Часть 7

“...Луффи, в один из дней моя жизнь сломалась навсегда. Это тоже была пятница. Такая же, как многие до неё и, возможно, именно поэтому я ничего не почувствовал заранее. Уроки закончились, мама, как обычно, ждала меня неподалёку и мы, не спеша, пошли нашим обычным маршрутом. Вышли из кондитерской - она держала в руках свёрток с сладостями, завернутый в тонкую бумагу, которая тихо шуршала при каждом шаге. Мы направились обратно, вдоль причала - туда, где вода сверкала так ярко, что на неё было больно смотреть. Солнце в тот день светило тепло и ослепительно, воздух был напоён солью и запахом нагретого дерева, а доски под ногами тихо поскрипывали в такт нашим шагам. Всё было так спокойно и привычно, что сама мысль о беде казалась невозможной. Я что-то говорил ей. Вероятно, о школе или о книге. Или о том, как сумел сегодня не испачкать ботинки. Я уже не помню. Помню только тот миг, когда она вдруг обернулась. Так резко, что я сразу замолчал. Мама остановилась и я, не понимая причины, посмотрел туда же, куда смотрела она. Вдалеке, у начала причала, между залитых солнцем складов и редких прохожих, быстро двигалась группа людей. На них были чёрные костюмы, слишком плотные для такого тёплого дня и оружие в их руках, которое блестело так холодно, чуждо, неправильно среди этой обыденной мирной картины. Они не случайно появились здесь. Они шли прямо к нам. Тогда я ещё ничего не понял. Не знаю, как это могло случиться… донёс ли кто-то из зависти, из страха или по иной причине. Не знаю, давно ли они искали её и как долго этот день уже приближался к нам, пока мы продолжали жить так, будто у нас впереди ещё было время... Но даже ребёнок способен почувствовать то, что не в силах объяснить словами - настоящую опасность. Мама смотрела на них всего мгновение - этого оказалось достаточно. Когда она снова повернулась ко мне, её лицо уже было другим. Слишком спокойным для страха, словно в этот краткий миг она приняла решение, к которому, возможно, уже была готова. Потом она опустилась передо мной на колени и крепко обняла меня. Так крепко, что мне стало трудно дышать. Я до сих пор помню тепло её рук. Запах её волос. То, как сильно билось её сердце, хотя голос, когда она заговорила со мной, оставался ровным. Она что-то сказала мне… Эти слова я потом пытался вспомнить много раз, но память не сохранила их, только ощущение - она прощалась и одновременно просила меня жить. А в следующий миг её руки разжались и она столкнула меня с причала в воду. Я умел плавать, она сама об этом позаботилась задолго до того дня. Но падая, я всё равно не понимал, что происходит. Мир на мгновение перевернулся - солнце вспыхнуло перед глазами, доски причала резко ушли вверх, воздух исчез и ледяная морская вода сомкнулась надо мной тяжёлой, оглушающей тишиной. Когда я вынырнул, отплёвываясь и хватая ртом воздух, всё уже изменилось. И детство моё закончилось…”

