АРКА 3: РАЗЛОМ

Глава 17. «Гость из прошлого»

Сацуки

      Она узнала о нём от Какаши.       Он пришёл к ней на тренировочную площадку не как обычно, опаздывая с извинениями и отговорками про заблудившихся кошек, а быстро, без книги, без улыбки. Его единственный глаз был серьёзным, тем, каким он смотрел, когда речь шла о вещах, не терпящих отлагательств.       — Сацуки, — он остановился в трёх шагах. — Итачи в Конохе.       Она не дрогнула, не моргнула, не изменила позу. Стояла с кунаем в руке после сотни повторений одной и той же траектории удара.       — Где?       Это было не вопросом, а требованием координат.       — В городе. В отеле на востоке. Он ищет Наруто.       Кунай в её руке дрогнул едва заметно, но Какаши заметил. Он замечал всё, что касалось её учеников.       — Кьюби, — сказала она.       — Акацуки. — Какаши подошёл ближе. — Они собирают хвостатых. Наруто — цель. Итачи — один из них.       Сацуки опустила кунай медленно, механически. Пальцы разжались, и кунай упал в траву, воткнувшись лезвием в землю.       — Он ищет Наруто, — повторила она.       — Да.       — А меня он не ищет.       Какаши молчал, и это молчание было ответом.       Она развернулась и побежала.       — Сацуки! — Какаши за спиной. — Подожди! Я должен...       — Нет, — она не остановилась. — Не должен.       Она бежала по крышам быстро, по знакомому маршруту: восточный квартал, отель, третий этаж, коридор. Она знала, где он, не потому, что Какаши сказал, а потому, что знала. Чувствовала. Как шрам болит перед дождём. Как метка на шее пульсирует, когда рядом чужая тьма.       Она знала, что он здесь.       И она знала, что не готова.       Но она бежала.

• • •

      Отель был тихим, слишком тихим для середины дня. Сацуки вошла через чёрный ход, не через лобби и не через парадную дверь. Она не хотела, чтобы кто-то видел, не хотела свидетелей, не хотела, чтобы Наруто узнал.       Особенно чтобы Наруто не узнал.       Третий этаж. Лестница бесшумная. Она ступала так, как её учили: носок, потом пятка, вес плавно, без звука. Ниндзя не должен быть слышен. Ниндзя не должен существовать.       Коридор, длинный, узкий. Окна на конце, свет падает полосами на пол, пыль танцует в лучах.       И он.       Стоял у окна, спиной к ней. Высокий, прямой. Плащ чёрный, с красными облаками. Тот самый плащ. Тот, за край которого она хваталась в переулке. Тот, который она помнила каждый день.       — Сацуки, — он не обернулся. — Ты пришла.       Она не ответила. Её рука легла на кунай, пальцы на рукоять. Знакомый вес, знакомое ощущение.       — Я не пришёл за тобой, — Итачи сказал это спокойно, ровно, без эмоций, как констатацию факта. — Я пришёл за Кьюби.       — Он не отдаст его тебе.       — Я знаю.       — Тогда зачем ты здесь?       Итачи медленно обернулся.       Его лицо не изменилось. За годы ни одной морщины, ни одного шрама, ни одного признака жизни. Глаза тёмные, глубокие, не пустые, а заполненные чем-то, что она не могла прочитать, чем-то, что пряталось за стеной.       — Затем, — сказал он, — чтобы увидеть тебя.       Она сжала кунай.       — Ты выглядишь сильнее, — он осмотрел её быстро, профессионально, без братского тепла. — Два томоэ. Чидори. Проклятая метка Орочимару. Ты идёшь по пути, который я предвидел.       — Не говори со мной, — её голос дрогнул, и она ненавидела себя за это. — Не смей говорить со мной так, будто ты имеешь право.       — Я не имею, — он согласился. — Но я здесь.       Она атаковала без предупреждения, без размышления, без плана. Тело двинулось раньше, чем разум, и это было правильно, потому что если бы она подумала, она бы не смогла.       Кунай в горло. Он уклонился легко, не торопясь, как человек, который знает каждый удар заранее. Она сменила траекторию: второй кунай в бок. Он заблокировал предплечьем. Удар в ногу. Он отступил.       Три удара. Три промаха. Три секунды.       — Ты медлишь, — сказал он.       — Заткнись.       Она отпрыгнула и сложила печати.       — Чидори!       Молния в руке, шум, свет, тысяча птиц. Она рванулась вперёд, прямо на него. Скорость, сила, намерение убить.       Итачи не двигался. Он стоял спокойно, прямо, без защитной стойки, без приготовлений, без страха.       Она была в шаге. В полшага. Кунай с молнией в дюймах от его груди.       И его глаза изменились.       Три томоэ закрутились, стали другим, не три, больше, сложнее. Лезвия, вращающиеся в бесконечность. Мангекё.       — Цукуёми.       Мир сломался.

• • •

      Она стояла в доме.       Не в отеле, не в Конохе, а в доме Учиха, том самом, из которого она бежала. Но всё было другим.       Стены целые, не обгоревшие, не разрушенные, белые, чистые, с гербом клана на каждой двери. На кухне запах еды, мама готовит, она слышит звук сковороды, чувствует запах мисо-супа, тот самый, который мама делала по воскресеньям.       — Сацуки! Голос мамы. Живой, тёплый, настоящий. — Иди есть!       Она обернулась.       Мама стояла в дверях кухни. Фартук, улыбка, живая. Не та мама, которую она видела в последний раз, не та, что лежала на полу, а эта мама живая, эта мама зовёт её ужинать.       — Сацуки, — отец сидел за столом. Газета, очки, спокойный. — Как тренировка?       — Я... — она не могла говорить. Горло сжалось, что-то горячее подступило к глазам.       — Папа, — маленький голос.       Она обернулась.       Маленький Итачи стоял в коридоре. Не тот Итачи, который убил их всех, не тот, который стоял в плаще с красными облаками, а маленький Итачи, двенадцать лет, может тринадцать, с улыбкой, с тёплыми глазами, с руками, протянутыми к ней.       — Сацуки, — он присел на корточки. — Хочешь, я понесу тебя на спине?       Она помнила это. Помнила, как сидела на его спине, как его волосы щекотали её щёки, как он смеялся, когда она тянула его за волосы. Помнила, как он нёс её домой, когда она уснула на тренировке. Помнила, как говорил: «Сацуки, ты станешь сильнее меня. Я знаю».       — Итачи, — она протянула руку. — Итачи...       Он взял её за руку. Тёплая, живая, настоящая.       — Пойдём, — он улыбнулся. — Мама ждёт.       Она сделала шаг.       И всё рассыпалось.       Дом треснул, стены покрылись копотью. Мама закричала не зовущим голосом, а криком ужаса. Отец упал. Маленький Итачи растворился, его рука в её руке стала пеплом, его улыбка стала кровью, его тёплые глаза стали Мангекё.       Она стояла в переулке. В том самом переулке. В ту самую ночь. Всё повторялось, но теперь она видела, теперь она понимала, теперь она не могла отвернуться.       Отец упал. Мама уже... Итачи стоял над ней. Его глаза, три томоэ, вращающиеся медленно, как лезвия.       «Ты слишком слаба».       Нет.       «Ты не стоишь того, чтобы я убил тебя».       Нет, пожалуйста.       «Ты не стоишь даже того, чтобы я посмотрел на тебя».       Она закричала.

• • •

      Сацуки пришла в себя на полу коридора.       Тело не слушалось, руки дрожали. Дыхание рваное, поверхностное, как после утопления. Она лежала на боку, сжимая кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Кровь капала на пол. Она не чувствовала боли.       Итачи стоял над ней.       — Ты всё ещё слишком слаба, — он сказал это без злорадства, без торжества, без жалости, просто констатация, как врач, ставящий диагноз.       Она попыталась встать, не смогла. Тело как чужое, как будто оно не её, как будто она не здесь.       — Свиток, — Итачи достал что-то из плаща и бросил ей. Свиток упал рядом, тёмный, запечатанный, с гербом Учиха. Тот самый. Нераспечатываемый. — Он ждёт тебя. Стань сильнее, и ты узнаешь правду.       — Какую... правду? — её голос был хрипом, не её голос, а чужой.       — Мангекё Шаринган, — он посмотрел на неё в последний раз. — Открой его. И тогда всё изменится.       Он развернулся и пошёл.       — Итачи, — она сказала, не зная зачем, не зная, что хочет сказать, просто не могла молчать.       Он остановился, не обернулся.       Она лежала на полу, сжимая свиток, в котором не могла открыть печать, и не могла найти слов. Не могла спросить, не могла попросить, не могла понять.       Он исчез. Она осталась лежать в коридоре, сжимая свиток, и не могла думать. Она просто лежала и дышала, и каждый вдох был болью, и каждый выдох облегчением, и ни то, ни другое не имело значения.

