Обещаю.       Ветер шевельнул его волосы. Костёр догорал. Где-то вдалеке выла собака, или волк.       Наруто закрыл глаза. И уснул.       Ему приснился мост в Стране Волн. Тот самый день. Она стоит на мосту, с шаринганом, с кунаем, с глазами, в которых — всё. Боль. Страх. Гнев. И что-то ещё. Что-то, что он не мог тогда прочитать.       Теперь — мог.       Теперь он знал, что это было.       Надежда.       Она надеялась, что он остановит её.       И он не остановил.       Но остановит сейчас.       Обязательно.

Глава 28. «Братья и сёстры»

      Она нашла его на закате.       Он стоял на вершине холма — один, в чёрном плаще с красными облаками, с руками в карманах, с видом человека, который ждал. Не бежал. Не прятался. Ждал.       Сацуки остановилась в десяти метрах от него.       Три года. Три года она представляла эту встречу. Тысячу раз. В снах. В кошмарах. В моменты тишины, когда не было тренировок, не было боли, не было проклятой печати — только она и мысль о нём.       Тысячу раз она репетировала. Что скажет. Что сделает. Как убьёт.       Теперь, когда он стоял перед ней, она не помнила ни одного из этих сценариев.       — Сацуки, — сказал Итачи.       Его голос был таким, каким она помнила. Спокойным. Мягким. Без эмоций — или с эмоциями, спрятанными так глубоко, что их не мог прочитать никто. Кроме неё. Кроме сестры.       — Итачи, — её голос был ровным. Холодным. Как лезвие, которое ещё не коснулось кожи.       Они смотрели друг на друга. Брат и сестра. Убийца и жертва. Два последних Учиха — если не считать Мадару, о котором она знала только по слухам.       Ветер шевелил его плащ. Её волосы. Закат окрашивал небо в красный — как кровь, как шаринган, как пламя, которое сожгло их клан.       — Ты пришла, — сказал Итачи.       — Я обещала.       — Кому?       — Себе.       Итачи кивнул. Как будто этого было достаточно. Как будто он понимал.       — Ты стала сильнее, — он посмотрел на неё. Внимательно. Оценивающе. — Я чувствую. Проклятая печать. Шаринган. И что-то ещё...       — Не твоё дело, — перебила она.       — Моё, — он сказал это без вызова. Без угрозы. Просто как факт. — Потому что я — причина, по которой ты стала такой.       Сацуки сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Боль — хорошая. Боль — ясная. Боль — то, что она понимала.       — Ты убил их, — сказала она.       — Да.       — Всех. Мать. Отца. Тётю Мито. Дядю Тейджи. Детей. Стариков. Всех.       — Да.       — Почему?       Итачи молчал. Долго. Ветер шевелил его волосы.       — Потому что должен был, — сказал он наконец.       — Это не ответ.       — Это единственный ответ, который ты получишь.       Сацуки активировала шаринган.       Два томое в каждом глазу завертелись, быстро и яростно, как два маленьких солнца. Чакра вспыхнула, чёрная с красным, пропитанная проклятой печатью, пропитанная тремя годами ненависти.       — Тогда я заставлю тебя ответить, — сказала она.       И атаковала.

