Часть 2. «Пять минут», которые растянулись на вечность

Кофейня называлась «Mudspot» — старая, с облупившейся краской на стенах и запахом жареных зёрен, который въелся в каждую поручню стула. Китти выбрала столик у окна, откуда было видно, как крупные хлопья снега падают на капот припаркованного грузовика с пончиками. Минхо сел напротив. Он снял своё чёрное пальто (оказалось под ним — простая серая водолазка, обтягивающая плечи, и Китти на секунду забыла, как дышать) и положил телефон на стол экраном вниз. Жест, который она помнила: в их отношениях он всегда убирал телефон, когда хотел быть только с ней. — Ты зачем приехал в Нью-Йорк? — спросила Китти, обхватив ладонями горячую кружку с американо. — И не говори, что ради конференции продюсеров. Я видела твой инстаграм. Ты не отмечался ни на одном ивенте. Минхо усмехнулся в свою чашку зелёного чая. — Ты следишь за мной в инстаграме? — Не переводи стрелки. — Ладно. — Он отставил чашку и посмотрел ей прямо в глаза. — Я приехал, потому что мой терапевт сказал, что я должен закрыть гештальт. Китти поперхнулась кофе. — Твой терапевт? С каких пор ты ходишь к терапевту? — С тех пор, как я написал «White Noise» и понял, что все песни в нём — об одном и том же человеке. А когда альбом получил «Грэмми», я сидел в туалете церемонии и плакал, потому что мне не с кем было это разделить. — Его голос не дрожал, но в нём появилась та редкая уязвимость, которую Китти слышала, может, два раза за всё время их знакомства. — Моя мама сказала: «Сын, ты гений, но ты несчастный гений. Найди её. Хотя бы для того, чтобы извиниться». Китти моргнула. Она представила его маму — ту самую, которая когда-то кормила её домашними кимчи во время их первой поездки в Лос-Анджелес. Добрая женщина. Она всегда знала, что они с Минхо — это всерьёз. — Я тоже ходила к терапевту, — тихо сказала Китти. — Два года. После разрыва я не могла спать на левой стороне кровати, потому что там всегда был ты. Минхо сжал челюсть. Его кадык дёрнулся. — Прости меня, — сказал он. И это были не просто слова. Это было то, чего она не услышала пять лет назад. — Я был молодым идиотом, который думал, что успех важнее всего. Я думал, что если привезу в Нью-Йорк чек на миллион, то ты меня простишь. А ты просто хотела, чтобы я пришёл домой до полуночи. — Я хотела, чтобы ты увидел меня, — поправила Китти. — Ты видел только свою карьеру. А я… я застряла в твоей тени. Даже когда сама получила повышение, ты поздравил меня через эмодзи. Один чёртов эмодзи с аплодисментами. Минхо закрыл глаза. — Знаю. Я всё помню. Я не поздравил тебя с днём рождения, потому что был на сведении трека. Ты позвонила в одиннадцать вечера, а я сбросил, сказав, что перезвоню. И не перезвонил. Китти почувствовала, как старый ком обиды подкатывает к горлу. — Зачем ты это говоришь? Зачем бередить старые раны? — Потому что я не могу построить новое, не разрушив до конца старое, — ответил Минхо. Он протянул руку через стол и накрыл её пальцы. Его ладонь была горячей. Шершавой. На безымянном пальце не было кольца. Никакого. — Китти, я не жду, что ты меня простишь прямо сейчас. Я вообще не жду, что ты захочешь меня снова видеть. Но я хочу, чтобы ты знала: я изменился. Не потому что стал знаменитым. А потому что без тебя я перестал понимать, зачем мне всё это. Она выдернула руку. Не грубо. Просто аккуратно высвободила пальцы и снова обхватила кружку. — Ты не можешь просто появиться через пять лет и сказать такие слова, — прошептала она. — Это нечестно. — А что честно? — его голос чуть повысился, но не от гнева — от отчаяния. — Честно было бы, если бы мы продолжили делать вид, что не думаем друг о друге? Если бы я женился на какой-нибудь модели, а ты вышла замуж за литературного критика с бородкой? Мы оба знаем, что это ложь, Китти. Мы всегда