Часть 8

“…Луффи, с её исчезновением между мной и отцом исчезло нечто гораздо большее, чем просто привычный уклад жизни. Исчезло то, что соединяло нас. То, что делало понимание между нами возможным даже тогда, когда мы говорили на разных языках. Мама всегда была словно живая нить, удерживающая нас друг возле друга. Она умела смягчить его резкость одним взглядом, умела остановить его гнев ещё до того, как он вырывался наружу, умела придать его словам иной смысл, не такой жёсткий и ранящий. Рядом с ней отец становился мягче, чем был на самом деле, спокойнее, чем позволял себе и, возможно, человечнее, чем сам хотел признавать. Когда её не стало, всё это исчезло вместе с ней. Отец начал часто взрываться... по пустякам или просто потому, что не знал, куда девать собственную ярость. Он не слушал доводов, не терпел возражений и всегда был уверен в своей правоте так, словно сама сила воли должна была заменить ему истину. В те годы мне казалось, что он совсем не пытался понять меня. Ему было проще приказать, чем выслушать, проще решить за нас обоих, чем допустить, что у меня может быть своя собственная воля. Тогда я видел в нём только человека, который увёз меня из дома, отнял у меня последнее, что ещё оставалось от мамы и потребовал подчинения в тот момент, когда во мне всё кричало от боли. Я узнал правду намного позже. Что он действительно пытался её вернуть. Он искал любую возможность. Искал с той яростью, на которую был способен только он. И, как я понимаю теперь, если бы ему дали хотя бы тень надежды, он дошёл бы даже до Святой Земли. Но надежды ему не оставили, сразу дав понять, что её нет. Сказали настолько ясно и окончательно, что даже он - человек, не привыкший принимать чужую волю, был вынужден остановиться. Я так хорошо помню его тёмное лицо в дверном проёме и ту страшную тишину, в которой рухнуло моё детство… Теперь же я думаю, что в тот день что-то сломалось и в нём тоже. Просто он, в отличие от меня, не умел показывать этого иначе. Если бы только он сказал хотя бы одно слово тогда… возможно, между нами осталось бы что-то большее… А так мы просто остались. Каждый со своим…”