• • •

      Бой начался без предупреждения.       Сацуки рванула вперёд, кунай в руке, шаринган в глазах, чакра на пределе. Удар — в горло, в сердце, в глаз — неважно, куда, лишь бы попал.       Итачи уклонился. Легко. Без усилий. Как будто её атака была детской шалостью.       Он не атаковал в ответ. Только уклонялся. Блокировал. Отводил.       — Ты дерёшься не так, как раньше, — он сказал это спокойно, уклоняясь от удара ногой. — Быстрее. Жёстче. Без колебаний.       — Заткнись, — она ударила кунаем. Он перехватил её запястье. Сжал. Она вывернулась, приём, которому научил её Оротимару, грязный, эффективный, без чести.       — Оротимару научил тебя грязным приёмам, — Итачи отступил. — Это полезно. И опасно.       — Заткнись! — она выпустила Чидори.       Молния вспыхнула в её руке, не синяя, как когда-то, а белая с чёрными прожилками. Проклятая печать расползлась по руке, по шее, по лицу: чёрные узоры, которые пульсировали чакрой.       Итачи отступил. Впервые — не уклонился, а именно отступил. Его глаза сузились.       — Ты используешь проклятую печать в бою, — он констатировал. — Рискованно. Она может выйти из-под контроля.       — Мне всё равно!       Она рванула к нему. Чидори — прямо в грудь.       Итачи активировал шаринган.       Три томограмма в каждом глазу. Мангэкё? Нет — ещё нет. Но близко. Он видел каждое её движение. Каждое сокращение мышц. Каждый импульс чакры.       Он уклонился. Схватил её за руку. Перенаправил удар, Чидори ударил в землю, камень раскололся, земля задрожала.       — Сацуки, — он держал её руку. Крепко. Не больно — но так, что она не могла вырваться. — Ты дерёшься с ненавистью. Это делает тебя сильной. И слепой.       — Пусти! — она ударила его свободной рукой. В лицо. Он не уклонился. Удар попал — губа рассеклась, кровь потекла по подбородку.       Итачи не отреагировал. Не выпустил её руку.       — Ты хочешь убить меня, — сказал он. — Я знаю. Но ты не спрашиваешь себя — почему.       — Потому что ты убил их! — её голос сорвался. Впервые за всё время — сорвался. — Ты убил мать! Ты убил отца! Ты убил всех! Ты оставил меня одну!       — Я оставил тебя живой, — он сказал это тихо. Так тихо, что она едва услышала.       — Это не то, о чём я просила!       Она вырвалась. Отпрыгнула. Сформировала печати.       — Катон: Гокакью но Дзюцу!       Огонь вырвался из её рта — огромный, яростный, раскалённый. Не тот огонь, который она использовала в детстве — маленький, неумелый. Другой. Большой. Смертельный.       Итачи ответил своим огнём.       Два огненных потока столкнулись в воздухе — её и его — и взорвались, создав ударную волну, которая снесла траву, камни, ветки. Жар был таким, что воздух дрожал.       Сацуки не остановилась. Она бежала сквозь огонь — прямо через пламя, с шаринганом, с кунаем, с безумием в глазах.       Итачи встретил её.       Они столкнулись: кунай о кунай, чакра о чакру, сестра о брата. Искры летели. Земля трещала. Воздух дрожал от напряжения.       — Что в свитке?! — она крикнула. Впервые за весь бой — крикнула. Не боевой клич. Крик. Отчаянный. Глубокий. — Что ты оставил мне?! Что там?!       Итачи замер.       На долю секунды — на мгновение, которое длилось меньше, чем удар сердца — его лицо изменилось. Не маска. Не спокойствие. Что-то другое. Что-то, что она видела только в детстве, когда он был маленьким, когда он был её братом, когда он был...       — Ты нашла свиток, — сказал он.       — Нашла! — она оттолкнула его. Отпрыгнула. Дышала тяжело. Не от усталости — от эмоций. — В твоём доме. Запечатанный. На шаринган. Я не могу его открыть. Что там?! Что ты спрятал?!       Итачи стоял. Кровь текла по губе. Его плащ был обожжён. Волосы растрёпаны. Впервые за всё время — он выглядел не как убийца. Как человек.       — Ты не готова, — сказал он.       — Я готова! — она активировала проклятую печать полностью. Чёрные узоры покрыли всё тело. Чакра взорвалась, тёмная, тяжёлая, давящая. — Я три года ждала этого момента! Три года! Я стала сильнее! Я нашла тебя! Я... — её голос дрогнул. — Я хочу знать правду.       Итачи смотрел на неё. Долго. Внимательно.       Потом — улыбнулся.       Впервые за весь бой. Впервые за всё время, что она его знала — с тех пор, как он убил клан. Улыбнулся. Не той улыбкой, которой улыбаются из вежливости. Другой. Грустной. Тёплой. Братской.       — Ты всегда была упрямой, — сказал он.       — Заткнись и дерись!       — Нет, — он убрал кунай. — Я не буду драться.       — Что?       — Я не буду драться с тобой, Сацуки. — Он стоял без оружия. Без защиты. Без шарингана. Просто — человек. — Я не буду драться с тобой, потому что ты уже выиграла.       — Что ты несёшь?! — она рванула к нему. Кунай — в сердце.       Он не уклонился.       Кунай вошёл. Глубоко. Точно. В грудь.       Итачи дёрнулся. Его глаза расширились. Он посмотрел на кунай — на её руку, которая его держала, на кровь, которая текла по лезвию.       — Ты... — он посмотрел на неё. — Ты не промахнулась.       — Я никогда не промахиваюсь, — её голос дрожал. Рука — нет. Рука была твёрдой. — Почему ты не уклонился?       — Потому что устал, — он кашлянул. Кровь на губах. — Потому что болен. Потому что... — он замолчал. Потом тихо: — Потому что хотел, чтобы это была ты.       Сацуки выдернула кунай. Итачи опустился на колени.       Она стояла над ним. Дышала тяжело. Шаринган всё ещё активен. Проклятая печать всё ещё пульсирует. Но что-то внутри неё — что-то, что она держала три года, что-то, что было её опорой, её смыслом, её причиной — начало рушиться.       — Встань, — сказала она.       — Нет, — Итачи сидел на коленях. Кровь текла из раны. Его лицо бледнело. Но глаза — глаза были ясными. — Сацуки. Послушай меня.       — Встань и дерись!       — Нет. — Он поднял на неё глаза. И в этих глазах было всё. Всё, что он прятал. Всё, что скрывал. Всё, что не мог сказать. — Я не буду драться. Потому что я не твой враг.       — Ты убил их!       — Да.       — Ты убил мать!       — Да.       — Ты убил отца!       — Да.       — Ты оставил меня одну!       — Нет, — он сказал это так тихо, что она едва услышала. — Я оставил тебя живой. Это не то же самое.       Сацуки стояла. Кунай в руке. Кровь на лезвии. Её кровь? Нет. Его.       — Что в свитке? — она спросила. В последний раз. В последний раз — этим голосом. Голосом девочки, которая хочет знать. Не мстительницы. Не убийцы. Девочки.       Итачи смотрел на неё. Его дыхание становилось тяжелее. Кровь текла сильнее. Но он улыбался.       — Открой его, — сказал он. — Когда я умру. Открой его своим шаринганом. И узнай.       — Что узнаю?       — Правду. — Он помолчал. — Всю правду.       Сацуки стояла. Не двигалась. Не дышала.       Итачи медленно поднял руку. Не для удара. Не для техники. Для чего-то другого.       Он положил ладонь ей на голову.       Так, как делал, когда она была маленькой. Когда она приходила к нему в комнату — испуганная, после кошмара, после ссоры с отцом, после чего-то, что она не могла понять. Он клал руку ей на голову — тёплую, большую, безопасную — и говорил: «Всё будет хорошо, Сацуки. Я рядом.»       Так, как делал всегда. До того, как всё сломалось.       Сацуки замерла.       Его ладонь была тёплой. Тёплой — несмотря на кровь, несмотря на рану, несмотря на всё. Тёплой, как тогда. Как в детстве. Как до того, как мир стал чёрно-белым.       — Прости меня, Сацуки, — он сказал это тихо. Так тихо, что только она могла услышать. — Всё, что я сделал... было ради тебя.       Она не дышала.       — Всё, — он повторил. — Всё. Каждый выбор. Каждая ложь. Каждая боль. Всё — ради тебя.       Его рука соскользнула с её головы. Он упал.       Сацуки стояла. Смотрела. Не двигалась.       Итачи лежал на земле. Глаза открыты. Смотрят на небо. На закат. На красный — как кровь, как шаринган, как пламя.       Он перестал дышать.       Сацуки стояла.       Ещё секунду. Ещё минуту. Ещё вечность.       Потом — её шаринган начал меняться.       Два томограмма закрутились — быстрее, быстрее, быстрее — и слились. Не в три. Не в четыре. В три лезвия — острых, чёрных, вращающихся, как лепестки чёрного цветка.       Мангэкё Шаринган.       Она упала на колени. Рядом с ним. Положила руку ему на грудь — туда, где было сердце. Где была рана. Где кровь ещё была тёплой.       — Итачи, — прошептала она.       Он не ответил.       — Итачи, — громче.       Он не ответил.       — ИТАЧИ!       Она кричала. Не боевой клич. Не вызов. Крик. Отчаянный. Глубокий. Тот, который она прятала три года. Тот, который она не позволяла себе с тех пор, как он ушёл. С тех пор, как он убил. С тех пор, как он оставил.       Она кричала, и слёзы текли. Не тихо. Не красиво. Грубо. Больно. Так, как плачут только те, кто не плакал слишком долго.       Она держала его тело. Прижимала к себе. Качала, как будто это могло что-то изменить. Как будто это могло вернуть. Как будто это могло...       Но не могло.       Он был мёртв.       Брат. Убийца. Человек, который убил всех — ради неё.       Она не понимала. Не могла понять. Не хотела понимать.       Но кричала. Потому что это было единственное, что осталось.       Дождь начался.       Тихо. Капля за каплей. Небо открылось, серое, тяжёлое, бесконечное. Дождь падал на неё, на него, на землю, на кровь. Смывал. Не очищал — нет, дождь не очищает. Просто смывает.       Сацуки сидела на земле. Держала его тело. Плакала.       Впервые за три года.       В последний раз.       Дождь шёл. И шёл. И шёл.

Глава 29. «Свиток»

      Она похоронила его под деревом.       Не на кладбище. Не в храме. Под деревом, высоким, старым, с корнями, которые уходили глубоко в землю, с ветвями, которые тянулись к небу. Место, где они играли в детстве. Где он учил её метать сюрикены. Где она сидела у него на плечах и смеялась.       Она вырыла яму руками. Без инструментов. Без техники. Просто руки — в землю, в глину, в камни. Пальцы кровоточили. Ногти ломались. Ей было всё равно.       Когда яма была готова, неглубокая, но достаточная, она положила его туда. Аккуратно. Как будто он спал. Как будто он мог проснуться. Как будто...       Она засыпала яму землёй. Руками. Той же землёй, которая теперь была его домом.       Когда всё было кончено, она поставила камень. Не надгробие — нет, у неё не было ни сил, ни желания делать надгробие. Просто камень — плоский, серый, безымянный. Без имени. Без дат. Без слов.       Потому что какие слова можно написать на могиле человека, который убил всю семью — ради тебя?       Она стояла перед камнем. Долго. Без движений. Без мыслей. Без всего.       Дождь закончился. Небо прояснилось, не до солнца, нет, до серого, тяжёлого, давящего серого. Воздух был влажным, холодным, пропитанным запахом мокрой земли и крови.       Сацуки развернулась и пошла.