• • •

      Очнулась она в больнице.       Потолок белый, чистый, без трещин, не тот потолок, к которому она привыкла. Больничный потолок, ровный, безликий, без истории.       Она повернула голову.       Наруто сидел рядом на неудобном, жёстком, больничном стуле. Он спал, голова наклонена, рот приоткрыт, руки сложены на груди. Его оранжевая куртка была смята, волосы растрёпаны, под глазами тени.       Он не уходил. Всю ночь сидел здесь и ждал.       Сацуки смотрела на него долго, молча.       Он выглядел глупо, спящий, с открытым ртом, в неудобной позе. Он выглядел как идиот, как человек, который не умеет заботиться о себе, но заботится о других.       Она отвернулась к стене, к белой, чистой, безликой стене. Она отвернулась, чтобы он не увидел слёзы, которые она не могла остановить, чтобы он не увидел слабость, которую она не могла скрыть.       Слеза, одна, единственная, скатилась по щеке и утонула в подушке.       Она закрыла глаза.       Наруто зашевелился.       — Сацуки? — его голос сонный, хриплый, тёплый. — Ты в порядке?       — Да, — она сказала ровным, холодным голосом, без дрожи. — Я в порядке.       Она не обернулась.       Он не спросил снова.       Они сидели в тишине, она, отвернувшись к стене, он на неудобном стуле, и между ними было расстояние в полметра, которое казалось непроходимым.       За окном рассвет. Серое, безликое небо. Как всегда.

Глава 18. «Трещина»

Сацуки

      Она выписалась из больницы через два дня.       Врачи хотели оставить её дольше из-за сотрясения, истощения чакры и последствий гендзюцу, но она выписалась сама, без разрешения и рекомендаций. Просто встала, оделась и ушла.       Наруто не пришёл в тот день. Она не ждала.       Она вернулась в свой пустой дом, где всё было на своих местах, покрыто тонким слоем пыли, который она стирала каждое утро механическими движениями.       Села на кровать. Посмотрела на потолок.       Трещина в углу стала больше.       Она не стала её заделывать.

• • •

      Метка пульсировала.       Не постоянно, а волнами, как прилив, как дыхание, как что-то живое, что спало внутри неё и теперь просыпалось. Она чувствовала его на шее, под кожей, под повязкой. Тёплое. Тёмное. Голодное.       Она стояла перед зеркалом и смотрела на него.       Чёрные узоры, три изогнутых линии, расходящихся от точки на шее, как татуировка, как клеймо, как обещание.       Сила, шептала метка. Я дам тебе силу.       Она знала, что это ложь. Каждый, кто изучал проклятые метки, знал это. Орочимару не даёт силу, а берёт. Он вкладывает свою чакру, свою волю, своё намерение. Метка не подарок, а крючок.       Но крючок работает только если рыба голодна.       А она была голодна.       Она была голодна с той ночи, с того момента, как Итачи прошёл сквозь огонь, с того момента, как он сказал: «Ты слишком слаба», с того момента, как она лежала на полу коридора и не могла встать.       Она была слаба.       Она знала это и всегда знала. Но знание одно. Знание это когда ты стоишь перед зеркалом и говоришь себе: «Я слаба. Я стану сильнее». Это абстракция, это план, это что-то, что можно отложить на завтра.       А Цукуёми не абстракция.       Цукуёми это когда ты заново переживаешь всё, что потеряла, всё, что было отнято, всё, что было уничтожено, и ты не можешь это изменить, не можешь убежать, не можешь закрыть глаза. Ты внутри, ты в ловушке, ты беспомощна.       Она была беспомощна.       И она ненавидела это.

• • •

      Информация пришла через неделю.       Не напрямую, никогда напрямую, а через посредников, через шёпот, через людей, которые появлялись в нужных местах в нужное время и говорили нужные слова.       Сацуки сидела на тренировочной площадке одна, как всегда, и повторяла Чидори. Сотый раз. Двухсотый. Трёхсотый. Рука горела, чакра на исходе, тело на пределе.       — Учиха Сацуки, — голос за спиной.       Она обернулась. Кунай в руке мгновенно, автоматически.       Человек незнакомый. Плащ. Капюшон. Лицо в тени. Голос ровный, без эмоций, как у торговца, который называет цену.       — Кто ты?       — Тот, кто хочет помочь.       — Мне не нужна помощь.       — Тебе нужна правда, — человек улыбнулся. Она не увидела улыбку, а услышала в голосе. Тонкая, ядовитая улыбка. — А правда это помощь, которую никто не просит.       Она не опустила кунай.       — Говори.       — Ты знаешь, почему клан Учиха был уничтожен?       — Итачи.       — Итачи инструмент, — человек покачал головой. — Не причина. Причина Коноха.       Сацуки не дрогнула, но что-то внутри сжалось. Маленькое. Тихое. Спрятанное.       — Совет Конохи, — продолжил человек. — Данзо. Старейшины. Они боялись. Клан Учиха сильный, гордый, независимый. Они видели в вас угрозу. Не в Итачи, не в твоём отце, а в вас. Во всех.       — Ложь.       — Полуправда, — человек пожал плечами. — Самая опасная ложь та, что наполовину правда. Совет действительно боялся, действительно планировал и действительно отдал приказ. Итачи не убийца, а исполнитель.       — Зачем ты мне это говоришь?       — Чтобы ты поняла, — человек сделал шаг вперёд. — Коноха не твой дом, а твой тюремщик. Хокаге не твой защитник, а твой надзиратель. Ты живёшь в клетке, красивой, удобной, с видом на лес, но клетке.       — И ты предлагаешь мне свободу.       — Я предлагаю тебе выбор, — человек развернулся. — А выбор это то, чего у тебя никогда не было.       Он ушёл так же тихо, как появился. Без следов, без доказательств, без обещаний.       Сацуки стояла одна. Кунай в руке. Метка на шее. Слова в голове.       Коноха не твой дом. Коноха твой тюремщик.       Она знала, что это манипуляция, что полуправда сказана так, чтобы причинить боль, что кто-то работает на Орочимару или на Данзо, или на кого-то ещё, кто хочет использовать её.       Но знание не защищало.       Знание не останавливало боль.

• • •

      Она наблюдала за Наруто.       Он тренировался с Джирайей на тренировочной площадке у реки. Она стояла на дереве, высоко, в тени, невидимая, и смотрела.       Наруто делал Расенган, не тот маленький, нестабильный, который он показал на экзамене, а больший, стабильный, настоящий. Чакра вращалась в его ладони, как миниатюрный шторм, синий, яркий, живой.       — Хорошо! — Джирайя хлопал в ладоши. — Ещё раз!       Наруто улыбался, смеялся, вытирал пот со лба и пробовал снова.       Он жил.       Он после всего, после Цукуёми, после Итачи, после того, что она видела в его глазах, когда он сидел у её больничной кровати, он жил, смеялся, тренировался и был счастлив.       И она завидовала.       Не его силе, не его Расенгану, не его учителю-Саннину.       Его способности быть счастливым.       Она смотрела на него, на то, как он смеётся, когда Расенган рассыпается, на то, как он ругается, когда чакра выходит из-под контроля, на то, как он поднимается каждый раз, когда падает, и чувствовала зависть. Тихую, тёмную, глубокую, которую она не могла признать даже перед собой.       Потому что она не могла смеяться, не могла подниматься, не могла жить.       Она могла только хотеть. Хотеть силу. Хотеть месть. Хотеть Итачи.       И хотеть, чтобы он, смеющийся там, внизу, с синей чакрой в ладонях, посмотрел на неё, увидел её и понял.       Но она не могла попросить.       Она никогда не могла попросить.