***

Корабль подходил к Маринфорду на рассвете. Небо ещё только начинало светлеть и холодный свет медленно растекался по воде, делая её стальной - тяжёлой, плотной, почти неподвижной на вид. Драгон стоял рядом с отцом у борта и молчал. За всё время пути он говорил мало, а теперь слова и вовсе казались чем-то лишним. Ветер трепал его волосы, забирался под воротник, холодил ещё не привыкшую к морю кожу, но он почти не замечал этого. Взгляд его был устремлён вперёд - туда, где из утренней дымки постепенно поднимался город. Сначала он увидел лишь очертания. Чего-то огромного, светлого, ослепительного в первых лучах солнца. Потом стали различимы стены - высокие, гладкие, слишком правильные, чтобы быть просто крепостью. За ними поднимались другие строения: многоуровневые, тяжёлые, из белого камня и в этом цвете не было ничего тёплого. Этот оттенок не напоминал облака или известняковые склоны, согретые солнцем. Это был иной белый - холодный и строгий, словно специально созданный для того, чтобы подавлять всё живое вокруг. Чем ближе подходил корабль, тем сильнее Драгон чувствовал, как внутри него что-то медленно сжимается. Фууша осталась далеко позади, со своими невысокими домами, мягкими холмами, тёплым и солёным ветром, в котором всегда слышалось что-то живое и родное. Там всё было таким неровным, настоящим и подвижным: трава росла как хотела, дороги петляли, доски у причалов скрипели под ногами, а свет ложился на стены домов ласково и мягко, словно лично знал каждого из них. Здесь же всё казалось подчинённым иной воле. Камень, лестницы, башни, флаги - всё было выстроено так, чтобы внушать силу и порядок. И в этой силе не было места ни случайности, ни слабости. Корабль вошёл в гавань плавно, но Драгону от этого не становилось легче. Вокруг двигались другие суда - большие, крепкие, с одинаковыми белыми парусами. Люди на причале выглядели частью этого места так же, как его камень и железо: подтянутые, собранные, в форме, с лицами, на которых не задерживалось ничего лишнего. Даже их шаги казались одинаковыми, а голоса - резкими и короткими, лишенными даже намёка на мягкость. Драгон сошёл на берег вслед за отцом и остановился лишь на мгновение, но этого хватило, чтобы оглядеться. Маринфорд поднимался над ним огромной белой громадой. Лестницы уходили вверх широкими, почти торжественными пролётами, арки отбрасывали резкие тени, флаги хлопали на ветру высоко над головой и от этого шума почему-то становилось неуютно. Всё здесь было слишком большим. Как будто город был построен не для того, чтобы в нём жили, а для того, чтобы каждый, кто входит в него, сразу чувствовал свою ничтожность. Гарп шёл впереди, не оборачиваясь. Его широкая спина, когда-то привычная и надёжная, теперь казалась Драгону такой же частью этого места, как стены, корабли и флаги. Он двигался уверенно, как тот, кто знает каждый поворот, каждую лестницу, каждый закоулок в крепости. Он не замедлял своего шага и не спрашивал, успевает ли сын за ним. И Драгон шёл следом, стараясь не отставать, хотя каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего. Он смотрел по сторонам и чувствовал, как всё вокруг вызывает у него отторжение. Здесь не было запаха земли после дождя и деревянных стен, нагретых солнцем. Не было тихого треска верёвок, которые мама перебирала длинными вечерами и не было её голоса, который всегда делал любое место хоть немного домом. В Маринфорде был лишь камень, соль, металл и дисциплина. Даже море здесь пахло иначе - резче, холоднее, будто и оно подчинялось этим стенам. Драгон поднял голову и увидел, как высоко над гаванью, на одном из верхних уровней, развевается белое полотнище с чёрным знаком. Тем самым, с пятью кругами, соединёнными линиями. Он почувствовал, как в груди поднимается что-то тяжёлое и острое, и резко отвёл взгляд. В тот миг Маринфорд окончательно перестал быть для него просто городом. Он стал местом, куда его привезли против воли. Местом, где служил отец. Местом, связанным с теми, кто увёз его мать. И от этого белые стены уже не казались просто чужими - они казались враждебными. Гарп, наконец, остановился и чуть повернул голову. - Не отставай, - бросил он коротко. Драгон молча кивнул. Голос отца прозвучал обычно - ровно, жёстко, без лишних интонаций, но именно это ранило сильнее всего… словно ничего не произошло. Как будто можно было просто сойти с корабля, войти в этот белый город и жить дальше. Драгон сжал пальцы так сильно, что ногти впились в ладони и продолжил идти за ним. Он ещё не знал, сколько лет проведёт здесь. Кем станет. Не знал даже, сумеет ли однажды перестать чувствовать себя чужим среди этого белого камня. Но уже тогда, шагая по холодным плитам Маринфорда вслед за отцом, он понял лишь одно: этот город никогда не станет для него домом. Они поднялись по широким ступеням, пересекли внутренний двор, где среди белого камня и строгих линий всё казалось лишённым жизни и в конце концов остановились у длинного здания с узкими окнами. - Жди здесь, - коротко сказал Гарп, толкнув дверь. Внутри было прохладно, пахло бумагой, чернилами и чем-то ещё… кажется, старым деревом и сыростью. За столом у окна сидел пожилой мужчина в форме. Его плечи были узкими, спина - прямой, а взгляд из-под нависших бровей показался Драгону усталым ещё до того, как тот поднял голову. Гарп перекинулся с ним несколькими короткими фразами, которые мальчик почти не услышал, а затем, не задержавшись ни на мгновение дольше необходимого, развернулся к двери. - Оформят, - бросил он сыну. И ушёл. Драгон же остался стоять посреди комнаты один. Пожилой мужчина неторопливо разложил перед собой бумаги, обмакнул перо в чернила и только после этого поднял на него взгляд. - Имя, - произнёс он. - Монки Д. Драгон, - мальчик ответил четко и прямо. Перо замерло в пальцах старика и он смерил его очень долгим взглядом. Пристальным, словно перед ним внезапно оказался кто-то, кого он не ожидал увидеть так скоро. Но в конце концов он, ничего не сказав, опустил взгляд и продолжил писать. Скрип пера по бумаге нарушал тишину комнаты, а Драгон стоял неподвижно, следя за тем, как строчка за строчкой на листы ложатся записи, которые определят его новую жизнь. Когда всё было закончено, мужчина собрал бумаги в аккуратную стопку, добавил к ним несколько плотных карточек-пропусков и протянул их мальчику. Драгон принял их, опустил взгляд и почти сразу же нахмурился. - Здесь написано просто «Драгон». Старик откинулся на спинку стула и посмотрел на него уже иначе - устало, но без жестокости. - Так будет лучше. - Для кого? Мужчина чуть помедлил, потом ответил ровно, будто говорил о чём-то давно известном и потому не требующем ни смягчения, ни пояснений: - У тебя и без того будет достаточно проблем. Драгон недоуменно нахмурился. - Почему? Старик выдержал его взгляд и затем произнёс: - Потому что твоего отца здесь не особо жалуют. Тишина после этих слов стала плотнее. Драгон ничего не ответил, только крепче сжал бумаги в руках. Где-то за окнами раздавались шаги, голоса, команды и весь этот новый мир жил своей ровной, чужой жизнью, в которую его уже вписали, пусть и под неполным именем. Он опустил взгляд ещё раз - на ровные буквы, на пустое место там, где должно быть записано больше. И впервые отчётливо почувствовал, что вместе с домом и матерью у него отняли не только прежнюю жизнь. Но и часть самого себя.