• • •

      Свиток она достала из сумки.       Он был маленьким, не больше ладони. Запечатанным, не обычной печатью, а специальной. Учиха. На шаринган. Она нашла его в доме Итачи, в Конохе, в пустом доме, в который она вернулась на один день, чтобы забрать то, что осталось. Запечатанным в тайнике за камином. Она почувствовала чакру, его чакру, знакомую, тёплую, братскую, и поняла, что это важно.       Три года она не могла его открыть. Пыталась — шаринганом, чакрой, силой. Ничего не работало. Печать требовала чего-то, чего у неё не было.       Теперь — было.       Мангэкё Шаринган.       Три лезвия в каждом глазу, чёрные, острые, вращающиеся, как лепестки чёрного цветка. Они появились, когда он умер. Когда его рука коснулась её головы. Когда он сказал: «Всё, что я сделал... было ради тебя.»       Она активировала их сейчас. Глаза заболели — не физически, нет, а как-то глубже. Как будто шаринган чувствовал то, что чувствовала она. Как будто глаза знали, что внутри свитка. И не хотели открывать.       Но она заставила.       Она направила чакру Мангэкё на печать.       Печать вспыхнула, красным, ярким, горячим. И начала растворяться. Медленно. Как лёд на солнце. Как стены, которые она строила три года.       Свиток открылся.

• • •

      Внутри не было гендзюцу. Не было записи. Не было голоса Итачи, который говорил бы с ней из бумаги.       Внутри был текст.       Рукописный. Ровный. Знакомый, почерк Итачи, который она видела сотни раз. В записях. В заметках. В письмах, которые он оставлял ей, когда уходил на миссии. Ровный, аккуратный, без помарок. Как будто он писал это не в спешке. Не в отчаянии. А спокойно. Зная, что она прочтёт. Зная, что она поймёт. Зная, что она...       Она начала читать.

• • •

      «Сацуки.       Если ты читаешь это — значит, я мёртв. И значит, ты открыла свиток своим Мангэкё Шаринганом. Это значит, что ты стала сильнее, чем я мог себе представить. И это значит, что ты потеряла ещё одного человека, которого любила.       Прости.       Я знаю, что этого недостаточно. Что «прости» не вернёт мать. Не вернёт отца. Не вернёт клан. Но это всё, что у меня есть. Слова. Бумажка. Правда, которую я не мог сказать при жизни.       Вот она.       Тринадцать лет назад — когда тебе было четыре, а мне — одиннадцать — клан Учиха начал готовить переворот. Не спонтанно. Не эмоционально. Планируемо. Годы недовольства. Годы изоляции. Годы того, что деревня боялась нас после Девятихвостого. Совет Конохи — Данзо, в первую очередь — принял решение: клан Учиха представляет угрозу для деревни. И угрозу нужно устранить.       Мне было одиннадцать, когда мне предложили выбор.       Первый вариант: присоединиться к перевороту. Вместе с кланом. Против деревни. Гражданская война. Кровь. Смерть. И, скорее всего, поражение — потому что Коноха сильнее клана. И тогда — гибель всех Учиха. И тебя.       Второй вариант: устранить клан. Самому. Одной ночью. Без свидетелей. Без боли. Быстро. И в обмен — деревня сохранит тебя. Последнюю Учиха. Живую. Невредимую. В безопасности.       Я выбрал второе.       Не потому что любил деревню. Не потому что верил в Совет. Не потому что считал их решение правильным.       Я выбрал тебя.       Ты — четыре года. Ты — маленькая. Ты — невинная. Ты — всё, что у меня осталось. И я не мог позволить, чтобы ты погибла в войне, которую клан начал и не мог выиграть.       Я убил их. Всех. Мать. Отца. Тётю. Дядю. Друзей. Соседей. Детей. Стариков. Всех.       Я убил их быстро. Без боли. Они не страдали. Мать... — здесь почерк дрогнул. Впервые дрогнул. Буквы стали неровными, как будто рука, которая писала, сжалась. — Мать не сопротивлялась. Она посмотрела на меня. И сказала: «Позаботься о Сацуки.» И я сказал: «Да, мама.» И убил её.       Я не плакал. Не тогда. Я плакал потом. Один. В темноте. Когда ты спала. Когда никто не видел.       Я пощадил тебя. Потому что ты — единственное, что у меня было. Единственное, ради чего стоило жить. Единственное, ради чего стоило стать монстром.       Я позволил тебе ненавидеть меня. Потому что ненависть — это сила. Ненависть делает тебя сильной. Ненависть даёт тебе цель. А цель — это то, что не даёт сломаться.       Я знал, что ты придёшь за мной. Что ты станешь сильнее. Что ты найдёшь меня. И что ты убьёшь меня.       Я хотел, чтобы это была ты.       Не кто-то другой. Не Какаши. Не АНБУ. Не наёмник. Ты. Потому что ты — Учиха. Потому что ты — моя сестра. Потому что ты заслуживаешь права завершить то, что я начал.       И потому что я устал.       Тринадцать лет — это долго. Тринадцать лет лжи. Тринадцать лет одиночества. Тринадцать жизни в Акацуки, в тени, в маске. Тринадцать лет наблюдения за тобой издалека — как ты растёшь, как тренируешься, как становишься сильнее. Как улыбаешься — редко, но всё же. Как плачешь — тоже редко, но всё же.       Я видел всё. И не мог подойти. Не мог обнять. Не мог сказать: «Я рядом.» Потому что рядом — значит подвергнуть тебя опасности. Потому что Акацуки. Потому что Данзо. Потому что мир, в котором мы живём, не позволяет брату и сестре быть вместе.       Но я был рядом. Всегда.       Свиток, который ты держишь, — это не оправдание. Я не ищу прощения. Я не заслуживаю его. Это правда. Вся правда. Без прикрас. Без лжи. Без того, что я говорил тебе на мосту, в тот день, когда...       Тогда я солгал. Я сказал, что хочу проверить свою силу. Что хочу, чтобы ты возненавидела меня. Что хочу, чтобы ты стала сильнее.       Это было правдой. Но не всей правдой.       Вся правда в том, что я любил тебя. Люблю. Буду любить — даже сейчас, даже мёртвый, даже там, куда я иду.       И всё, что я сделал — каждый выбор, каждая ложь, каждая боль — было ради тебя.       Прости меня, Сацуки.       И прости их, тех, кто отдал приказ. Данзо. Совет. Третьего Хокаге, который знал и не остановил. Они не были злодеями. Они были людьми, которые делали невозможный выбор. Которые жертвовали меньшим ради большего. Которые... которые, как и я, выбирали между двумя ужасами.       Это не значит, что они правы. Это значит, что мир не чёрно-белый. Что нет героев и злодеев. Есть только люди, которые делают выбор. И живут — или умирают — с последствиями.       Твой выбор — что делать с этой правдой.       Ненавидеть? Ты имеешь право.       Мстить? Ты имеешь право.       Простить? Ты имеешь право.       Забыть? Ты имеешь право.       Но помни одно: я выбрал тебя. Не деревню. Не клан. Не идеалы. Тебя. И я хочу, чтобы ты жила. Не существовала. Не мстила. Жила. С улыбкой. С друзьями. С тем, кто заставит тебя смеяться — даже когда ты не хочешь.       Ты заслуживаешь счастья, Сацуки.       Даже если ты не веришь в это.       Даже если ты думаешь, что не заслуживаешь.       Заслуживаешь.       Твой.       Итачи.»