были созданы друг для друга. Просто в восемнадцать лет мы не умели любить правильно. — А в двадцать шесть — умеем? — горько усмехнулась она. — Я научился, — твёрдо сказал Минхо. — Я научился говорить «прости», «я тебя слышу» и «ты важнее любого контракта». В кофейне играла тихая джазовая музыка. Кто-то за соседним столиком громко смеялся. А они сидели друг напротив друга, и между ними был целый океан из невысказанных слов, сожжённых футболок и альбома «White Noise». Китти сняла очки. Протёрла стёкла подолом водолазки. Без очков её лицо казалось моложе, беззащитнее. Та самая родинка на щеке, из-за которой он когда-то написал свою первую песню. — У меня встреча через час, — наконец сказала она. — Но… я могу перенести. — Правда? — в голосе Минхо прозвучало столько надежды, что Китти стало физически больно. — Не обольщайся. Я просто хочу услышать, как ты объяснишь, почему у тебя белые волосы. И если это из-за Септимуса Хипа, я засмеюсь тебе в лицо. Минхо откинулся на спинку стула и провёл рукой по своим пепельным прядям. Улыбнулся — той самой улыбкой, из-за которой на первом курсе все девочки в KISS сходили с ума. — А если я скажу, что это потому, что ты в старшей школе сказала: «Минхо, тебе бы пошли белые волосы, как у вампира из моей любимой книги»? — Я говорила это про Себастьяна из «Чёрной крови», — прищурилась Китти. — И мне было шестнадцать. — А мне было семнадцать, и я запомнил каждое твоё слово, — парировал он. — Так что да. Это из-за Септимуса Хипа. И из-за тебя. И из-за того, что в двадцать пять я проснулся и понял: я всю жизнь делал то, что должен, а не то, что хочу. А хочу я — чтобы одна девушка в очках посмотрела на меня и сказала, что я выгляжу круто. Китти не выдержала. Она рассмеялась — искренне, громко, запрокинув голову. Люди за соседними столиками обернулись, но ей было плевать. — Ты выглядишь как айдол из фэнтези-дорамы, который слишком много времени проводит в фотошопе, — сказала она, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Но да. Круто. Очень круто. Минхо выдохнул с таким облегчением, будто ему только что сказали, что его песня возглавила чарты. — Значит, у меня есть шанс? — осторожно спросил он. — У тебя есть один вечер, — ответила Китти, надевая очки обратно. — Один вечер, Минхо. Без давления, без обещаний. Просто два старых друга, которые когда-то любили друг друга, а теперь пытаются понять, осталось ли что-то. — Этого достаточно, — сказал он, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который она так любила тушить поцелуями. Они вышли из кофейни через полчаса. Снег всё ещё падал. Китти застегнула пальто до самого горла, а Минхо вдруг снял свой шарф — серый, кашемировый, пахнущий его парфюмом (кедр, чёрный перец и что-то неуловимо сладкое) — и намотал ей на шею. — Не простужайся, — буркнул он, пряча руки в карманы. — У тебя завтра важная встреча с агентом. — Откуда ты знаешь? — удивилась Китти. — Ты написала об этом в сторис. Я читаю всё, что ты публикуешь. Даже когда ты выкладываешь фото своего кота. — У меня нет кота. — Вот видишь. Я бы знал, если бы был. Она покачала головой, но шарф не сняла. — Куда мы идём? — Покажи мне свой Нью-Йорк, — сказал Минхо, вставая рядом. Их плечи почти касались. — Не туристический. Твой. Где ты покупаешь кофе по утрам, где гуляешь, когда грустно, и где ты прячешься от редакторских дедлайнов. Китти посмотрела на него. Белый снег на белых волосах. Тёмные глаза, которые смотрели так, будто она была единственным человеком на земле. — Пошли, — сказала она, делая первый шаг. — Но если ты начнёшь напевать свои песни, я утоплю тебя в Ист-Ривер. — Договорились, — усмехнулся Минхо и пошёл за ней. Они свернули на Малберри-стрит, и снег всё падал, и Нью-Йорк гудел вокруг, но для них двоих мир сузился до ширины плеча друг друга.