I

Окропи меня иссопом, и буду чист. Омой меня, и буду белее снега

(Псалом 50:9)

Лёша спрыгнул с подножки автобуса Елец-Задонск первым, едва не сбив женщину с ведрами абрикосов. — Простите, мадам, парковка не по фен-шую! — бросил он, даже не обернувшись, и тут же поморщился от ударившего в лицо плотного, липкого воздуха. — Кира, выходи. Мы в чистилище. Тут время не просто остановилось, оно и не шло. Кира вышла медленно, прижимая к себе рюкзак, словно щит. Она зажмурилась от слишком яркого, «не питерского» солнца. После бесконечных серых коридоров Петербургского университета и шума поезда по маршруту Санкт-Петербург-Елец, Задонск оглушил её тишиной и запахом горячего асфальта. — Здесь пахнет детством, Лёш, — тихо сказала она, глядя на золотые купола монастыря в мареве. — И пыльцой. — Здесь пахнет скукой и дешёвым пивом, — отрезал брат, выуживая из кармана солнечные очки. — Ладно, пошли сдаваться предкам. Надеюсь, мать не заставит меня окучиваться на даче. *** Июльский асфальт местной дороги дрожал в мареве, плавясь под полуденным солнцем. Старая «Лада» Паши, надсадно урча, неслась на север, прорезая плотный, пахнущий липой и бензином воздух Липецкой области. Лёша, развалившись на переднем сиденье, выставил руку в открытое окно, ловя ладонью упругий поток ветра. На нём была ярко-синяя тренировочная майка, подчеркивающая широкие плечи, и свободные спортивные штаны — форма, которая давно стала для него второй кожей. Учёба в Питере на факультете физкультуры только укрепила его привычку к комфорту: зачем усложнять жизнь джинсами, когда в трико удобнее запрыгивать в кузов или перемахивать через забор? — Паш, поддай газку, а? — Лёша обернулся, блеснув ярко-голубыми глазами. — Мясо в багажнике скоро само зажарится, не доезжая до углей. Паша, бывший одноклассник Лёши и коренастый, крепко сбитый парень с коротким ёжиком волос, лишь добродушно хмыкнул, не отрывая взгляда от дороги. Он не был красавцем в привычном смысле — лицо простоватое, широкое, — но в каждом его движении чувствовалась та надёжность, за которую его и ценили со школьных времён. Свой человек. Как только Паша узнал, что его одноклассники, Лёша и Кира, сдав летнюю сессию в Санкт-Петербурге, добрались до родных пенатов, он тут же предложил в ближайшие выходные поехать куда-нибудь за город и устроить импровизированную "встречу одноклассников", пригласив, правда, кроме них только свою девушку — Вику из их же класса — с которой они встречались с восьмого класса. — Не гони, Лёх. Машина не казённая, — отозвалась с заднего сиденья Вика. Она сидела позади водительского места и обмахивалась журналом. Русая коса была перекинута через плечо, а открытое, типично русское лицо светилось спокойствием. Они с Пашей смотрелись удивительно гармонично — оба невысокие, крепкие, словно вытесанные из одного куска дерева. Рядом с Викой, у самого окна, замерла Кира. Она была точным отражением брата — та же высокая статная фигура, те же тёмные, почти чёрные волосы и пронзительные голубые глаза, — но в ней не было его буйной энергии. Одетый на ней чёрный лёгкий серый комбинезон казался слишком элегантным для лесного похода, но Киру это мало волновало. Она смотрела на проплывающие мимо холмы и маковки церквей, погружённая в свои мысли. После шумного Петербурга тишина задонских окрестностей казалась ей почти осязаемой. — Приехали, — объявил Паша, сворачивая с трассы. Машина зашуршала шинами по гравию и остановилась на пыльной площадке неподалёку от стен Преображенского женского монастыря. Белые стены обители отражали солнечный свет так