Когда Драгон всё-таки выбрался обратно на причал, хватаясь мокрыми, дрожащими руками за шершавые доски и с трудом подтягивая себя вверх, матери там уже не было. На том месте, где она стояла всего мгновение назад, теперь оставался лишь брошенный на доски бумажный свёрток, быстро намокший от брызг. И несколько тёмных следов от чужих сапог. Он замер лишь на секунду, потом резко вскочил. Сердце билось так сильно, что казалось, заглушало собой и шум воды, и крики чаек, и глухой стук его собственных шагов. Драгон побежал. Сначала ещё не до конца понимая, куда именно, просто вперёд - туда, куда ушли те люди, где могла мелькнуть знакомая фигура, где всё ещё оставалась надежда, что он успеет. Доски причала гулко отзывались под его ногами. Солнце беспощадно било в глаза. Мокрая одежда липла к телу и тянула вниз, мешая двигаться быстрее, но он всё равно бежал, спотыкаясь и задыхаясь, почти не чувствуя усталости. Впереди, в самом конце причала, уже собиралась толпа. Высокие, чёрные фигуры двигались чётко и слаженно, не оглядываясь по сторонам, как будто всё вокруг давно перестало иметь для них значение. И между ними, почти скрытая их плотным строем, шла его мама. Он увидел только край её одежды, огненный отблеск волос на солнце, знакомый поворот головы; от этого зрелища что-то в нём рванулось так резко, что он едва не потерял дыхание. - Мама! - закричал он. Но ветер унёс его голос в сторону и море тут же поглотило его. Драгон побежал ещё быстрее, почти не видя дороги перед собой. Мир сузился до одной-единственной точки впереди. До неё. До тех, кто уводил её прочь. И только добежав до самого конца, он резко остановился, словно налетел на невидимую стену. Перед ним возвышался огромный корабль, гораздо больше любых судов, которые он привык видеть у этих берегов. Его борта сияли на солнце гладкой, почти ослепительной роскошью и в этом блеске было что-то чуждое, холодное, не имевшее ничего общего ни с рыбацкими лодками родной деревни, ни с простыми торговыми судами, что иногда заходили в гавань. Над его палубой развевались флаги: белые, с тёмным знаком, которого он прежде никогда не видел и не понимал его значения. Для маленького мальчика это был просто странный, чужой, непонятный символ. Но уже от одного его вида по коже проходил холод. Люди в чёрных костюмах быстро поднимались на борт, матери среди них почти не было видно. Лишь один раз, в промежутке между чужими спинами, Драгон снова заметил её силуэт и этого оказалось достаточно, чтобы он сделал шаг вперёд, будто всё ещё мог что-то изменить. Но трап уже поднимали, тяжёлые канаты натянулись и корабль, медленно, почти лениво, словно не чувствуя боли, которую оставлял после себя, начал отходить от причала. Драгон неподвижно застыл. Он больше не кричал. Не потому, что смирился, а потому, что в этот миг впервые столкнулся с чем-то слишком огромным для своего понимания. С чем-то, что нельзя было догнать, нельзя было остановить. Что нельзя было даже назвать. Вода между причалом и кораблём становилась шире. Потом ещё и ещё. Пока расстояние не превратилось в пропасть, через которую не перекинуть ни рук, ни слов, ни слёз. Солнце всё так же ярко сияло над морем. Чайки так же кружили над гаванью. Люди вокруг дышали, двигались и жили. Но только для одного Драгона мир в тот день раскололся надвое. На мир, где мама ещё была рядом с ним. И тот, где корабль увозил её всё дальше от него.