• • •

      Метка пульсировала сильнее.       Ночью особенно, когда она лежала в кровати, в темноте, в тишине, когда не было ни тренировок, ни миссий, ни людей, ни шума, метка говорила.       Не словами, а ощущениями.       Тепло. Сила. Тьма. Обещание.       Ты слаба, шептала она. Я сделаю тебя сильнее.       — Нет, — Сацуки сказала вслух в пустую комнату, в пустой дом. — Ты сделаешь меня своей.       Разве это не одно и то же?       Она не ответила.       Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Не смогла.       Встала, подошла к окну. За окном Коноха спящая, тихая, мирная.       Твой тюремщик, шептал голос. Не метки, а чужой, тот, из плаща, из тени, из полуправды.       Она прижала ладонь к стеклу. Холодное, гладкое, настоящее.       — Я не останусь, — прошептала она не метке, не голосу, а себе. — Я не останусь в клетке.       Но она не знала, говорила ли это Конохе или себе.       И не знала, что хуже.

• • •

      Утром она пошла к мемориалу.       Не потому, что хотела, а потому, что ноги принесли, потому что тело помнило маршрут, который разум не планировал.       Мемориал каменная стена с именами ниндзя, которые погибли, имена героев, имена тех, кого помнят.       Имя её матери там. Имя её отца там. Имена всего клана там. Все, кроме одного.       Итачи.       Его имени не было. Он не считался погибшим, не считался героем, а считался никем. Предателем. Беглецом. Убийцей.       Сацуки стояла перед стеной и смотрела на имена.       — Ты знала, — сказала она не кому-то, а просто в воздух. — Ты знала, что это клетка. И ты всё равно оставила меня здесь.       Ветер. Тишина. Ответа не было.       Она развернулась и ушла.       Метка на шее горела.

Глава 19. «Созвездие шрамов»

Наруто

      Он чувствовал, как она уходит.       Не физически. Физически она была здесь, в Конохе, на тренировочных площадках, в миссиях, в столовой, где она иногда появлялась, брала еду и уходила. Физически она была рядом.       Но что-то другое, что-то, что он не мог назвать, не мог измерить, не мог понять, уходило. Тихо, медленно, как вода сквозь пальцы, как дым из камина, как что-то, что было и больше не будет.       Он замечал это в мелочах.       Она перестала ждать его после тренировок. Раньше всегда, не говорила, не признавала, но стояла у выхода, скрестив руки, и смотрела в другую сторону, когда он подходил. Теперь не стояла.       Она перестала отвечать на его «эй». Раньше кивала, иногда бурчала, но отвечала. Теперь проходила мимо, как будто его не было.       Она перестала смотреть на него.       Это было хуже всего.

• • •

      Он попробовал поговорить.       Нашёл её на тренировочной площадке, одну, как всегда, и подошёл без плана, без подготовки, без слов, которые он репетировал. Просто подошёл.       — Сацуки.       Она не обернулась. Продолжала стоять спиной к нему, с кунаем в руке, глядя на мишень.       — Сацуки, — он повторил громче.       — Я слышу, — её голос ровный, холодный, без раздражения, без тепла, просто констатация. — Что тебе нужно?       — Поговорить.       — О чём?       — О... — он запнулся. О чём? О том, что ты уходишь? О том, что я чувствую, как ты отдаляешься? О том, что я не знаю, что делать, и это меня пугает? — О тебе.       Она обернулась.       Её глаза тёмные, пустые, не Шаринган, просто тёмные, пустые, уставшие.       — Со мной всё в порядке.       — Нет, — он сказал это быстро, решительно. — Нет, не в порядке. Я не идиот. Я знаю, когда что-то не так.       — Ты идиот, — она сказала без злобы, без улыбки, просто факт. — Но не в этом дело. Со мной всё в порядке.       — Сацуки...       — Наруто, — она произнесла его имя тихо и твёрдо. — Оставь.       Он хотел сказать что-то ещё, хотел настоять, хотел не сдаваться, но что-то в её голосе, не в словах, а в том, как она стояла, как держала кунай, как не смотрела ему в глаза, что-то остановило его.       Он кивнул, развернулся и ушёл.       Но не сдался.       Он никогда не сдавался.

• • •

      Ночь.       Тренировочная площадка та самая, где они тренировались с Какаши, где он впервые увидел её Шаринган, где она впервые использовала Чидори, где они стояли плечом к плечу после мемориала.       Наруто пришёл сюда не потому, что планировал, а потому, что ноги принесли, потому что он не мог сидеть дома, не мог спать, не мог перестать думать.       Он стоял посреди площадки в лунном свете, в тишине, в одиночестве, и смотрел на деревья.       — Ты пришёл, — голос за спиной.       Он обернулся.       Сацуки.       Стояла на краю площадки в тени, в чёрной форме, с кунаем в руке. Её лицо в полумраке, он не мог разглядеть выражение, но чувствовал напряжение. Как струна, как лезвие, как что-то, что вот-вот лопнет.       — Я не звал тебя, — сказал он.       — Я знаю, — она вышла из тени. — Я пришла сама.       — Почему?       — Потому что ты не отстаёшь, — она остановилась в десяти шагах. — Потому что ты смотришь. Потому что ты — это ты.       Он не знал, что ответить.       — Давай тренироваться, — она подняла кунай.       — Сейчас? Ночью?       — Да.       — Сацуки, я не...       — Давай, — её голос не просьба, а требование. — Или ты боишься.       Он вздохнул и улыбнулся криво, без радости.       — Ладно.

• • •

      Она атаковала первой.       Без предупреждения, без стойки, без сигнала. Просто рванулась. Кунай в бок, удар резкий, быстрый, злой.       Наруто заблокировал кунаем, механически, автоматически.       Она не остановилась. Второй удар, третий, четвёртый, серия быстрая, агрессивная, без защиты. Она не защищалась, а только атаковала.       Он отступал, блокировал, уклонялся, не атаковал, не бил, только защищался.       — Бей, — она сказала между ударами.       — Нет.       — Бей!       — Нет.       Она усилила натиск. Удары тяжелее, быстрее, злее. Кунай скрежетал о кунай, искры летели в темноту. Её глаза не Шаринган, просто тёмные, бешеные, пустые.       — БЕЙ! — она закричала не командой, а криком. — ПОЧЕМУ ТЫ НЕ БЬЁШЬ?!       — Потому что ты не со мной дерёшься! — он крикнул в ответ, не злясь, не защищаясь, просто говоря правду. — Ты дерёшься с собой!       Она замерла.       Кунай в воздухе, в дюйме от его лица. Дыхание рваное. Глаза широкие, тёмные, пустые. Нет, не пустые, а заполненные всем, что она прятала, всем, что она не могла сказать, всем, что она несла.       Между ними расстояние вытянутой руки.       Он медленно поднял руку и протянул к её лицу, к её щеке, к тому месту, где, он знал, была повязка, скрывающая метку.       Она не отстранилась.       Его пальцы в сантиметрах от её кожи. Он чувствовал тепло, чувствовал дрожь, чувствовал её всю, не Учиху, не ниндзя, не последнюю из клана, а её, Сацуки.       Она подалась вперёд.       На миллиметр, на долю секунды. Её лоб почти коснулся его пальцев. Её глаза закрылись. Её дыхание остановилось.       И она отшатнулась.       Резко, быстро, как обожжённая. Кунай выпал из руки. Она отступила на шаг, на два, на три. Её лицо снова пустое, снова холодное, снова стена.       — Сацуки, — он сказал тихо.       — Не надо, — она развернулась. — Не надо. Не сейчас. Не никогда.       Она побежала.       Не по крышам, не бесшумно, а по земле, громко, быстро, как человек, который хочет, чтобы его слышали, но не хочет, чтобы его догнали.       Наруто стоял один на тренировочной площадке в лунном свете, в тишине, с рукой, протянутой в пустоту.       Он опустил руку.       Посмотрел на землю. Кунай Сацуки, воткнутый в траву там, где она его уронила. Он подошёл, поднял, осмотрел. Обычный кунай, стандартный, с царапиной на рукояти, след от сотен тренировок.       Он сжал кунай в руке.       — Я буду ждать, — сказал он в пустоту, в ночь, в тишину. — Сколько угодно.       Ветер. Тишина. Ответа не было.       Но он не ждал ответа.       Он ждал её.