• • •

      Сацуки читала.       Не быстро. Не медленно. Так, как читают то, что меняет всё.       Каждое слово. Каждая буква. Каждая точка. Она читала — и мир рушился.       Не физически. Не земля, не небо, не деревья. Мир внутри. Тот мир, который она строила три года. Из ненависти. Из мести. Из уверенности, что она знает, кто прав, а кто виноват.       Этот мир рушился.       Потому что правда была не такой. Не чёрно-белой. Не «брат-убийца» и «сестра-мстительница». Другой. Сложной. Грязной. Человеческой.       Итачи не был злодеем.       Итачи был жертвой.       Жертвой выбора, который никто не должен делать. Жертвой деревни, которую он защищал. Жертвой клана, который он убил. Жертвой сестры, которую он любил, больше, чем себя, больше, чем честь, больше, чем жизнь.       Всё, ради чего она жила три года — ненависть к брату — было ложью.       Не ложью Итачи. Её ложью. Той ложью, которую она выбрала, потому что правда была слишком тяжёлой. Потому что ненавидеть — проще, чем понимать. Потому что месть — ясна, а прощение — нет.       Она сидела на земле. Свиток в руках. Дождь, снова дождь, как будто небо решило, что одной воды недостаточно.       Она не плакала.       Она уже выплакала всё — на могиле Итачи. Там, где кричала. Где держала его тело. Где мир начал рушиться.       Теперь — пустота.       Не спокойствие. Не принятие. Пустота. Та, которая наступает после того, как всё, во что ты верил, оказалось не тем. Та, которая остаётся, когда ты сидишь на земле со свитком в руках и задаёшь один вопрос.       Что теперь?       Что теперь, когда месть совершена? Что теперь, когда брат мёртв — и мёртв не как злодей, а как жертва? Что теперь, когда правда — не та, которую она хотела?       Что теперь?       Она не знала.       Впервые за три года — не знала.       Три года у неё была цель. Найти Итачи. Убить Итачи. Узнать правду.       Цель достигнута. Итачи мёртв. Правда известна.       И — ничего.       Пустота.       Она сидела на земле. Свиток в руках. Дождь на лице. Мангэкё Шаринган выключенный, потому что у неё не было сил держать его активным. Обычные глаза, чёрные, пустые, без огня.       Ветер шевелил её волосы. Мокрые. Тяжёлые. Как всё остальное.       Где-то вдалеке пела птица. Глупая птица. Не понимающая, что мир только что рухнул.       Сацуки закрыла свиток. Аккуратно. Бережно. Как будто это было не бумагой, а чем-то живым. Чем-то, что несло в себе последнего человека, который любил её без условий.       Она убрала свиток в сумку. Рядом с фотографией Команды семь.       Два свитка. Два якоря. Два напоминания о том, что она — не только месть. Что она — не только Учиха. Что она — Сацуки. Девочка, которую любил брат. Девочка, которую помнят друзья. Девочка, которая...       Которая не знает, что делать дальше.       Она встала. Ноги дрожали. Не от холода. От пустоты.       Пошла.       Не зная куда. Не зная зачем. Просто — вперёд. Потому что остановиться — значит подумать. А думать — значит чувствовать. А чувствовать — значит...       Значит что?       Она не знала.       И это было самое страшное.       Дождь шёл. И шёл. И шёл.       А она шла. Одна. Без цели. Без плана. Без брата.       С одним вопросом, который эхом отдавался в пустоте:       Что теперь?

Глава 30. «Перекрёсток»

      Он нашёл её через два дня.       Она сидела на берегу реки — в нейтральной стране, в месте, которое не принадлежало ни одной деревне. Маленький мостик, старые доски, вода, которая текла медленно, лениво, как будто ей тоже было всё равно.       Сацуки смотрела на воду. Не думая. Не чувствуя. Просто смотря.       — Сацуки Учиха, — сказал голос за спиной.       Она не обернулась. Не активировала шаринган. Не достала оружие. Просто сидела.       — Я знаю, кто ты, — сказал голос. — И ты знаешь, кто я. Или — кого я представляю.       Она обернулась.       Мужчина стоял в десяти метрах от неё. В маске, оранжевой, с одним отверстием для глаза. В чёрном плаще с красными облаками. Акацуки. Но не тот, которого она видела раньше. Другой. С другой чакрой, тяжёлой, старой, знакомой.       Она чувствовала эту чакру. Где-то. Когда-то. Не лично — нет, но через что-то другое. Через воспоминания клана. Через что-то, что было записано в крови Учиха.       — Мадара, — сказала она.       Мужчина рассмеялся. Тихо. Через маску.       — Мадара? Нет. — Он снял маску.       Под маской было лицо, молодое, со шрамом через правую половину, с одним шаринганом в правом глазу. Не Мадара. Не старик. Парень, не старше двадцати пяти, с глазами, которые видели слишком много.       — Меня зовут Тоби, — сказал он. — Но ты можешь звать меня, как хочешь. Имя — не важно. Важно — что я знаю.       — Что ты знаешь?       — Всё, — он сделал шаг вперёд. — Всё, что не написал Итачи в своём свитке. Всё, что он не смог написать. Потому что есть вещи, которые он не знал. Или знал, но не мог признаться даже себе.       Сацуки смотрела на него. Лицо спокойное. Внутри — ничего. Пустота, которая не заполнилась за два дня. Пустота, которая, возможно, никогда не заполнится.       — Говори, — сказала она.       Тоби подошёл ближе. Сел на мостик — рядом, но не слишком близко. Ноги свесил в воду. Как будто они были старыми знакомыми. Как будто он не был членом Акацуки. Как будто он не был угрозой.       — Ты прочитала свиток, — сказал он. — И узнала правду. Или то, что Итачи считал правдой.       — Этого достаточно.       — Нет, — Тоби покачал головой. — Не достаточно. Потому что свиток рассказывает тебе про Итачи. Про его выбор. Про его любовь к тебе. Но он не рассказывает тебе про тех, кто заставил его выбирать.       Сацуки молчала.       — Данзо, — продолжил Тоби. — Совет Конохи. Третий Хокаге. Люди, которые отдали приказ. Люди, которые решили, что целый клан — мужчины, женщины, дети — заслуживает смерти. Люди, которые переложили грязную работу на одиннадцатилетнего мальчика.       — Я знаю, — сказала Сацуки.       — Знаешь? — Тоби повернулся к ней. — Знаешь ли ты, каково это — жить в деревне, которая приказала убить твою семью? Каково это — знать, что каждый житель Конохи, каждый торговец, каждый учитель, каждый ребёнок в академии живёт в мире, который куплен кровью твоих родных?       Сацуки смотрела на воду.       — Итачи выбрал тебя, — сказал Тоби. — Он выбрал тебя вместо клана. И ты должна уважать этот выбор. Но уважать — не значит прощать тех, кто поставил его перед этим выбором.       — К чему ты клонишь?       — К тому, — Тоби встал. Лицо серьёзное. Глаза горящие. — Что Коноха — это зло. Не деревня. Не люди. Система. Совет. Данзо. Те, кто принимает решения за других. Те, кто жертвует меньшинствами ради «большего блага». Те, кто уничтожает целые кланы и спит спокойно.       Он сделал шаг к ней.       — Итачи умер, защищая Коноху. Но Коноха не заслуживает его жертвы. Коноха — гнилая. И если ты позволишь ей существовать, ты предашь память своего брата.       Сацуки молчала.       — Присоединяйся ко мне, — сказал Тоби. — Не к Акацуки — ко мне. У меня есть план. План, который уничтожит Коноху. Не деревню — систему. Совет. Данзо. Тех, кто отдал приказ. И когда они падут — когда Коноха увидит, что такое настоящая боль — тогда мир изменится.       — Изменится? — Сацуки наконец посмотрела на него. — Или станет хуже?       — Иногда нужно разрушить, чтобы построить, — Тоби сказал это так, как будто это была аксиома. Как будто история не знала тысяч примеров, когда разрушение не приводило к строительству.       Сацуки встала. Медленно. Без резких движений.       Она смотрела на него — на парня в маске, с шаринганом, с огнём в глазах, с планом, который он вынашивал, возможно, годами. Она видела в нём что-то знакомое. Не лицо — нет, она не знала его лица. Но что-то другое. Боль. Ту боль, которая рождает не мудрость, а жажду разрушения.       — Ты хочешь, чтобы я стала твоим инструментом, — сказала она.       — Я хочу, чтобы ты стала союзницей.       — Это одно и то же.       Тоби замер.       — Ты хочешь, чтобы я использовала свою ненависть к Конохе, — продолжала Сацуки. — Чтобы я направила свой шаринган, свои техники, свою силу на уничтожение деревни. Чтобы я стала оружием, как была оружием для Итачи. Как была оружием для Оротимару.       — Ты не была оружием для Итачи, — Тоби сказал это слишком быстро.       — Нет? — Сацуки усмехнулась. Без радости. Без юмора. — Он позволил мне жить, чтобы я стала сильнее. Чтобы я убила его. Чтобы я получила Мангэкё. Чтобы я стала... — она замолчала. — Чем?       — Свободной, — сказал Тоби.       — Свободной для чего? Для твоего плана? Для твоей мести? — она сделала шаг вперёд. — Ты говоришь о Конохе, как о зле. Но ты предлагаешь мне то же самое. Стать убийцей. Стать монстром. Стать тем, кто уничтожает ради «большего блага».       — Это не то же самое, — Тоби сказал это с убеждённостью. Но в его голосе была трещина. Маленькая. Едва заметная.       — Нет, — Сацуки покачала головой. — Это именно то же самое. Данзо уничтожил клан ради «мира». Ты хочешь уничтожить Коноху ради «справедливости». Разница — только в слове.       Она стояла перед ним. Без оружия. Без шарингана. Без проклятой печати. Просто девушка, которая два дня назад потеряла всё, во что верила.       — Я не буду инструментом, — сказала она. — Ни Данзо. Ни Оротимару. Ни Итачи. Ни твоим.       — Сацуки...       — Меня зовут Сацуки Учиха, — она сказала это так, как будто впервые произносила своё имя. Как будто впервые понимала, что оно значит. — И я не буду инструментом чужой мести. Так же, как не была инструментом чужого мира.       Тоби смотрел на неё. Его глаз — шаринган — сузился.       — Ты защищаешь Коноху? После всего, что они сделали?       — Я не защищаю Коноху, — она сказала это тихо. Но твёрдо. — Коноха — не герой. Коноха — не злодей. Коноха — место. Место, где живут люди. Хорошие. Плохие. Те, кто принимает решения. Те, кто подчиняется. Те, кто молчит. Те, кто кричит.       Она посмотрела на воду. На реку, которая текла — медленно, лениво, безразлично к человеческим драмам.       — Мир не чёрно-белый, — сказала она. — Итачи написал это в свитке. И я... — она замолчала. — Я начала понимать.       — Понимать что?       — Что ненавидеть Коноху — легко, — она посмотрела на Тоби. — Легко — потому что это даёт цель. Потому что это просто. Потому что это позволяет не думать. Не чувствовать. Не разбираться. Просто — ненавидеть. И разрушать.       — А что — сложно?       — Сложно понять, — она сказала это так, как будто открыла что-то, что было перед ней всё время. — Понять, что Данзо — не монстр. Что Третий Хокаге — не предатель. Что они — люди. Которые сделали ужасный выбор. Которые жили с последствиями. Которые... которые, может быть, считали, что делают правильно.       — Ты оправдываешь их?       — Нет, — Сацуки покачала головой. — Я не оправдываю. Я понимаю. Это не одно и то же.       Тоби молчал. Долго. Его шаринган вращался — медленно, тяжело.       — Ты разочаровываешь, — сказал он наконец.       — Я привыкла, — она усмехнулась. — Но в этот раз — мне всё равно.       Он стоял. Она стояла. Между ними — река, мостик, два дня пустоты и один выбор.       — Ты уйдёшь? — спросил Тоби.       — Да.       — Куда?       — Не знаю. — И это была правда. — Но я найду свой путь. Не твой. Не Итачи. Не Данзо. Свой.       Тоби смотрел на неё. Потом — медленно — надел маску.       — Если ты передумаешь... — он начал.       — Я не передумаю.       — Если передумаешь, — он повторил. Упрямо. Как все упрямцы, которые не умеют принимать отказ. — Найди меня.       — Не найду.       Он исчез. Не ушёл, именно исчез. Как будто его никогда не было. Только воздух дрогнул — и всё.       Сацуки стояла одна.       На мостике. Над рекой. В нейтральной стране. Без команды. Без плана. Без брата.       Но с решением.       Она не будет инструментом. Не будет оружием. Не будет тем, кем её хотят видеть другие.       Она будет собой.       Сацуки Учиха. Девочка, которую любил брат. Девочка, которую помнят друзья. Девочка, которая...       Которая не знает, что делать дальше.       Но знает, чего не делать.       Не разрушать. Не мстить. Не быть инструментом.       А — разобраться.       Самой.       Она сошла с мостика. Пошла по тропе — не зная, куда она ведёт. Не зная, что будет завтра. Не зная, будет ли завтра.       Но зная одно.       Она — не чужая воля. Она — своя.       И этого — пока — достаточно.

