Часть 1. Столкновение в Нижнем Ист-Сайде

Нью-Йорк встречал декабрьским ледяным ветром. Кэтрин Сонг-Кови шла по Вашингтон-сквер-парк, кутаясь в чёрное кашемировое пальто, которое купила на свою первую большую премию. Она работала старшим редактором в издательстве, которое они с Ларой Джин открыли три года назад — «S&K Imprints». Сестра занималась менеджментом, Китти — литературным чутьём. На носу — массивные квадратные очки без диоптрий (для стиля, но в душе она всё ещё была той ботаничкой). Волосы теперь были не в два хвостика, а собраны в низкий, элегантный пучок. Она выглядела как истинная жительница Манхэттена: собранная, быстрая, немного уставшая. Она опаздывала на встречу с агентом. На плече висела сумка Balenciaga — чёрная, огромная, её главная слабость. Внутри, однако, лежал не модный ноутбук. Китти нервничала последние две недели. Лара Джин уехала в командировку в Сеул, и Китти осталась одна разгребать кризис с одним автором-алкоголиком. Поэтому в её сумке лежали: пачка «Marlboro» (она не курила, но покупала их, чтобы просто мять в руках, когда тревожно) и маленькая плоская бутылочка из-под ванильного ликера (открытая, но почти полная — больше для запаха, чем для вкуса). Она свернула за угол, где продавали уличную лапшу, и в этот момент — бах! Кто-то огромный, тёплый и очень твёрдый врезался в неё. Китти не удержала равновесия. Её сумка вылетела из рук, с глухим стуком упала на мокрый асфальт, и всё её содержимое — сигареты, бутылочка, старая помада, ключи — вывалилось наружу. — О, чёрт, простите, я не заметил, вы вышли из-за угла, я... — голос мужчины был низким, чуть хриплым, с неуловимыми нотками, от которых у Китти перехватило дыхание. Она подняла голову. Сначала она увидела волосы. Пепельно-белые, почти серебряные, длинные, небрежно собранные в низкий хвост на затылке. Пряди выбивались и падали на скулы. Потом — глаза. Тёмные, глубокие, которые она узнала бы из тысячи. — Минхо? — выдохнула Китти, и её голос сел. Он замер. В его руке был стакан кофе (к счастью, не пролился). Он смотрел на неё так, будто увидел привидение. Нет, хуже. Будто увидел единственный свой грех, отпущенный и забытый, но внезапно явившийся за расплатой. — Китти? — он моргнул. — Что ты... что ты здесь делаешь? — Я здесь живу, — машинально ответила она и тут же прикусила язык. Идиотка, он знает, что она в Нью-Йорке. Все знают. Она опустила взгляд на свои вещи, разбросанные по тротуару. Стыд обжёг щёки. Сигареты. Ликёр. В десять утра. В её сумке. Минхо тоже заметил. Он медленно перевёл взгляд с пачки на бутылочку, потом на её лицо. Его глаза сузились. — Ого, — только и сказал он. — Это не то, что ты думаешь, — резко сказала Китти, падая на колени и сгребая всё обратно в сумку. — Я не курю. И не пью. По крайней мере, в таком смысле. — А в каком смысле ты это носишь? — его голос дрогнул. Не от насмешки. От чего-то более тёмного. Беспокойства. — Это реквизит! — соврала Китти, поднимаясь. — У нас в издательстве новый роман про маргинальную поэтессу, я собирала атмосферу. Минхо не поверил. Он всегда умел читать её ложь по тому, как она дёргала бровью. Он шагнул ближе. Он был выше, чем в универе. Плечи шире. И этот белый цвет волос... боже, он делал его похожим на какого-то падшего ангела из корейской дорамы. — Ты изменилась, — тихо сказал он. — А ты — нет, — солгала Китти. — Всё так же хамишь при встрече. — Я не хамил. Я спросил, в порядке ли ты. — Со мной всё отлично, — Китти вздёрнула подбородок. — Я редактор года по версии «Publishers Weekly». А ты? Как тебе ЛА? Продюсируешь очередного тинейджерского бойз-бенда? Минхо усмехнулся уголком губ. Та же усмешка, из-за которой её сердце раньше делало кульбит. До сих пор делало. Чёрт. — Вообще-то, я получил «Грэмми» в прошлом году, — спокойно сказал он. — За альбом «White Noise». Китти подавилась воздухом. Она знала. Она слушала этот альбом раз сто. Там был трек «February 14th», который заканчивался строчкой: «Я не побежал за тобой, и это убило меня сильнее, чем любой разрыв». — Поздравляю, — выдавила она. — Ладно, мне пора. Держись подальше от моих сумок. Она развернулась, но Минхо поймал её за локоть. Держал не сильно, но так, что она не могла двинуться. — Китти. — его голос вдруг стал мягче. Усталым. — Ты правда носишь сигареты, потому что это атмосфера для книги? Или потому что всё ещё не научилась справляться со стрессом без того, чтобы не причинять себе боль? Она резко обернулась. Глаза защипало. — А ты отрастил волосы и покрасил их в белый, потому что это идёт твоему имиджу? Или потому что я когда-то сказала, что обожаю Септимуса Хипа из «Переполненного шкафа»? Минхо побледнел. То есть побледнел ещё сильнее, что на фоне белых волос выглядело почти драматично. — Ты помнишь это? — спросил он хрипло. — Я помню всё, — прошептала Китти, и в этом «всём» было столько боли, что ей захотелось провалиться сквозь землю. Они стояли посреди улицы, оба успешные, взрослые, с деньгами и премиями, и оба были совершенно сломлены одним только присутствием друг друга. Ветер трепал её пучок и его белую чёлку. — Дай мне пять минут, — вдруг сказал Минхо. — Просто пять минут. Зайдём вон в ту кофейню. Ты мне расскажешь про свою атмосферу, а я скажу, зачем я приехал в Нью-Йорк. Это не просто так, Китти. Я искал тебя. Она моргнула. Сердце колотилось где-то в горле. — Зачем? — спросила она, и в её голосе не было ни гнева, ни сарказма. Только усталая надежда. Минхо сделал вдох. Взял её руку. Не выпустил. — Потому что я так и не сказал тебе главного. Не тогда. Не после. Я не побежал за тобой в тот вечер, Китти. И это моя самая большая ошибка. Не кольцо. Не годовщина. А то, что я позволил тебе уйти, думая, что я тебя недостоин. По её щеке скатилась слеза. Она быстро смахнула её пальцем в перчатке. — Ты всегда был идиотом, Минхо, — прошептала она. — Знаю, — он улыбнулся той своей старой улыбкой, которая когда-то растопила её сердце в коридоре KISS. — Так идём? Пять минут. Китти посмотрела на его руку, потом на сумку Balenciaga с сигаретами, которые она никогда не зажигала, и поняла: она ждала этого столкновения все пять лет. — Ладно, — сказала она. — Но если ты закажешь мне латте с соевым молоком, я уйду. — Ты до сих пор пьёшь только чёрный американо с двумя кусками коричневого сахара? — спросил он, и в его глазах зажглось что-то тёплое, живое. Китти выдохнула. Впервые за долгое время — свободно. — Всегда, — ответила она. И они вошли в кофейню, и снег в Нью-Йорке пошёл чуть медленнее, будто давая им шанс начать сначала.