Глава 20. «Четвёрка Звука»

Сацуки

      Они пришли на закате.       Четверо в плащах с метками Ото на лобных повязках, перечёркнутыми, как у предателей, как у неё, как у всех, кто уходит.       Они стояли у ворот её дома, не постучали, не позвали, просто стояли как тени, как приговор, как то, что она знала, придёт, но надеялась, что не придёт.       Сацуки открыла дверь, увидела их и не удивилась.       — Учиха Сацуки, — первый шагнул вперёд. Высокий, с длинными волосами, голос мягкий, вкрадчивый, как яд, разлитый в мёд. — Мы посланы Орочимару-сама.       — Я знаю, — она сказала. — Зачем вы здесь.       — Орочимару-сама предлагает вам силу, — второй, толстый, с четырьмя руками, которые он держал скрещенными на груди. — Силу, которую вы не получите в Конохе. Силу, которая нужна вам для мести.       — Мести, — третий, с маской на лице, с глазами, которые не моргали. — Итачи.       Она не ответила.       — Покажите, — сказала она.       Четвёртый, молчавший до сих пор, шагнул вперёд. Маленький, тощий, с глазами, которые горели фанатизмом. Он не говорил, а действовал.       Чакра вспыхнула, чёрная, густая, чужая, и обвила его тело, как змея, как тень, как что-то живое. Его кожа потемнела, глаза изменились, рост увеличился. Крылья, чёрные, костяные, неестественные, расправились за спиной.       Второй уровень проклятой метки.       Сацуки смотрела. Шаринган вращался, записывал, анализировал.       Сила ощутимая, давящая, реальная, не абстракция, не обещание, не «когда-нибудь», а вот сейчас, здесь, в этом теле, которое минуту назад было слабым, а теперь нет.       — Орочимару-сама даст вам это, — первый сказал. — Полностью. Навсегда. Без ограничений. Без условий.       — Условия есть всегда, — Сацуки сказала.       — Одно, — первый улыбнулся. — Придите к нему. Оставьте Коноху. Оставьте привязанности. Оставьте слабость.       — И убейте Итачи, — третий добавил. — Это не условие, а подарок. Орочимару-сама хочет, чтобы вы стали сильнее, а месть лучший учитель.       Она смотрела на них, на четверых, на их силу, на их преданность, на их готовность быть инструментами.       — Дайте мне время, — сказала она.       — До рассвета, — первый развернулся. — На рассвете мы уходим. С вами или без вас.       Они ушли так же тихо, как пришли. Без следов, без давления, без угроз.       Они знали. Им не нужно давить.       Она сама придёт.

• • •

      Сацуки села на пол в своём доме, в своей комнате, в своей клетке, и начала думать.       Месть это моя цель. С тех пор, как он сказал «ты слишком слаба». С тех пор, как я лежала в переулке и не могла встать. С тех пор, как я поняла, что всё, чем я была, уничтожено. Месть не выбор, а то, чем я дышу, то, чем я живу, то, ради чего я существую.       Коноха не даст мне силу. Коноха клетка. Какаши учит меня хорошо, но медленно. Он держит меня, не зло, не намеренно, но держит. Как все здесь держат. Как Хокаге держит. Как Совет держит. Как деревня держит, мягко, тихо, незаметно, но держит.       Привязанность — слабость. Я знаю это и всегда знала. Привязанность делает тебя уязвимым, привязанность дает врагам рычаг, привязанность это то, что можно отнять, а когда отнимают, остаётся пустота.       Но.       Каждый аргумент, каждый, без исключения, разбивался об одно.       Об образ.       Наруто.       Наруто, протягивающий онигири молча, не глядя, как будто это не одолжение, как будто это нормально, как будто он делает это каждый день, как будто он будет делать это всегда.       Наруто, сидящий у её больничной кровати всю ночь в неудобной позе, с открытым ртом, с тенями под глазами, не уходящий, не сдающийся, не отпускающий.       Наруто, который не бил её, когда она била его, который стоял и принимал, который сказал: «Ты не со мной дерёшься. Ты дерёшься с собой», который был прав.       Наруто, который идиот, который не идиот, который единственный человек, посмотревший на неё и увидевший не Учиху, не последнюю из клана, не инструмент мести, не проклятую метку, а её.       Сацуки.       Она закрыла глаза.       Я не могу.       Эта мысль тихая, слабая, спрятанная. Она прятала её от себя глубоко, под слоями решимости, под слоями ненависти, под слоями «я должна», «я обязана», «я последняя».       Но она была.       Я не могу уйти. Не могу оставить. Не могу забыть его лицо, когда он сидел у моей кровати. Не могу забыть его руку, протянутую ко мне. Не могу забыть, как он не бил меня, когда я заслуживала.       Но я должна.       Я должна убить Итачи. Я должна стать сильнее. Я должна открыть Мангекё. Я должна узнать правду. Я должна всё, что я должна, ведёт туда. К Орочимару. К силе. К тьме.       И я не могу.       Она открыла глаза.       Потолок. Трещина стала больше. Она не заделывала её, не хотела. Трещина честная. Она не притворяется целой.       Сацуки встала.       Подошла к столу, достала рюкзак и начала собирать.       Кунаи. Сюрикены. Бинты. Еда. Свитки. Всё быстро, механически, без раздумий. Тело знало, что делать. Разум ещё не решил, но тело уже двигалось.       Она остановилась.       Рука на рюкзаке, пальцы сжимают лямку, дыхание ровное, слишком ровное, как перед прыжком в пропасть.       Она оглянулась.       Комната. Её комната. Та, в которой она выросла. Та, в которой она просыпалась каждое утро в тишине. Та, в которой она плакала один раз, в ту ночь, и больше никогда.       На стене рисунок, детский, неуклюжий, карандашом. Семья Учиха. Отец высокий, прямой. Мать с улыбкой, в фартуке. Итачи с тёплыми глазами. И маленькая девочка с короткими волосами и серьёзным лицом.       Она нарисовала это лет в семь, до того, как всё кончилось, до того, как она осталась одна.       Сацуки смотрела на рисунок долго, молча.       — Прости, — она сказала не рисунку, не комнате, не Конохе. — Прости.       Она взяла рюкзак.       И не надела его сразу.       Стояла с рюкзаком в руке у двери и не могла сделать шаг.       Не потому, что боялась, не потому, что сомневалась, а потому, что каждый шаг отсюда это шаг от него, от Наруто, от того, кто сидел у её кровати, кто не бил, кто протянул руку.       Каждый шаг это предательство.       Не Конохи. Не деревни. Не Совета.       Его.       Она сжала лямку.       — Я вернусь, — прошептала не обещание, не клятву, а надежду, тонкую, хрупкую, почти невидимую. — Я вернусь. Когда стану сильнее. Когда убью его. Когда... когда...       Она не договорила.       Надела рюкзак, открыла дверь, вышла.       Закрыла за собой.       Не оглянулась.       Но хотела.

Глава 21. «Скамейка»

Оба

      Ночь.       Коноха спала. Улицы пустые, фонари тусклые, тени длинные. Сацуки шла по знакомым улицам в последний раз.       Рюкзак за спиной был лёгким. Она взяла только необходимое, а всё остальное осталось: рисунок на стене, кунай в траве, повязка на шее, та, что скрывала метку.       Она шла быстро, бесшумно, по привычным маршрутам через переулки, задние дворы и крыши. Ниндзя не должен быть замечен. Ниндзя не должен существовать.       Но сегодня она хотела, чтобы кто-то заметил.       Она не говорила себе этого, не признавала, но шла не по самому скрытному маршруту, а по тому, где могли увидеть, где могли остановить.       Никто не остановил.