Глава 31. «Перехват»

      Наруто узнал об Итачи через неделю.       Информация пришла обрывочная, как всегда: через разведчиков, через торговцев, через ниндзя, которые видели что-то, но не всё, слышали что-то, но не полностью. Картина складывалась медленно, как пазл, в котором не хватает половины деталей.       Итачи Учиха мёртв.       Убит.       Сацуки — жива.       Это было главное. Это было единственное, что имело значение.       — Где она? — Наруто стоял в кабинете Цунаде, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.       Цунаде смотрела на карту, разложенную на столе.       — Разведка потеряла её след три дня назад. После боя с Итачи — если это был бой — она ушла. Одна. Без команды. Без направления.       — Без направления? — Наруто нахмурился. — Сацуки всегда знает, куда идёт.       — Раньше да, — Цунаде выпрямилась. — Сейчас не знаю. Она изменилась, Наруто. Мы не знаем, как она мыслит. Не знаем, чего она хочет. Не знаем... — она замолчала.       — Чего?       — Не знаем, на чьей она стороне.       Наруто смотрел на карту. На пустое место, там, где заканчивались территории известных деревень и начинались нейтральные земли. Земли без флагов. Без законов. Без порядка.       — Я найду её, — сказал он.       — Наруто, — Цунаде вздохнула. — Это не официальная миссия. Я не могу...       — Мне не нужно, чтобы вы могли, — он уже шёл к двери. — Я иду сам.       — Наруто! — её голос был резким. Командным. Голосом Хокаге. — Ты понимаешь, что это может быть ловушка? Что Акацуки могут использовать её как приманку? Что она сама может быть опаснее любой ловушки?       — Понимаю.       — И всё равно пойдёшь?       — Всё равно.       Цунаде смотрела на него. Долго. Внимательно. Потом — кивнула.       — Возьми с собой кого-нибудь.       — Нет.       — Наруто...       — Один, — он остановился в дверях. — Если она увидит группу, она уйдёт. Если она увидит меня... — он не договорил.       — Что — если она увидит тебя?       — Не знаю, — он вышел.