ярко, что резало глаза. Отсюда уже тянуло прохладой Дона и густым, терпким ароматом хвои. — Выгружаемся! — скомандовал Алексей, первым выпрыгивая из машины. Он тут же потянулся, хрустнув суставами. — Кира, проснись, мы в раю. Кира вышла из машины, поправляя лямку комбинезона. Воздух здесь был совсем другим — влажным, тяжёлым от запаха речной тины и вековых сосен. Разбор вещей превратился в маленькое соревнование. Паша, как хозяин положения, выуживал из багажника тяжёлые палатки и складной мангал, а Алексей подхватил сразу два огромных рюкзака. — Вик, ты бери пакет с овощами, а ты, сестрёнка, — Лёша подмигнул Кире, — неси свою меланхолию и вот этот лёгкий тент. — Обойдусь без советов физруков, — негромко, но твёрдо ответила Кира, закидывая на плечо свой рюкзак. Они двинулись вглубь Монастырского леса. Паша шёл впереди, уверенно выбирая тропу, Вика семенила рядом, что-то весело обсуждая с ним вполголоса. За ними размашистым шагом шёл Лёша, то и дело задевая плечом ветки берёз, а замыкала шествие Кира. Под ногами хрустели сухие ветки и прошлогодняя хвоя. Городские звуки — гул моторов, крики случайных прохожих у монастыря — быстро затихли, сменившись стрекотом кузнечиков и далёким, едва уловимым плеском Дона. Лес принимал их, обдавая тенью и обещая тот самый долгий, ленивый вечер, ради которого они и проделали этот путь. Солнечные пятна дрожали на ковре из сосновых иголок, когда компания вышла на просторную поляну. Дон был где-то совсем рядом — его присутствие выдавала особая влажная свежесть, пробивавшаяся сквозь жаркий смолистый дух сосен. Разбивка лагеря сразу обнажила разность их миров. Паша и Вика работали как идеально отлаженный механизм. Для них это не было «отдыхом на природе» в кавычках — это была сама жизнь, понятная и привычная. Паша, крякнув, вбивал колышки короткими точными ударами, а Вика ловко расправляла полог, без лишних слов подхватывая край ткани именно тогда, когда это было нужно. Они переговаривались короткими фразами, понятными только им: «Тут подтяни», «Сюда давай», — и в этой простоте чувствовалась огромная, спокойная сила. У двойняшек всё было иначе. Алексей, обуреваемый энергией, метался вокруг палатки, пытаясь сделать всё и сразу. Он гремел алюминиевыми дугами, ругался на запутавшиеся растяжки и то и дело призывал сестру «включиться в процесс». — Кира, ну придержи ты эту сторону! Ну ёклмн! — ворчал он, утирая пот со лба. Кира же выполняла свою часть работы с какой-то отстранённой тщательностью. Она медленно расправляла складки спальников и замирала каждый раз, когда над поляной пролетала яркая бабочка. Её движения были изящными, но в этом лесу — неприкаянными. Она была здесь гостьей, в то время как Паша с Викой были полноправными хозяевами. Когда лагерь был готов, девушки подхватили пустые мешки и отправились вглубь Монастырского леса за хворостом. Лес здесь был живым, дышащим полотном. Могучие, медные стволы вековых сосен подпирали небо, их кроны шумели где-то недосягаемо высоко, напоминая рокот далёкого моря. Между ними, словно врываясь в строгий строй, теснились белоствольные берёзы — их ветви, покрытые сочной июньской зеленью, нежно трепетали от малейшего вздоха ветра. В низинах густо разросся лещиновое подлесье, а кое-где гордо высились редкие дубы, чья резная листва казалась вылитой из тёмного воска. Воздух был настоян на хвое, землянике и прелой листве, а сквозь кроны пробивались золотые столбы света, в которых плясала невидимая пыльца. — Ох, хорошо-то как, — Вика нагнулась за сухой сосновой веткой, ловко переломив её о колено. — Я хоть