• • •

      Ворота Конохи.       Большие, деревянные, закрытые, но не для ниндзя. Для ниндзя всегда была лазейка, маленькая, незаметная, та, через которую она уходила на миссии десятки раз.       Сегодня через неё она уходила в последний раз.       Она остановилась не из страха и не из сомнения, а из чего? Из надежды? Из желания, чтобы кто-то был здесь? Из желания, чтобы кто-то сказал: «Не уходи»?       У ворот стояла скамейка.       Деревянная, старая, с потёртыми досками. Та самая, на которой она сидела после миссий, на которой он сидел и ждал её, на которой они... нет, они никогда не сидели вместе. Он сидел. Она подходила. Они стояли рядом.       Сегодня на скамейке кто-то был.       Не Наруто.       Сакура.       Сидела прямо, спокойно, без слёз, без дрожащих губ, без мольбы. Просто сидела в красном платье, с розовыми волосами, которые светились в лунном свете, с зелёными глазами, смотревшими на неё прямо, без страха.       — Я знала, что ты придёшь, — Сакура сказала тихо и ровно.       Сацуки остановилась в трёх шагах.       — Почему ты здесь?       — Потому что я знала, — Сакура встала. — И потому что он бы пришёл, если бы не я. А я не хотела, чтобы он видел это.       — Где он?       — Спит. Джирайя дал ему снотворное. — Сакура сделала шаг вперёд. — Он бы не стал спать. Он бы ждал тебя здесь. И ты бы не смогла уйти, если бы он стоял перед тобой.       Сацуки молчала.       — Я не буду плакать, — Сакура сказала. — И не буду просить остаться. Это твой выбор. Я не имею права его отнимать.       — Тогда зачем ты здесь?       — Чтобы сказать тебе одну вещь, — Сакура остановилась в шаге, в том самом шаге, в котором Наруто стоял от неё на тренировочной площадке. — Наруто сломает себя, пытаясь вернуть тебя. Он будет искать, будет драться, будет кричать, будет плакать, и в конце он сломает себя. Не тело. Что-то глубже.       Сацуки не ответила.       — Ты это знаешь, — Сакура сказала не вопросом, а утверждением. — Ты знаешь, что он придёт за тобой. И ты знаешь, что он не сможет тебя вернуть. И ты всё равно уходишь.       — Да, — Сацуки сказала.       — Почему?       — Потому что я должна.       — Должна, — Сакура повторила без насмешки, без злости, с чем-то, что было почти сочувствием. — Ты всегда говоришь «должна». Никогда «хочу».       Сацуки не ответила.       Они стояли друг напротив друга. Две девочки. Две ниндзя. Две, влюблённые в одного и того же идиота.       — Сакура, — Сацуки сказала впервые по имени. Не «Сакура-чан». Не «ты». Имя. — Позаботься о нём.       Сакура моргнула.       — Что?       — Позаботься о нём, — Сацуки повторила ровным голосом, но что-то в нём дрогнуло едва заметно, как трещина в стекле, которая ещё не стала разломом. — Он будет ломать себя. Ты сказала это сама. Не дай ему.       — Ты просишь меня...       — Я не прошу, — Сацуки развернулась. — Я говорю. Позаботься о нём. Пока я не вернусь.       — Ты вернёшься?       Сацуки не ответила.       Она пошла к воротам, к лазейке, к тьме за пределами Конохи, к Орочимару, к силе, к мести.       — Сацуки, — Сакура за спиной.       Она остановилась, не обернулась.       — Он не простит тебя за то, что ты ушла. Но он не перестанет тебя ждать. И ты это знаешь.       Сацуки закрыла глаза.       — Я знаю.       Она шагнула за ворота.

• • •

      Наруто проснулся.       Комната тёмная, окно закрыто, дверь заперта не снаружи, а изнутри. Не сам запер, а Джирайя.       — Старый извращенец, — Наруто пробормотал, встал, подошёл к окну, открыл и выпрыгнул.       Он бежал по крышам, по улицам, по знакомому маршруту к воротам, к скамейке, к тому месту, где, он знал, она будет.       Скамейка пустая.       Сакура не стояла рядом. Сацуки не было. Только скамейка, тишина и лунный свет.       Он подошёл, остановился, посмотрел на землю.       Следы. Два набора. Один Сакуры. Второй Сацуки. Второй уходил за ворота.       Он упал на колени не от слабости, не от отчаяния, а от тяжести, от осознания, от того, что он опоздал, что он не был здесь, что он спал, пока она уходила.       — Сацуки, — он сказал в пустоту, в ночь, в тишину.       Ветер. Тишина. Ответа не было.       Он встал, сжал кулаки, посмотрел на следы, уходящие в темноту.       — Я найду тебя, — сказал он. — Что бы ни случилось. Что бы ни потребовалось. Я найду тебя. И я верну тебя.       Он развернулся и побежал обратно не домой, а к Хокаге.       Он собирал команду.

Глава 22. «Долина Завершения»

Наруто

      Погоня была короткой и жестокой.       Команда Сикамару шла по следу, сражаясь с Четвёркой Звука и с Джунином Конохи, который прикрывал отступление Сацуки. Всё как в каноне, всё быстрее, всё менее важно.       Наруто не участвовал в тех боях. Он бежал мимо, прямиком к ней.       Он чувствовал её чакру. Не буквально, но чувствовал, как нить, как магнит, как что-то, что тянуло его вперёд через лес, через реки, через границы.       Он бежал три дня без сна, без еды, без остановки.       И нашёл её в Долине Завершения.

• • •

      Долина. Два гиганта, Мадара и Хаширама, каменные лица, врезанные в скалу и смотрящие друг на друга через пропасть. Вода ревела внизу, водопад падал, разбивался о камни и поднимал туман.       Дождь.       Наруто стоял на голове Хаширамы, мокрый, грязный, израненный, живой.       Сацуки стояла на голове Мадары.       Она изменилась. Второй уровень проклятой метки покрыл её тело чёрными узорами, костяные неестественные крылья торчали за спиной, кожа потемнела, глаза горели жёлтым. Она выглядела как монстр.       Он посмотрел на неё и сказал:       — Ты всё ещё ты.       Она дрогнула едва заметно, но он заметил.       — Заткнись, — её голос изменился, стал глубже, чужим, множественным. — Ты ничего не знаешь.       — Я знаю, что ты ушла, потому что думала, что тебе нужна сила. Я знаю, что ты пошла к Орочимару, потому что он пообещал тебе Итачи. Я знаю, что ты не хотела уходить.       — Ты не знаешь ничего! — она закричала, и чакра вспыхнула чёрная, густая, давящая. — Ты не знаешь, каково это — быть слабой, быть беспомощной, лежать на полу и не мочь встать, потому что тот, кого ты ненавидишь, сильнее тебя в сто раз!       — Знаю, — он сказал тихо. — Я знаю, каково это, когда все смотрят на тебя и видят монстра. Когда ты один. Когда ты кричишь, и никто не слышит. Я знаю.       Она замерла.       Дождь лил, водопад ревел, и между ними была пропасть, буквально.       — Почему ты преследуешь меня? — она спросила не криком, а тихо, почти шёпотом. — Зачем?       — Потому что ты самый близкий мне человек, — он ответил без паузы, без раздумий, без колебаний. — Потому что ты единственная, кто посмотрел на меня и не увидел Кьюби. Потому что ты сидела у моей больничной кровати, хотя я тебя не просил. Потому что ты не ушла, когда я был слабым. И я не уйду, когда ты слабая.       — Я не слабая! — она закричала, и Чидори вспыхнул в её руке. Молния, шум, тысяча птиц. — Я сильнее тебя! Я всегда была сильнее!       — Тогда докажи, — он сложил печати, и чакра закружилась в его ладони. Расенган, синий, яркий, живой. — Докажи, что ты сильнее. Убей меня. И я отстану.       Она рванулась.