• • •

      Он шёл четыре дня.       Без карты. Без плана. Без разведданных. Только инстинкт, тот самый, который Джирайя называл «идиотской интуицией», но который на самом деле был чем-то другим. Чем-то, что связывало их. Не чакра. Не техника. Что-то глубже.       Он чувствовал её. Не буквально, нет, он не был сенсором. Но чувствовал, как чувствуют направление, как чувствуют погоду, как чувствуют то, что не имеет названия.       Четвёртый день привёл его в маленькую деревню.       Не деревню в смысле Конохи, нет, это было скопление домов, которое не заслуживало даже названия «посёлок». Десяток строений. Одна таверна. Один колодец. Одна дорога, которая вела в никуда.       Нейтральная территория. Место, где останавливались те, кому некуда идти.       Наруто вошёл в деревню. Осмотрелся.       Тишина. Собака лаяла где-то вдалеке. Старик сидел на крыльце, курил трубку, смотрел на него без интереса.       Наруто подошёл к таверне.       Хозяйка — женщина лет пятидесяти, полная, с добрыми глазами и мозолистыми руками — посмотрела на него из-за стойки.       — Комната? — спросила она.       — Нет, — Наруто оперся о стойку. — Я ищу девушку. Чёрные волосы. Чёрные глаза. Пришла сюда... несколько дней назад.       Хозяйка прищурилась.       — Девушку?       — Да. Одна. Без вещей. Без слов.       Хозяйка молчала. Долго. Потом — кивнула в сторону лестницы.       — Вторая дверь налево. Наверху.       Наруто замер.       — Она... она здесь?       — Третий день, — хозяйка вытерла стойку тряпкой. — Платит вперёд. Не разговаривает. Не ест. Сидит в комнате. Выходит только ночью, сидит у колодца. Смотрит на луну.       — Она... — Наруто замялся. — Она как выглядит?       Хозяйка остановилась. Посмотрела на него.       — Уставшей, — сказала она. Просто. Без пафоса. — Не физически. По-другому. Как будто... — она поискала слово. — Как будто она несёт что-то тяжёлое. Не сумку. Что-то внутри.       Наруто кивнул.       — Спасибо.       — Эй, — хозяйка остановила его, когда он пошёл к лестнице. — Она... странная. Не в плохом смысле. Но... — она помолчала. — У неё глаза. Такие глаза... я видела один раз. У солдата, который вернулся с войны. Он смотрел на мир, и мир был ему чужим.       Наруто посмотрел на неё.       — Я знаю эти глаза, — сказал он тихо.       И пошёл наверх.

• • •

      Дверь была закрыта. Не заперта, просто закрыта.       Наруто стоял перед ней. Секунду. Две. Десять.       Он поднял руку. Постучал.       Тишина.       Он постучал снова. Громче.       — Кто? — голос за дверью. Её голос. Ровный. Холодный. Без эмоций.       — Это я, — сказал Наруто.       Тишина. Долгая. Такая долгая, что он подумал, она не ответит. Что она уйдёт через окно. Что она...       Дверь открылась.       Она стояла в проёме.       Семнадцать лет. Чёрные волосы, длиннее, чем он помнил, до плеч, растрёпанные, немытые. Чёрные глаза, не шаринган, обычные, но в этих обычных было что-то, чего он не видел раньше. Пустота. Нет, не пустота. Усталость. Та усталость, которая не лечится сном.       Без повязки Конохи. Без символа клана. Без всего, просто девушка в чёрной одежде, с синяками на костяшках, с чем-то в глазах, что он не мог прочитать.       Она смотрела на него. Не удивлённо. Не зло. Просто смотрела. Как будто он был частью пейзажа. Как будто он был чем-то, что должно было случиться, и случилось.       — Я пришёл, — сказал Наруто.       Она не ответила. Просто стояла. Дверь открыта. Путь свободен, войти или уйти.       Он вошёл.       Комната была маленькой. Кровать. Стол. Окно — занавеска дёргалась от ветра. На столе — свиток. Не тот, что с Итачи. Другой. Раскрытый. Недочитанный.       Сацуки закрыла дверь. Не заперла. Просто закрыла.       Они смотрели друг на друга.       Впервые за почти три года.       Наруто видел всё. Изменения. Проклятая печать на шее, чёрные узоры, которые пульсировали, даже когда она была спокойна. Шрамы на руках, от тренировок, от боёв, от чего-то, о чём он не хотел думать. Мангэкё Шаринган, не активный, но он чувствовал его. Как чувствуют грозу до того, как она начнётся.       Она видела его. Высокого. Широкоплечего. Серьёзного. Не того мальчика, который кричал на мосту. Другого. Мужчину с глазами, которые видели слишком много, но не сломались.       — Я пришёл, — повторил Наруто.       — Почему? — её голос был тихим. Не холодным. Уставшим.       — Потому что я обещал.       Она смотрела на него. Долго. Внимательно. Что-то мелькнуло в её глазах, не эмоция, нет, она была слишком уставшей для эмоций. Что-то другое. Узнавание? Память?       — Обещал, — повторила она. Как будто это слово было чужим. Как будто она забыла, что обещания существуют.       — На мосту. В Стране Волн. Помнишь?       Она моргнула. Один раз. Медленно.       — Помню.       — Я сказал, что верну тебя. Что бы ни случилось.       — Ты сказал много вещей, — она отвернулась. Пошла к окну. Встала. Смотрела на улицу, на колодец, на луну, на то, на что смотрела три ночи подряд.       — Я имел в виду каждую, — сказал Наруто.       Она не ответила.       Он стоял посреди комнаты. Она у окна. Между ними — три года. Три года молчания. Три года боли. Три года того, что они не могли выразить.       Наруто достал повязку.       Из внутреннего кармана. Завернутую в плотную ткань. Аккуратно. Бережно. Как что-то священное.       Он развернул ткань.       Повязка Конохи. Не поцарапанная. Не потёртая. Идеальная, как в день, когда он получил её. Как в день, когда она бросила свою в грязь.       Он держал её в руке. Смотрел на неё. Потом — на Сацуки.       Она обернулась. Увидела повязку.       Её глаза расширились. Не сильно. Чуть-чуть. Но он заметил. Он замечал всё, что касалось её.       — Я хранил её, — сказал он. — Три года. Не носил. Хранил. Потому что... — он замолчал. Не мог подобрать слов. Никогда не мог. — Потому что это твоя. И я знал, что верну её. Когда-нибудь. Сегодня.       Он протянул ей повязку.       Рука — твёрдая. Не дрожит. Глаза — прямые. Смотрят на неё. Не на повязку. На неё.       Сацуки смотрела на повязку. На металлическую пластину. На символ Конохи, спираль, которая значила «деревня», «дом», «место, куда можно вернуться».       Она не брала.       Не отталкивала.       Просто — смотрела.       — Зачем? — спросила она.       — Что — зачем?       — Зачем ты хранил её? Зачем ты пришёл? Зачем ты... — её голос дрогнул. Впервые. Едва заметно. — Зачем ты не сдался?       Наруто смотрел на неё. На девушку, которая стояла у окна, уставшая, сломанная, но не сдавшаяся. Не до конца. Потому что если бы она сдалась, она бы не сняла дверь. Она бы ушла через окно. Она бы...       Но она не ушла.       — Потому что ты — мой друг, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без лишних слов. — Потому что ты — часть меня. Потому что когда ты ушла, часть меня ушла с тобой. И я не мог... — он замолчал. Сжал кулак. Разжал. — Я не мог жить, зная, что ты одна.       Сацуки смотрела на него. Её глаза, чёрные, обычные, без шарингана, блестели. Не от слёз. Нет, она не плакала. От чего-то другого. От того, что бывает, когда кто-то говорит тебе правду, не ту, которую ты хочешь услышать, а ту, которую ты забыла.       Она посмотрела на повязку.       Протянула руку.       Её пальцы коснулись ткани. Не уверенно. Не быстро. Медленно, как будто она боялась, что повязка исчезнет. Как будто она боялась, что это сон.       Она взяла повязку.       Держала её в руке. Смотрела на символ Конохи. На спираль. На дом.       — Я не знаю, — прошептала она.       — Что не знаешь?       — Не знаю, могу ли я... — она замолчала. Не могла сказать. Не могла произнести слова «вернуться», «простить», «забыть». — Не знаю, кто я теперь.       — Ты — Сацуки, — сказал Наруто. — Не Учиха. Не нукенин. Не оружие. Сацуки.       Она смотрела на него. На повязку. На него.       — Этого недостаточно, — сказала она.       — Я знаю, — он кивнул. — Но это начало.       Она стояла. Повязка в руке. Глаза — на нём.       Три года. Три года молчания. Три года боли. Три года того, что они не могли выразить.       И сейчас — этот момент. Этот взгляд. Эта повязка.       Она не надела её. Не сейчас. Но и не отдала обратно.       Она сжала повязку в кулаке. Аккуратно. Бережно.       — Останься, — сказала она.       — Что?       — Останься, — повторила она. Тише. Не как приказ. Как просьбу. — На сегодня ночью. Завтра... завтра я решу.       Наруто смотрел на неё. На девушку, которая просила его остаться, не словами, нет, а тем, как она стояла, как она держала повязку, как она смотрела.       — Хорошо, — сказал он.       Он сел на пол, у стены, спиной к кровати. Не на кровать, нет, это было её пространство. Он не хотел нарушать границы.       Сацуки смотрела на него. Потом — легла на кровать. Не раздеваясь. Не засыпая. Просто — легла. Смотрела в потолок.       Тишина.       Не неловкая. Не напряжённая. Просто тишина. Та, которая бывает между людьми, которые знают друг друга слишком хорошо, чтобы нуждаться в словах.       Наруто закрыл глаза. Не спал. Слушал её дыхание. Ровное. Медленное. Уставшее.       Он улыбнулся. Едва заметно.       Он нашёл её.       Три года. Три обещания. Три тысячи километров.       Он нашёл её.       И это было главное.       Остальное — потом.