***

“...Луффи, я никогда в жизни не бегал так быстро, как в тот день. Мне казалось, что если я остановлюсь хотя бы на мгновение, это сделает то, что произошло окончательным, необратимым, настоящим. Поэтому я бежал. Не разбирая дороги, не чувствуя ни мокрой одежды, ни боли в сбитых ногах, ни солёной воды, которая всё ещё стекала с волос и застилала глаза. Я бежал домой, в деревню. Туда, где жил мэр. Я знал, что у него есть ден-ден муши и знал, что только так можно быстро связаться с отцом. Тогда мне казалось, что если отец узнает сразу, если услышит мой голос, если поймёт, что произошло, то всё ещё можно будет исправить. Что он успеет, он догонит этот корабль. Он вернёт её. Я не мог думать ни о чём другом. В тот миг мир сузился до одной-единственной мысли: нужно добраться, нужно сказать, нужно позвать его. Лишь много позже я понял, что мама спасла мне жизнь. Я понял, что те люди не пощадили бы меня, если бы я попытался встать между ними и ею. Я был ребёнком, но это не имело бы для них никакого значения. Возможно, они убили бы меня сразу, даже не замедлив шага. В их движениях не было ни сомнения, ни жалости, ни чего-либо человеческого, что могло бы остановить руку. Сейчас я это понимаю, но тогда всё ощущалось иначе. Тогда мне не казалось, что она спасает меня. Мне казалось, что она оставляет меня, что она оттолкнула меня не к жизни, а от себя. Не к будущему, а в пустоту, в которой её больше не было. Я не умел в тот момент видеть дальше собственного страха. Не мог увидеть любовь в жестокости этого выбора. Не смог понять, что иногда сохранить ребёнка можно только сделав ему больно настолько сильно, что эта боль останется с ним навсегда…” Он почти не помнил, как добежал до дома мэра. Помнил только, как ворвался внутрь, с такой силой распахнув дверь, что она ударилась о стену и как все, кто был внутри, сразу же обернулись. Драгон стоял на пороге мокрый, растрёпанный, задыхающийся, с лицом, залитым слезами и солёной водой и не мог сразу выговорить ни слова. Воздух входил в грудь короткими, рваными толчками, его горло сжималось так, будто кто-то держал его изнутри и потому вместо слов сначала вырвался только хрип. Мэр быстро поднялся ему навстречу и в его лице сразу что-то изменилось - ушло обычное недовольство шумом, ушла растерянность, осталась одна только тревога. - Драгон? - резко позвал он. - Что случилось?! Мальчик судорожно втянул воздух, сжал дрожащие пальцы в кулаки и попытался ответить, но его голос сорвался. Он мотнул головой, будто хотел прогнать слёзы, мешавшие видеть и с огромным трудом выдавил: - Мне… мне нужно… позвонить отцу… Это далось ему так тяжело, словно каждое слово приходилось вытаскивать из себя силой. Он знал номер наизусть - отец сам заставил Драгона запомнить его когда-то давно, сурово и без всяких объяснений. Сказал только, что звонить по нему можно лишь в самом крайнем случае. Никогда без нужды, или по пустякам. Только тогда, когда иначе уже нельзя. Сейчас Драгон не сомневался - это и был тот самый случай. Мэр ничего не спросил, он сразу подвёл его к ден-ден муши и поставил аппарат ближе, чтобы мальчик мог дотянуться. Пальцы Драгона так сильно дрожали, что он не попал в нужную цифру с первого раза, сбился снова, потом едва не расплакался ещё сильнее от собственной беспомощности, но всё же смог набрать номер до конца и замер, вцепившись обеими руками в край стола так, словно это помогало ему не упасть. Пошли гудки. Один, второй, третий. Ему показалось, что прошла целая вечность. В комнате стояла такая тишина, что он слышал собственное дыхание, слишком громкое и неровное. И тихое, напряжённое бормотание ден-ден муши, повторявшего вызов. С каждым новым гудком сердце билось всё сильнее и вместе с этим в нём нарастал страх, что отец не ответит, что связь не сработает, что он