***

“...Луффи, попробуй представить это… Мальчик, который ещё совсем недавно жил, окружённый тёплой материнской любовью, с её спокойным голосом, её руками, умевшими сделать любой день тише и светлее… вдруг оказался в месте, где не было ничего, кроме холода, камня и приказов. Для меня это было именно так - абсолютный ледяной ад. Не по причине вечной зимы, а потому, что в том месте не было ничего того, что могло бы меня согреть. В кадетском корпусе жизнь была устроена по жёстким правилам, расписаниям и графикам, где каждый час уже был заранее кем-то решён за тебя. Где подъём, еда, учёба, строевая подготовка, тренировки, отбой - всё подчинялось одному и тому же безжалостному порядку и от тебя требовалось только одно: полностью ему подчиняться. Там не спрашивали, как ты себя чувствуешь, о чём думаешь, по кому скучаешь. Там вообще не было места вопросам. Была строевая подготовка в любую погоду и не имело никакого значения, что творилось с небом над головой: ливень ли хлестал по лицу, снег ли въедался под воротник или солнце стояло так высоко и жгло так беспощадно, что казалось, ещё немного и раскалённый воздух начнёт живьём сдирать кожу с плеч. Надо было стоять, идти и выдерживать. Были тренировки с оружием, после которых руки дрожали так сильно, что пальцы не сразу могли разжаться. И всё тело ныло, горело от ударов, синяков и той усталости, которая уже таковой не ощущается, превращаясь в тупую, ровную боль, разлитую под кожей. Там очень быстро учишься молчать. Не показывать, если тебе тяжело. Подниматься раньше, чем тебе прикажут встать. Обучение там тоже было, но сухое, общее. Такое, чтобы солдат мог разобрать приказ, написать рапорт, не перепутать цифры и прочесть то, что ему велят прочесть. Не больше. Больше знать ему не полагалось, это считалось лишним. Иногда мне казалось, что там боятся не глупости, а мысли. И, пожалуй, это ощущение не было ошибочным. Я скучал по книгам. Сильнее, чем мог тогда признаться даже себе. Скучал по страницам, в которых было дыхание другого мира, по историям, в которых человек мог искать смысл, а не только выполнять приказ. По знанию, которое не ограничивалось тем, сколько шагов нужно сделать по команде и как крепче сжать оружие в ладони. Скучал по тому времени, когда чтение не было привилегией украденных минут, а частью моей жизни. В Маринфорде мне очень быстро дали понять, что прошлое осталось позади. Но именно там я впервые по-настоящему понял, как много у меня отняли…”