Глава 32. «Правда и ложь»

      Ночь была тихой.       Не той тихой, которая бывает перед бурей, а той, которая наступает после, когда всё уже случилось, когда всё уже сказано и остаётся только молчать и слушать, как дышит другой человек.       Сацуки лежала на кровати. Наруто сидел на полу у стены. Между ними — два метра пространства и три года молчания.       Она не спала. Он не спал. Оба знали, что сон не придёт. Не сегодня ночью.       — Расскажи, — сказал Наруто.       Тишина.       — Расскажи мне всё, — он повторил тише, не как требование, а как просьбу. — Про Итачи. Про свиток. Про всё.       Сацуки смотрела в потолок. В темноте потолок был просто тёмным, без деталей, без текстур, без всего, как её мысли.       — Зачем? — спросила она.       — Потому что ты несёшь это одна, — он сказал это так, как будто это было очевидно, как будто не нужно было объяснять. — А не должна.       Она молчала долго. Он не торопил. Он умел ждать, Джирайя научил его не только техникам, но и терпению, тому, что не все люди готовы говорить сразу и что некоторым словам нужно время, чтобы созреть.       — Он убил клан, — начала Сацуки. Голос ровный, без эмоций, как доклад. — По приказу Конохи. Совета. Данзо. Третий Хокаге знал. Не остановил.       Наруто не ответил. Слушал.       — Итачи дали выбор, — продолжала она. — Переворот клана и гибель всех Учиха, включая меня, или... — она замолчала. Не могла. Не сейчас. — Или он убивает их сам. Всех. И я живу.       — Он выбрал тебя, — сказал Наруто.       — Он выбрал меня, — подтвердила она. — И жил с этим тринадцать лет. В Акацуки. В тени. В лжи. Наблюдая за мной издалека. Не подходя. Не касаясь. Не... — её голос дрогнул, едва заметно. — Не будучи братом.       Наруто сжал кулак, разжал и снова сжал.       — В свитке... — она начала и остановилась. — В свитке он написал всё. Каждую деталь. Имена. Даты. Приказы. Кто отдал. Кто знал. Кто молчал. Всё.       — И?       — И... — она закрыла глаза. — И я поняла, что всё, ради чего я жила три года, было... не тем.       — Не тем?       — Я ненавидела его, — она сказала это так, как будто признавалась в преступлении. — Три года. Каждое утро. Каждый вечер. Каждую тренировку. Я просыпалась с мыслью о нём. Засыпала с мыслью о нём. Я стала сильнее ради него. Я приняла проклятую печать ради него. Я ушла от... — она замолчала. Не договорила «от тебя». Не могла.       — Я знаю, — сказал Наруто.       — Нет, ты не знаешь, — она открыла глаза и посмотрела в темноту. — Ты не знаешь, каково это — построить весь свой мир на одной вещи. На одной цели. На одной ненависти. И потом узнать, что эта вещь была ложью. Не ложью Итачи. Моей. Той ложью, которую я выбрала, потому что правда была слишком... — она не нашла слова.       — Тяжёлой, — подсказал Наруто.       — Да, — она прошептала. — Тяжёлой.       Тишина.       Наруто думал. Не о том, что сказать, а о том, что она чувствует. Он не был эмпатом, нет, он был импульсивным, громким, иногда тупым, но он умел чувствовать боль, свою и чужую. Он знал, что такое одиночество, что такое когда весь мир против тебя и что такое когда ты несёшь что-то, что не можешь разделить.       — Это несправедливо, — сказал он.       Сацуки повернула голову и посмотрела на него в темноте, сквозь темноту, сквозь три года.       — Что?       — То, что они сделали с твоим кланом, несправедливо, — он сказал это чётко, без колебаний, без «но». — То, что они сделали с Итачи, несправедливо. То, что они заставили одиннадцатилетнего мальчика выбирать между семьёй и сестрой, несправедливо. То, что ты прожила три года в ненависти, которая была основана на лжи, несправедливо.       Сацуки смотрела на него. Не двигалась. Не дышала.       Она не ожидала этого.       Она ожидала: «Но деревня важнее.» Она ожидала: «Давай вернёмся и забудем.» Она ожидала: «Итачи сделал правильный выбор.» Она ожидала всё, что угодно, кроме этого.       Кроме того, что кто-то просто признает её боль.       Не попытается исправить. Не попытается утешить. Не попытается найти оправдание.       Просто — признает.       — Это несправедливо, — повторил Наруто. — И я не буду говорить тебе, что всё будет хорошо. Потому что не будет. Не сразу. И я не буду говорить, что Коноха права. Потому что не права. И я не буду говорить, что ты должна простить. Потому что не должна.       Сацуки смотрела на него. Её глаза, в темноте, чёрные, обычные, блестели. Не от слёз. От чего-то другого. От того, что бывает, когда кто-то видит тебя, не твою маску, не твою броню, не твой шаринган, а тебя.       — Но, — Наруто продолжил, и в его голосе появилось что-то другое. Не мягкое. Не жёсткое. Точное. — Если ты разрушишь Коноху, ты разрушишь всё, что Итачи пытался защитить.       Сацуки замерла.       — Он выбрал Коноху не потому, что она была права, — Наруто сидел на полу, спиной к стене, и говорил в темноту, не ей, а с ней. — Он выбрал Коноху, потому что хотел, чтобы ты жила в мире. Не в идеальном мире. Не в справедливом. В живом. В том, где ты можешь смеяться. Где ты можешь... — он замолчал. — Где ты можешь быть собой.       — Я не знаю, кто я, — прошептала Сацуки.       — Узнаешь, — сказал Наруто. — Не сейчас. Не завтра. Но узнаешь.       — Как?       — Не знаю, — он усмехнулся без радости, с честностью. — Я же не умный. Я упрямый.       Сацуки посмотрела на него. В темноте, едва заметно, уголок её губ дрогнул. Не улыбка. Почти улыбка. Та, которая бывает, когда ты слишком устал для улыбки, но слишком... для чего-то другого.       — И что ты предлагаешь? — спросила она.       Наруто не ответил сразу. Он думал не о словах, а о том, что он действительно хотел сказать. О том, что он чувствовал, не три года назад, не на мосту, а сейчас. В этой комнате. В этой тишине. С ней.       — Измени её, — сказал он.       — Что?       — Коноху, — он повернул голову и посмотрел на неё в темноте, сквозь темноту, сквозь три года. — Измени её. Стань тем, кто не позволит этому повториться. Ни с одним кланом. Ни с одним человеком. Ни с одним ребёнком, который не заслуживает выбора между семьёй и жизнью.       Сацуки смотрела на него.       — Я стану Хокаге, — сказал Наруто. И в его голосе не было хвастовства. Не было детской мечты. Было обещание. — Я обещал. И я стану. И я клянусь: ни один клан больше не будет уничтожен ради «мира». Ни один ребёнок не будет поставлен перед выбором, перед которым поставили Итачи. Ни одна сестра не потеряет брата ради системы, которая считает людей расходным материалом.       Он говорил тихо. Но каждое слово — как удар. Не кулаком. Чем-то другим. Чем-то, что бьёт глубже.       — Со мной, — сказал он. — Не одна. Со мной.       Сацуки смотрела на него. Долго. Внимательно. На парня, который сидел на полу в чужой комнате, в чужой деревне, в чужой стране ради неё. На парня, который хранил её повязку три года. На парня, который не пытался исправить её боль, а признал её. На парня, который стал Хокаге не в мечтах, а в обещаниях.       Она села на кровати и свесила ноги. Смотрела на него сверху вниз, но не свысока. Никогда не свысока.       — Ты невозможный идиот, Узумаки, — сказала она.       — А ты невозможная упрямая женщина, Учиха, — он улыбнулся. Широко. По-старому. По-настоящему.       Она посмотрела на него. На его улыбку. На его глаза, синие, яркие, живые. На его руки, с мозолями, с шрамами, с кулаками, которые не сдавались.       Повязка лежала рядом с ней на кровати. Смятая. Не идеальная. Живая.       Она взяла её. Не чтобы надеть, нет, не сейчас. Чтобы держать. Чтобы чувствовать. Чтобы знать, что она есть.       Её пальцы коснулись ткани. Его пальцы, случайно, нечаянно, неизбежно, коснулись её.       Она не отдёрнула руку.       Не сейчас.       Не в этот раз.       Они сидели в темноте. Её рука на повязке. Его рука рядом. Пальцы почти касающиеся. Почти. Не совсем. Но близко. Ближе, чем три года назад. Ближе, чем на мосту. Ближе, чем когда-либо после.       — Спасибо, — прошептала она.       — За что?       — За то, что не сдался, — она посмотрела на него. В темноте её глаза были просто глазами. Без шарингана. Без Мангэкё. Без проклятой печати. Просто глаза. Чёрные. Глубокие. Живые. — За то, что хранил повязку. За то, что нашёл меня. За то, что... — она замолчала. Не могла. Не сейчас.       — Не надо, — сказал Наруто. — Не сейчас. Потом. Когда будешь готова.       Она кивнула. Едва заметно.       Тишина.       Не неловкая. Не пустая. Та тишина, которая бывает между людьми, которые нашли друг друга, не после трёх лет, не после трёх тысяч километров, а после чего-то большего. После того, что нельзя измерить.       — Спи, — сказал Наруто. — Завтра... завтра решим.       — Что решим?       — Всё, — он усмехнулся. — Или ничего. Как получится.       Сацуки посмотрела на него, потом легла. Не отвернулась к стене. Нет. Легла лицом к нему. Смотрела на него в темноте, сквозь темноту, сквозь три года.       — Наруто, — прошептала она.       — Мм?       — Ты... — она замолчала. Не могла. Не сейчас. — Ничего.       — Ладно, — он закрыл глаза. — Спокойной ночи, Сацуки.       Тишина.       — Спокойной ночи, Наруто.