• • •

      Они столкнулись посередине, между двумя статуями, между прошлым и будущим, между тем, что было, и тем, что могло бы быть.       Чидори против Расенгана. Молния против шторма. Чёрная чакра против синей.       Удар. Взрыв. Волна. Вода поднялась стеной, камни рассыпались, статуи треснули.       Они отскочили. Снова. Снова. Снова.       Каждый удар был не техникой, а словом, которое они не могли сказать.       Она била, потому что не могла сказать: «Мне страшно».       Он блокировал, потому что не мог сказать: «Я не отпущу».       Она кричала, потому что не могла сказать: «Останься».       Он молчал, потому что не мог сказать: «Я люблю тебя».       — Почему ты не бьёшь по-настоящему?! — она закричала, и Чидори в руке задрожал, а чёрные узоры поползли по лицу. — Почему ты защищаешься?! Убей меня! Или я убью тебя!       — Потому что ты не со мной дерёшься, — он сказал снова, те же слова, та же правда. — Ты дерёшься с собой.       Она замерла.       Чидори дрогнул в её руке, молния стала нестабильной, гаснущей, как свеча на ветру.       Её глаза, жёлтые, чужие, проклятые, смотрели на него, и за ними, сквозь них, под ними были её глаза. Тёмные. Пустые. Уставшие.       — Наруто, — она сказала его имя впервые, не «ты», не «идиот», а его имя. — Пожалуйста.       Он не знал, о чём она просит. Остановить её? Убить её? Отпустить?       Он шагнул вперёд.       Метка на её шее вспыхнула, чёрная чакра рванулась, как живая, как змея, как что-то, что не хотело отпускать. Её тело дёрнулось, глаза снова стали жёлтыми.       Она ударила.       Не по своей воле, а метка ударила через неё. Чидори прямо в грудь.       Он не успел поставить Расенган, не успел уклониться, не успел ничего.       Удар.       Боль, горячая, острая, настоящая.       Он упал.

• • •

      Сацуки стояла над ним.       Дождь лил, Чидори гас в её руке, чёрные узоры отступали. Метка не хотела, метка требовала добить, метка шептала: «Убей. Убей. Убей».       Она смотрела на его лицо.       Он лежал на спине с закрытыми глазами, рот приоткрыт, грудь поднималась. Дышал. Жив.       Его лицо было спокойным, даже сейчас, даже после удара, даже с кровью на груди. Он выглядел так, будто спал, так, будто всё было в порядке, так, будто он знал, что она не убьёт его.       Слеза упала.       Не из её глаз, а с неба. Дождь. Но она попала ему на щеку и смешалась с его кровью, и Сацуки не могла понять, где дождь, где кровь, где её слёзы.       Она опустилась на колени.       Её рука дрогнула, пальцы потянулись к его лицу, к его щеке, к тому месту, куда упала слеза.       Она коснулась его.       Один раз, легко, почти нежно, как Итачи касался её лба, как кто-то, кто прощается.       — Прости, — она прошептала.       Она встала.       Её лобная повязка, Конохи, с лентой, которую он когда-то заметил и не сказал ничего, соскользнула с её пальцев.       Она не поцарапала её, не перечеркнула символ, не сделала то, что делают предатели.       Она просто уронила.       Повязка упала рядом с ним, на камень, рядом с его рукой.       Сацуки развернулась и ушла.       Не оглянулась.       Но хотела.

• • •

      Наруто открыл глаза.       Дождь. Камень. Боль в груди. Повязка рядом.       Он протянул руку, и пальцы коснулись ткани, сжали.       Повязка была целой, без царапин, без перечёркнутого символа, без знака предательства.       Он сжал её в кулаке, прижал к груди и закрыл глаза.       — Я верну тебя, — прошептал он. — Что бы ни потребовалось.       Дождь лил, водопад ревел, два гиганта смотрели друг на друга.       А между ними лежал мальчик, сжимая повязку девочки, которая ушла, но не смогла её перечеркнуть.       И это было всё, что ему нужно было знать.

Глава 23. «Пустота»

Наруто

      Больница. Белый потолок. Знакомый запах антисептика и чего-то ещё, чего-то, что он не мог назвать, что-то вроде пустоты, как будто комната сама знала, что здесь лежат те, кто потерял.       Наруто открыл глаза.       Первое, что он почувствовал, была боль. Не острая, не та, от которой кричат, а тупая, глубокая, растекающаяся по груди, по рёбрам, по всему телу. Чидори второго уровня, молния, пропущенная через чакру Орочимару, через чёрные узоры, через всё, что Сацуки вложила в тот удар, через всё, что она не могла сказать словами.       Он не шевелился. Лежал. Смотрел в потолок. Считал трещины.       Одна. Две. Три.       В комнате Сацуки была одна трещина, в углу. Она не заделывала её. Он помнил.       Здесь три. Может, потому что здесь было больше боли. Может, потому что здесь было больше людей, которые не могли уснуть и считали трещины вместо овец.       Он сжал правую руку. Что-то было в ладони. Ткань. Мягкая. Знакомая.       Он открыл ладонь.       Повязка.       Лобная повязка Сацуки. Символ Конохи целый, без царапин, без перечёркнутого знака. Она не уничтожила её, не выбросила, не осквернила, а просто уронила рядом с ним на камень, как будто оставила ему, как будто сказала: «Храни это».       Он сжал повязку не сильно, а бережно, прижал к груди и закрыл глаза.       Боль в груди отозвалась острая, горячая, настоящая. Он не разжал руку.       — Я верну тебя, — прошептал он в пустоту, в тишину, в белый потолок.       Дверь открылась.       Джирайя вошёл без улыбки, без шуток, без обычной маски извращенца-Саннина, за которой он прятал всё, что было слишком тяжёлым для слов. Его лицо было серьёзным, уставшим, с морщинами, которые стали глубже за последние три дня.       — Ты очнулся, — Джирайя подошёл к кровати, остановился и посмотрел на него. — Как грудь?       — Болит.       — Будет болеть ещё долго. Чидори второго уровня это не шутка. Тебе повезло, что ты вообще жив. Целые рёбра — чудо.       — Я знаю.       — Знаешь, — Джирайя сел на стул, тот самый неудобный больничный стул, жёсткий, скрипучий, на котором сидел Наруто, когда Сацуки была в больнице после встречи с Итачи. Наруто заметил это и усмехнулся криво, без радости.       — Что смешного? — Джирайя спросил.       — Ничего. Просто круг замкнулся. Ты сидишь на том же стуле, на котором я сидел, когда она была здесь, после Итачи.       Джирайя кивнул медленно, понимающе.       — Она не приходила, — Наруто сказал не вопросом, а констатацией.       — Нет.       — Я знаю.       Помолчали.       — Наруто, — Джирайя сказал тихо, серьёзно, тем голосом, которым говорят вещи, которые не хочется слышать. — Она не вернётся. Не сейчас. Не пока.       — Вернётся.       — Некоторые люди не могут вернуться, пока не будут готовы, самостоятельно, изнутри. Ты не можешь вытащить её насильно. Ты не можешь спасти того, кто не хочет быть спасённым.       — Она хочет, — Наруто открыл глаза и посмотрел на Джирайю. — Она не поцарапала повязку. Ты понимаешь, что это значит?       Джирайя молчал.       — Это значит, что она оставила мне дверь открытой. Она не перечеркнула Коноху. Не перечеркнула меня. Она не смогла. Она стояла надо мной, видела моё лицо и не смогла.       — Наруто, — Джирайя вздохнул глубоко и тяжело. — Ты знаешь, что я скажу.       — Знаю. Но я всё равно скажу. Я приведу её обратно. Что бы ни потребовалось. Сколько бы ни заняло. Год. Два. Десять. Я буду готов, когда она решит вернуться. Я стану сильнее, настолько, чтобы она могла вернуться. Не потому что я её вытащу, а потому что у неё будет куда вернуться.       Джирайя смотрел на него долго, молча, и в его глазах что-то мелькнуло. Не гордость, не жалость, а что-то среднее, что-то, что бывает у учителей, которые видят в ученике то, чем сами когда-то были или хотели быть.       — Тогда я научу тебя тому, что тебе нужно знать, — Джирайя встал. — Тренировки. Три года. Мы уйдём из Конохи, будем путешествовать, учиться, готовиться.       — Три года?       — Она не вернётся через месяц. Орочимару не отпустит её быстро. Он будет кормить её силой, обещаниями, правдой и полуправдой. Он будет делать из неё оружие. Тебе нужно время, чтобы стать сильнее, чтобы стать тем, кто сможет противостоять ей и ему.       — Чему ты меня научишь?       — Всему, — Джирайя улыбнулся на этот раз по-настоящему, с морщинами вокруг глаз, с теплом. — Начнём с контроля чакры Кьюби. Потом всё остальное. Ты будешь тренироваться так, как не тренировался никогда в жизни. Будет больно. Будет тяжело. Ты будешь хотеть сдаться.       — Не сдамся.       — Знаю, — Джирайя направился к двери. — Отдыхай. Завтра начинаем.       — Джирайя.       — М?       — Спасибо.       Джирайя не обернулся, только махнул рукой и ушёл.       Наруто остался один с повязкой в руке, с болью в груди, с пустотой, которая была не пустотой, а обещанием.