слишком поздно добежал, слишком поздно позвонил, слишком поздно всё понял. Потом муши дрогнул, его мордочка изменилась и в следующую секунду раздался голос Гарпа - резкий, живой и недовольный, как всегда: - Кто это?! Драгон открыл рот и не смог сказать ни слова; всё напряжение, державшее его на ногах последние минуты, лопнуло в одно мгновение. Он услышал отца, понял, что дозвонился, что теперь он не один и от этого облегчения что-то в нём оборвалось. Воздух вышел из груди судорожным всхлипом и он просто начал плакать. Так, как плачут дети уже слишком долго державшиеся из последних сил. На том конце повисла короткая пауза, а потом голос Гарпа резко изменился. - Драгон?! Он почти кричал в трубку: - Что случилось?! Говори! Сейчас же! Мальчик пытался ответить, но рыдания всё ещё душили его, слова путались, застревали в горле и он только хватал воздух ртом, как после долгого бега. Мэр положил руку ему на плечо, крепко, но осторожно, удерживая его, не давая окончательно провалиться в панику. - Драгон! - снова рявкнул Гарп. - Соберись! Что произошло?! Драгон правда пытался, но слова не слушались, смешивались с дыханием, с плачем, с тем, что он не мог удержать. - Мама… - ЧТО С МАМОЙ?! Голос в трубке стал жёстче. Мальчик зажмурился, судорожно втянул воздух и, наконец, выговорил: - Маму… увезли… На том конце стало очень тихо. Это молчание было страшнее крика. Он всхлипнул и, заставляя себя говорить дальше, торопливо, сбивчиво продолжил: - На корабле… огромном… белом… там был знак… на флаге… пять больших чёрных кругов… и их соединяли две линии… Он говорил так, как запомнил, как сумел. Не понимая значения увиденного, но зная, что отец поймёт. И Гарп понял. Тишина на другом конце длилась всего несколько мгновений, но за это время в комнате словно похолодало. Когда Гарп снова заговорил, его голос звучал ни растерянно, ни громко. Он стал другим - жёстким, собранным, таким, каким бывает в ту секунду, когда решение уже принято. - Слушай меня внимательно, - сказал он. Драгон вцепился пальцами в стол ещё сильнее. - Оставайся рядом с мэром. Никуда не уходи. Жди меня. Ты понял? Мальчик попытался ответить, но у него получилось только сдавленное: - Да… - Ни шагу в сторону, - жёстко повторил Гарп. - Жди. И прежде чем Драгон успел сказать ещё что-то, связь оборвалась. В комнате снова стало тихо, но эта тишина не приносила облегчения. Мальчик ещё несколько секунд продолжал смотреть на ден-ден муши так, словно тот мог снова ожить, заговорить, вернуть ему ощущение, что отец уже рядом. Но аппарат молчал. И тогда силы окончательно оставили его. Он медленно сполз вниз по стене, не чувствуя, как царапает плечом о шероховатое дерево и сел прямо на пол. Колени подогнулись сами собой, руки бессильно упали вдоль тела, а лицо всё ещё было мокрым от слёз. Кто-то подошёл к нему ближе. Кто-то тихо звал по имени. Кто-то пытался поднять, увести, усадить удобнее. Но он не пошёл, не смог. Словно всё, что ещё держало его, осталось в коротком приказе отца: ждать. Потому он просто сидел у стены, маленький, измученный, опустошённый и смотрел в одну точку перед собой, пока вечер медленно сгущался за окнами. Ждать было единственным, что ему теперь оставалось.

***

Гарп вернулся далеко не сразу. Тянулись часы, наступил вечер. Потом ночь - Драгон так и не смог уснуть, хотя его пытались и уложить, и укрыть, и уговорить закрыть глаза хоть ненадолго. Он ждал дома, у стены или у окна, у двери, словно всё ещё мог что-то изменить, если не отойдёт слишком далеко. Наутро ничего не изменилось. Прошёл ещё день. И ещё. Надежда не уходила сразу, она держалась в нём крепко, упрямо, потому что была связана с отцом, а отец в его мире всё ещё оставался человеком, который может всё. Который приходит, когда становится страшно, когда знает, что делать. Который