• • •

      Он не спал. Она не спала.       Оба знали, что завтра будет трудным, что возвращение в Коноху — не конец, что правда об Учиха не исчезнет, что Данзо жив, что Совет жив и что система, которая уничтожила клан, всё ещё работает.       Но завтра — это завтра.       А сейчас — эта комната. Эта тишина. Эти два метра пространства, которые стали меньше. Эти пальцы, которые почти касаются. Почти. Не совсем. Но близко.       Ближе, чем раньше.       Ближе, чем когда-либо.       Наруто улыбнулся в темноте. Не потому что всё было хорошо. Не потому что проблемы исчезли. Потому что она была здесь. Живая. Дышащая. Рядом.       После трёх лет — рядом.       И этого было достаточно.       На сегодня ночью — достаточно.       Остальное — завтра.

• • •

      Утром Сацуки проснулась первой.       Наруто спал на полу, в той же позе, в которой лёг, с руками под головой, с лицом, которое во сне было моложе. Семнадцать лет, но во сне он выглядел как двенадцатилетний мальчик, который кричал на мосту: «Я верну тебя!»       Она смотрела на него. Долго. Внимательно.       Потом — взяла повязку.       Не чтобы надеть. Не чтобы спрятать. Чтобы держать. Чтобы чувствовать металл, холодный, гладкий, знакомый. Символ Конохи. Символ дома. Символ того, что она не знала, хочет ли она вернуться.       Но знала, что хочет — чтобы он был рядом.       Она не понимала это чувство. Не анализировала. Не называла. Просто знала. Как знают, что земля твёрдая, что небо высокое, что огонь горячий.       Она знала.       Наруто открыл глаза. Увидел её. Улыбнулся — сонно, неуклюже, по-старому.       — Доброе утро, — сказал он.       — Доброе, — она посмотрела на повязку. На него. На повязку. — Я... — она замолчала.       — Не надо, — он сел, потянулся и хрустнул шеей. — Не сейчас.       — Нет, — она сказала это твёрдо. Впервые за три года твёрдо. Не с ненавистью. Не с болью. С решимостью. — Я хочу сказать.       Он замолчал. Смотрел на неё. Ждал.       Она держала повязку в руке. Сжимала. Не сильно. Не слабо. Так, как сжимают то, что важно.       — Я не знаю, что будет, — сказала она. — Не знаю, вернусь ли я. Не знаю, смогу ли. Не знаю, хочу ли. — Она посмотрела на него. — Но я знаю, что не хочу быть одна.       Наруто смотрел на неё. Не улыбался. Не радовался. Просто смотрел. Понимал.       — Я рядом, — сказал он.       — Я знаю, — она опустила глаза на повязку, на свои пальцы, на его пальцы рядом. — Поэтому... — она не договорила. Не могла. Не сейчас.       Но она сделала то, что могла.       Она положила повязку на кровать. Рядом с собой. Не надела. Не спрятала. Положила так, чтобы он видел. Так, чтобы он знал.       Это было не «да».       Но было и не «нет».       Это было «пока не знаю, но хочу попробовать».       И для Наруто — этого было достаточно.       Он встал. Подошёл к окну. Открыл. Утро серое, холодное, но с проблеском солнца где-то за тучами.       — Пошли, — сказал он, не оборачиваясь. — Позавтракаем. Потом... потом решим.       Сацуки встала. Подошла к нему. Встала рядом, не близко, но и не далеко. Так, чтобы их плечи почти касались. Почти.       — Пошли, — сказала она.       Они вышли из комнаты. Вдвоём. Не вместе, ещё не вместе. Но и не порознь. Где-то между. На перекрёстке. На пути. На начале.       Начале того, что будет.       Не конца. Не начала. Середины, той, которая бывает, когда два человека находят друг друга после всего, что их разделило.       И начинают сначала.       Не с чистого листа. С исписанного. С того, на котором есть всё: боль, ненависть, месть, правда, ложь, слёзы, крики, тишина.       И — почти улыбка.       Почти.       Но почти — это уже не ничего.       Почти — это начало.