• • •

      Он выписался через неделю не потому, что врачи разрешили, а потому, что он не мог лежать. Тело требовало движения, руки работы, разум цели.       Он пошёл в одно место.       Квартал Учиха.       Пустой, тихий, мёртвый. Дома с закрытыми ставнями, дворы, заросшие травой, фантомные силуэты в предрассветной мгле. Он шёл по знакомой улице к знакомому дому, к двери, которую он открывал раньше, не раз, не два. Сацуки пускала его, не говорила об этом, не приглашала, но пускала. Иногда оставляла дверь незапертой. Иногда ставила два стакана чая на стол. Иногда не прогоняла, когда он приходил без причины.       Дверь была заперта. Он обошёл через окно, как ниндзя, как вор, как человек, который входит в чужой дом не для того, чтобы украсть, а для того, чтобы сохранить.       Комната Сацуки.       Всё на своих местах. Кровать. Стол. Полки с книгами по техникам огня. Тонкий слой пыли. Всё нетронуто, всё покрыто тишиной, всё как она оставила, как будто она не ушла, как будто она вернётся вечером, усталая после тренировки, и удивится, что кто-то здесь.       Он подошёл к столу.       На столе лежал рисунок, детский, неуклюжий, карандашом. Семья Учиха. Отец высокий, прямой, с мечом. Мать с улыбкой, в фартуке. Итачи с тёплыми глазами, с рукой на плече маленькой девочки. Маленькая девочка с короткими волосами и серьёзным лицом, с глазами, которые ещё не стали пеплом.       Он взял рисунок не потому, что хотел украсть, а потому, что хотел сохранить, потому что это было единственное, что осталось от неё настоящей, от той Сацуки, которая была до мести, до проклятой метки, до Орочимару, до всего, что сделало из неё то, чем она стала.       Он сложил рисунок аккуратно, бережно, как будто это было хрупкое, как будто это было живое, и положил в карман рядом с повязкой.       — Я верну тебя, — сказал он в пустую комнату, в пустой дом, в пустой квартал. — Вместе с твоим домом. Со всем, что у тебя было. Со всем, что у тебя отняли. С этим рисунком. С этой комнатой. С этим местом. Ты вернёшься, и всё будет здесь, нетронутое, ждущее, твоё.       Он оглянулся в последний раз.       Комната. Стол. Рисунок, которого больше не было. Кровать, на которой она спала. Окно, через которое он вошёл. Всё часть неё, всё часть того, что он хотел вернуть. Не силой, не убеждением, не словами, а существованием, тем, что он будет ждать, тем, что он будет хранить, тем, что он не забудет.       Он вышел через окно, закрыл за собой, запер дверь и оставил всё на своих местах.       Кроме рисунка.       Рисунок он забрал с собой.

• • •

      На следующее утро они ушли.       Наруто и Джирайя через главные ворота Конохи, на рассвете, в серое, безликое небо, в новый мир.       Наруто оглянулся один раз на ворота, на скамейку, на деревню, которую он любил, на девушку, которую он любил.       Он не плакал.       Он сжал кулак в кармане, где лежали повязка и рисунок.       И пошёл вперёд за ворота, за пределы того, что он знал, в то, что он должен был стать.       Три года.       Он был готов.

Глава 24. «Два года и семь месяцев»

Интерлюдия

      ### Наруто. Первый месяц.       Горячие источники. Пар. Джирайя пишет что-то в блокноте, а Наруто стоит по пояс в воде и сжимает кулаки.       — Сосредоточься, — Джирайя не поднимает глаз. — Чакра Кьюби не враг. Это река. Ты не борешься с рекой, а плывёшь.       — Легко сказать, — Наруто закрывает глаза.       Красная чакра просачивается, тёплая, злая, чужая, обвивает его руки, поднимается по предплечьям, тянется к лицу. Он чувствует её вкус, медный, горький, как кровь.       — Не борись, — Джирайя повторяет. — Направь.       Наруто дышит. Вдох. Выдох. Вдох. Чакра как огонь, как вода, как что-то, что хочет вырваться. Он не сдерживает её и не отпускает, а направляет.       Чакра отступает не полностью, но под контролем.       — Хорошо, — Джирайя закрывает блокнот. — Ещё раз.       — Сколько ещё?       — Пока не перестанешь спрашивать.       Наруто закрывает глаза снова.       Вечером, когда Джирайя уходит к источникам с блокнотом и глупой улыбкой, Наруто сидит у костра один, достаёт из кармана повязку, разворачивает и смотрит на символ Конохи, целый, без царапин.       Потом рисунок. Семья Учиха. Маленькая девочка с серьёзным лицом.       Он кладёт оба предмета рядом на землю, на камень, на всё, что есть у него сейчас.       — Я тренируюсь, — говорит он в огонь, в ночь, в пустоту. — Каждый день. Каждый чёртов день. Так что ты тоже тренируйся. Где бы ты ни была.       Огонь трещит. Ответа нет.       Он складывает повязку и рисунок, убирает в карман и ложится спать.       Завтра снова тренировка.

• • •

      ### Сацуки. Третий месяц.       Подземелье. Каменные стены. Факелы. Орочимару стоит перед ней, бледный, змеиный, с глазами, которые не моргают.       — Ещё раз, — он говорит.       Она бьёт манекен. Чидори в грудь, в голову, в горло. Манекен рассыпается. Она не останавливается. Второй. Третий. Четвёртый.       — Хорошо, — Орочимару наблюдает с интересом, с голодом, не как учитель, а как коллекционер, который рассматривает новый экспонат. — Но ты держишься. Ты не отпускаешь метку полностью.       — Я контролирую её, — Сацуки говорит, вытирая пот.       — Контроль это не использование, — Орочимару улыбается тонко, змеино. — Метка не инструмент, а часть тебя. Позволь ей быть частью тебя, и ты получишь силу, о которой мечтала.       Она не отвечает.       Он уходит, Кабуто идёт за ним, но перед тем как выйти, оборачивается. Его глаза за стёклами очков встречаются с её глазами на мгновение, на долю секунды.       В его взгляде не голод Орочимару и не фанатизм Четвёрки Звука, а что-то другое. Понимание. Сострадание. Предупреждение.       Она отворачивается.       Ночью, когда подземелье затихает, когда факелы гаснут, когда шаги охранников стихают в коридорах, она сидит на полу своей камеры, не камеры, а комнаты, которую Орочимару называет комнатой, а она знает, что это клетка.       Она касается шеи, там, где раньше была лента повязки, там, где теперь только кожа и чёрные узоры метки.       Пальцы по коже, по тому месту, где ткань терлась каждый день, где она чувствовала вес повязки, где она знала, что она ниндзя Конохи.       Теперь ничего. Только метка.       Она убирает руку, ложится и смотрит в каменный потолок без трещин. Орочимару не допускает трещин. Всё идеально, контролируемо, всё клетка.       Она закрывает глаза.

• • •

      ### Наруто. Шестой месяц.       Горы. Ветер. Снег. Наруто стоит на вершине и дышит, пар вырывается изо рта, руки красные от чакры, не полностью, только кончики пальцев, когти, зрачки вертикальные, не полностью, но близко.       — Ещё, — Джирайя кричит снизу. — Не останавливайся!       Наруто бьёт скалу кулаком с чакрой Кьюби. Камень трескается, крошится, осыпается.       Он падает на колени, дышит, рука кровоточит не от камня, а от чакры. Кьюби жжёт изнутри, требует, злится.       — Вставай, — Джирайя рядом и подаёт руку. — Вставай. Ты не закончил.       Наруто берёт его руку и встаёт.       — Ты не тренируешься для себя, — Джирайя говорит не вопросом, а утверждением. — Я вижу. Ты не становишься сильнее для себя. Ты становишься сильнее для неё.       Наруто молчит.       — Это хорошо, — Джирайя продолжает. — И плохо. Хорошо, потому что это даёт тебе силу. Плохо, потому что если она не вернётся, ты сломаешься.       — Она вернётся.       — Ты веришь?       — Да.       Джирайя смотрит на него, потом кивает.       — Тогда продолжай. Но помни: ты тренируешься не только для неё, но и для себя тоже. Иначе кем ты будешь, когда она вернётся? Тенью? Инструментом? Ты должен быть собой, тем Наруто, которого она... — Джирайя запнулся. — Которого она знает.       Наруто усмехнулся криво.       — То есть идиотом.       — То есть собой, — Джирайя хлопнул его по плечу. — Идём. Обед. Потом снова тренировка.       — Когда-нибудь это закончится?       — Когда ты перестанешь задавать вопросы.       — Это не ответ.       — Это единственный ответ, который у меня есть.