возвращает то, что обязательно нужно вернуть. Драгон ждал именно этого. Что дверь вдруг распахнётся с привычным шумом, что с тяжёлыми шагами в дом войдёт отец, а следом - мама. Мокрая от морской воды, уставшая, но живая. Он представлял, как бросится к ней, как уткнётся лицом в её одежду, как снова услышит её голос, спокойный, ровный, будто ничего непоправимого не произошло. Драгон держался за это так долго, как только мог. И поэтому, когда Гарп наконец появился, всё сломалось в одно мгновение. Драгон услышал его раньше, чем увидел: шаги снаружи, резкий скрип двери. Шум, который прежде всегда означал конец ожидания. Он вскочил на ноги так быстро, что голова закружилась и сердце ударило с такой силой, что на миг стало трудно дышать. Мальчик двинулся вперёд, уже почти улыбаясь. Он был готов сорваться с места и броситься к двери… но затем увидел лицо отца и остановился. Гарп вошёл один, без неё. Драгон никогда раньше не видел его таким. Не сердитым, не раздражённым, не усталым после долгой дороги. Это было что-то тёмное, тяжёлое. Как будто всё, что обычно делало его огромным, шумным, живым - ушло, оставив только молчание и настолько глубокий гнев, что рядом с ним становилось холодно. На его лице не было надежды. Не было даже той грубой уверенности, с которой он обычно входил в любой дом, в любую драку, в любой разговор. Лишь только тень. И тогда Драгон понял. Ещё не разумом, а чем-то более хрупким - тем, что до этого упрямо продолжало ждать. Он понял, что мама не вернулась. Мир не исправился. Отец не смог. Эта мысль была слишком большой, чтобы уместиться в нём целиком, но она уже уже расколола что-то внутри и от этого стало так тихо, что он перестал слышать даже собственное дыхание. Гарп закрыл за собой дверь не сразу. Его рука задержалась на долю секунды, словно даже это простое движение требовало усилия. Потом он обернулся и посмотрел на сына. В его взгляде было столько всего, что семилетний мальчик не мог назвать. Ярость, боль, бессилие, вина. Всё и сразу, смешанное в невыносимо тяжёлое выражение, от которого хотелось отступить, спрятаться, исчезнуть. Но Драгон не отступил, он просто стоял. Застывший, с побелевшими пальцами и глазами, в которых ещё не успели высохнуть слёзы последних дней ожидания. - Папа… - выдохнул он. Собственный голос показался Драгону чужим. Гарп ничего не ответил и это было хуже всего. Если бы он закричал, ударил кулаком по стене, выругался, как обычно - это всё ещё было бы знакомым. Это всё ещё оставалось бы в пределах того мира, который Драгон знал. Но он молчал. Драгон сделал шаг вперёд, потом ещё один, словно его тело всё ещё не приняло того, что произошло. - А... мама?.. - спросил он тихо. Гарп закрыл глаза, всего на мгновение, но Драгону этого хватило. Потому что в этот короткий миг отец не выглядел сильным, всемогущим, тем, кто приходит и всё исправляет. Когда Гарп снова открыл глаза, в них не было ни мягкости, ни попытки скрыть правду. Только то же тяжёлое, чёрное выражение, от которого у Драгона внутри всё оборвалось. Драгон ждал, что отец скажет: «Я найду её». Или: «Я верну её». Хотя бы: «Она жива». Но тот ничего не сказал и именно это добило мальчика окончательно. Он всё ещё стоял посреди комнаты - маленький, потерянный, с окаменевшим от боли лицом, когда отец наконец заговорил. Голос Гарпа прозвучал глухо и ровно, без привычной громкости и от этого в нём было что-то тяжёлое, невыносимое. - Ты поедешь со мной в Маринфорд. Слова упали так резко и тяжело, что Драгон не сразу понял их смысл. Он только моргнул, будто не расслышал, а потом в нём что-то дёрнулось, сорвалось, вспыхнуло. - Нет… - выдохнул он. Это был почти беспомощный звук, слишком тихий для той бури, что уже поднималась у него внутри. Гарп не отвёл взгляда и тогда Драгон сорвался. - Нет! - закричал он уже в