• • •

      ### Сацуки. Одиннадцатый месяц.       Она убила первого противника Орочимару.       Не по своей воле, а потому что её послали. Миссия. Тест. Проверка. Три ниндзя, неизвестные, не из Конохи, не из Суны, из какой-то маленькой деревни, которая встала на пути Орочимару.       — Убей их, — Орочимару сказал, как будто просил принести чай.       Она убила.       Чидори, кунай, Шаринган, всё, чему её учили, всё, чему она научилась сама, всё, что она копила годами. Она использовала всё, и они погибли.       Три тела на земле с дырами в груди, с пустыми глазами, с руками, которые ещё секунду назад складывали печати.       Она стояла над ними и ничего не чувствовала.       Это было хуже, чем если бы она чувствовала вину. Вина значит, что ты ещё человек. Пустота значит, что ты уже нет.       — Отлично, — Орочимару улыбнулся. — Ты становишься тем, кем должна стать.       Она не ответила.       Ночью сон.       Не кошмар, а сон.       Она стоит на тренировочной площадке, той самой у реки, той, где они тренировались с Какаши. Солнце. Тепло. Птицы поют.       Наруто стоит перед ней и улыбается не той улыбкой, которой он улыбается обычно, широкой, громкой, на весь мир, а другой, тихой, тёплой, только для неё.       — Приходи домой, — он говорит.       Она хочет ответить, но не может. Горло сжалось.       — Приходи домой, — он повторяет. — Я жду.       Она просыпается.       Потолок каменный, без трещин, без птиц, без солнца.       Она лежит долго, не двигается, не дышит, просто лежит.       Потом медленно поднимает руку и касается щеки.       Мокрая.       Она не плакала, не могла плакать, но щека мокрая.       Она утёрла её резко, грубо, как будто это было не её, как будто это было ошибкой.       Села, посмотрела в темноту.       — Идиот, — прошептала в пустоту, в ночь, в сон, который ещё стоял перед глазами. — Ты даже во сне идиот.       Она не спала до утра.

• • •

      ### Наруто. Восемнадцатый месяц.       Лес. Дождь. Наруто стоит под деревом и смотрит на свои руки.       Чакра Кьюби под контролем, не полностью, не всегда, но достаточно. Он может использовать её частично, дозированно, не теряя себя, не превращаясь в монстра.       Джирайя стоит рядом, мокрый, довольный.       — Ты готов, — Джирайя говорит.       — К чему?       — К следующему шагу. К тому, ради чего мы здесь.       — К чему?       — К тому, чтобы стать Хокаге, — Джирайя улыбнулся. — Разве не это ты всегда говорил?       Наруто молчал, думал.       — Я всё ещё хочу стать Хокаге, — он сказал. — Но не поэтому. Не ради признания, не ради того, чтобы деревня меня увидела.       — А почему?       — Чтобы у неё было место, куда вернуться, — Наруто посмотрел на Джирайю. — Хокаге не просто титул, а тот, кто защищает, хранит, ждёт. Я хочу быть тем, кто ждёт.       Джирайя смотрел на него долго, потом рассмеялся громко, от всего сердца.       — Ты невозможный, — он сказал. — Абсолютно невозможный.       — Это комплимент?       — Это констатация факта. Идём. Обед.       — Опять рамен?       — Опять рамен.       — Ты предсказуем.       — А ты нет. В этом наш баланс.

• • •

      ### Сацуки. Двадцатый месяц.       Она узнала правду о настоящих намерениях Орочимару.       Не от Кабуто и не от него самого, а сама — подслушав их разговор в коридоре за тонкой стеной, которая почти не глушила шёпот.       «...сознание, — голос Орочимару. — Перенос. Тело. Идеальное. Молодое. Сильное. Шаринган.»       «Но, Орочимару-сама, — голос Кабуто. — Она знает. Она поймёт.»       «Она не поймёт. Она слишком занята местью. Она слишком занята силой. Она не видит того, что у неё под носом. Как все. Как всегда.»       Сацуки стояла за стеной, не дышала, не двигалась.       Перенос сознания. Орочимару не хочет сделать её сильнее, а хочет её тело, Шаринган, её, не её, а её оболочку, её силу, её глаза.       Она не испугалась.       Она спланировала.       Орочимару думает, что она слепа, что она слишком занята местью, чтобы заметить, что она инструмент, который можно использовать и выбросить.       Он ошибается.       Она использует его так же, как он использует её. Его знания, его техники, его силу. Она берёт всё, что может, всё, что нужно, всё, что приблизит её к Итачи.       А когда она получит то, что хочет, она разберётся с Орочимару.       Не сейчас. Не сегодня. Но потом.       Она отошла от стены, пошла в свою комнату, села на пол и начала медитировать.       Чакра внутри неё, метка на шее, Шаринган в глазах, всё её, всё инструмент, всё средство.       Она не была инструментом Орочимару.       Она была тем, кто использует инструмент.       И однажды она это докажет.

• • •

      ### Наруто. Двадцать восьмой месяц.       Последний месяц.       Они стоят на холме, ветер, закат, Джирайя рядом с блокнотом в руке, но он не пишет, а смотрит на закат.       — Завтра возвращаемся, — Джирайя говорит.       — Знаю.       — Ты изменился.       — Знаю.       — Выше. Сильнее. Умнее, — Джирайя усмехнулся. — Немного.       — Немного?       — Не будем преувеличивать.       Наруто рассмеялся громко, на весь холм, на весь закат, на весь мир, который стал другим за три года.       Он достал повязку, развернул, посмотрел на символ.       Потом рисунок. Семья Учиха. Маленькая девочка.       — Она вернётся, — он сказал не вопросом, а утверждением.       — Ты веришь?       — Да.       — Почему?       — Потому что она оставила мне повязку без царапин. Потому что она не перечеркнула Коноху. Потому что она... — он запнулся. — Потому что я знаю её. Лучше, чем она думает. Лучше, чем она хочет. Я знаю.       Джирайя кивнул.       — Тогда будь готов.       — Я готов.       — Ты уверен?       — Нет, — Наруто улыбнулся. — Но я буду. Когда она вернётся.       Закат догорел, последние лучи, красные, золотые, тёплые, коснулись его лица. Он закрыл глаза и почувствовал тепло.       Три года.       Он стал другим, выше, сильнее, умнее, немного.       Но главное, он стал тем, кто может ждать, не ломаясь, не сдаваясь, не забывая.       Тем, кто хранит.       Он убрал повязку и рисунок в карман, рядом с сердцем.       — Идём, — сказал он. — Завтра домой.

• • •

      ### Сацуки. Двадцать девятый месяц.       Она стоит перед зеркалом.       Девочка в отражении изменилась. Волосы длиннее, лицо острее, глаза глубже. Шаринган, три томоэ, вращаются медленно, как лезвия.       Метка на шее, чёрные узоры. Она не скрывает их больше, не носит повязку, не прячет.       Она не прячет.       Она ждёт.       Орочимару слаб после переноса, три года, и он слаб. Она знала, ждала, планировала.       Скоро она будет готова.       Скоро она убьёт его.       Скоро она пойдёт за Итачи.       А потом...       Потом она не знала.       Она коснулась шеи, там, где раньше была лента, там, где теперь только кожа и чёрные узоры.       — Приходи домой, — она прошептала не ему, а себе, тому, кем она была, той маленькой девочке с рисунка, той, что нарисовала семью и верила, что так будет всегда.       Она убрала руку и отвернулась от зеркала.       Завтра тренировка.       Послезавтра тоже.       А потом месть.       А потом...       Она не договорила мысль.       Не могла.       Но хотела.