полный голос, резко шагнув назад, будто одно только расстояние могло его спасти. - Нет, я не поеду! Я не хочу! Я останусь здесь! Его голос дрожал и ломался, но от этого становился только сильнее, отчаяннее. Слёзы снова хлынули по щекам, Драгон зло вытирал их рукавом, сердито, с яростью, будто плакать сейчас для него было унизительно… будто он ненавидел саму свою слабость и ничего не мог с ней сделать. - Я хочу остаться дома! - выкрикнул он. - Я хочу быть здесь! Мама хотела не этого! - почти захлёбываясь, продолжал он. - Она хотела, чтобы я сам выбирал! Слышишь?! Сам! А не чтобы я шёл в Дозор только потому, что этого хочешь ты!!! Драгон уже не просто кричал, он словно бросал эти слова в отца, как бросают камни. Просто потому, что иначе никак не выдержать. - Я не хочу в Маринфорд! Не хочу! Не хочу быть дозорным! Не хочу жить там! Я хочу остаться здесь! Он тяжело дышал, сжимая кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. Лицо его покраснело, глаза горели и в эту минуту он был так похож на Гарпа, что от этого становилось страшно... Но сам Гарп не повысил голос. Он стоял неподвижно, прямо, слишком спокойно и от этого спокойствия в комнате делалось только холоднее. - Ты поедешь, - произнёс он ровно и жёстко, как нечто уже решённое. Тогда Драгон выкрикнул, почти срываясь на хрип: - Ненавижу!!! Тишина после этих слов обрушилась сразу, даже воздух будто замер. Гарп медленно повернул голову и его лицо не дрогнуло, лишь взгляд стал совсем тёмным - таким, от которого по спине шёл холод. Когда он заговорил, его голос был всё так же спокоен и от этого по-настоящему страшен. - Тогда слушай меня внимательно. Драгон замер, всё ещё дрожа и глядя на него с яростью и болью, но уже чувствуя, как эта ярость начинает смешиваться с чем-то другим, более глубоким и древним, похожим на животный страх. Гарп сделал лишь шаг вперёд, но этого оказалось достаточно. - Либо ты собираешь вещи и едешь со мной сам, - произнёс он тихо, - либо я сейчас разнесу этот дом в щепки. Драгон медленно побледнел, будто смысл слов проникал в него медленно, слой за слоем. А Гарп продолжил тем же голосом, не повышая его ни на полтона: - Я не оставлю здесь ни одной вещи. Ни одного угла. Ни одного воспоминания о ней. Эти слова били сильнее крика, сильнее, чем всё, что было до этого. Драгон на мгновение перестал дышать. Он резко обернулся, окинув взглядом комнату: стены, окно, стол, место у двери, где мама снимала обувь… низкую полку, на которой лежали её нити и ножницы, кувшин, к которому она тянулась по утрам, ткань на спинке стула, её чашку… Всё это вдруг стало слишком хрупким, уязвимым. Драгон медленно повернулся обратно. Слёзы всё ещё текли по его лицу, но теперь он не вытирал их. Он смотрел на отца широко раскрытыми глазами, в которых было не только отчаяние, но и тот мучительный ужас, который приходит, когда понимаешь: сейчас у тебя хотят отнять всё. - Ты… не сделаешь этого… — прошептал он. Гарп смотрел на него неподвижно. - Проверим? Драгон понял, с той леденящей ясностью, которая приходит слишком рано и никого не щадит. Отец не шутит. Он действительно сделает это. Разнесёт дом, уничтожит всё, к чему прикасалась мама; всё, что ещё хранило её дыхание, её тепло, её шаги, её присутствие. Тогда её не останется даже здесь. Мальчик стоял посреди комнаты, дрожа всем телом и чувствовал, как внутри него одна боль сталкивается с другой, как одна утрата давит на другую, как сама жизнь сжимает его в кулак и не даёт ни воздуха, ни выбора. Драгон опустил голову очень медленно, словно это движение было больше, чем он мог вынести. Плечи его дрогнули. И, не поднимая глаз, он выдохнул так тихо, что его едва можно было расслышать: - Не надо… Гарп ничего не ответил. А Драгон стоял, задыхаясь от слёз и понимал, что в эту ночь у него почти отняли дом.