за неделю впервые выдохнула. А то всё «посмотрите направо, посмотрите налево». — Тяжело сейчас в Задонске? Много туристов? — спросила Кира, аккуратно поднимая тонкие веточки, стараясь не испачкать серый комбинезон. — Ой, Кира, не спрашивай! — Вика вытерла лоб тыльной стороной ладони. — Паломников — тьма. Группы по сорок человек, и каждому расскажи про Тихона, про храмы... К вечеру язык на плечо. Зато работа денежная, на второй курс себе сама наскребла. А ты как? Сто лет не виделись-то. Кира едва заметно улыбнулась, глядя, как солнечный луч играет на коре берёзы. — Я-то нормально. Продолжаю учиться на филфаке. Лёша смеётся, говорит — я «не от мира сего». А я просто не умею так... — она замялась, подбирая слово, — так громко жить, как он. Пока только учусь просто быть. Без работы, без целей... — Ну, учёба — это тоже труд, — рассудительно заметила Вика, закидывая охапку хвороста в мешок. — Ты ж на филолога учишься, это ж надо столько знать! Вика осмотрелась по лесу и продолжила: — Пошли дальше, там, под соснами, валежника должно быть побольше. Нам на два дня надо запастись, чтоб ночью костёр не гас. Они углубились в чащу, и их голоса — один звонкий и уверенный, другой тихий и задумчивый — постепенно растворились в вековом шёпоте Монастырского леса. Затем вышли на небольшую плешину, где старая поваленная сосна, облезшая и седая от времени, служила идеальной скамьёй. Свалив охапки хвороста в общий мешок, девушки синхронно выдохнули. Вика привычным движением похлопала по карману шорт, выудила пачку и протянула Кире. Над лесом поплыл тонкий сизый дымок, смешиваясь с ароматом хвои. В этой лесной паузе, вдали от парней, наступил тот самый момент женской откровенности, который случается только в походах. — Твой-то братец всё по старинке? — Вика кивнула в сторону лагеря, где доносилось бодрое уханье Алексея, вколачивающего топором колышки. — Всё так же девчонок в штабеля укладывает? Кира горько усмехнулась, глядя, как тлеет огонёк сигареты. — Лёша? Лёша в своём репертуаре. Он же физрук: «на первый-второй рассчитайсь». Для него любовь — это кросс на короткую дистанцию, видимо. Пробежал, выдохнул, забыл. Я иногда ему завидую. У него сердце как мышца — только качается, но никогда не болит. Вика хмыкнула, пуская дым колечком. — Ну, Лёха — парень видный, яркий. Таким проще. А ты чего такая пришибленная всё лето? Неужто в Питере своём никого не присмотрела? Филологи ж — народ романтичный, стихи там, прогулки под луной... Кира замолчала, и эта пауза стала слишком тяжёлой для беззаботного летнего дня. Она ковырнула носком кроссовка мох, обнажая сырую чёрную землю. — В том-то и беда, Вик, что присмотрела. Только там не прогулки, а... — она запнулась, подбирая слово. — Глухое петербургское болото. Знаешь, когда любишь человека так, что букв не хватает, а он тебя использует как удобный фон? Или как черновик, который можно скомкать и выбросить, когда надоест. Есть у меня один... У нас с ним какая-то недолюбовь. Вика сочувственно вздохнула, подсаживаясь ближе. Её простая, земная натура плохо мирилась с такими сложностями, но женское чутьё работало безотказно. — Не ценит, значит? — коротко резюмировала она. — Он то ценит, — Кира подняла на подругу свои огромные голубые глаза, в которых сейчас плескалась совсем не летняя стужа. — То нет. Качели, в общем. Но вроде как... будет меня ждать в сентябре. И ещё Лёшка со своим вечным «да забей, найди другого». — Брату тебя не понять, это точно, — Вика решительно раздавила окурок о кору сосны. — У него-то всё просто: баба с возу — кобыле легче. Ладно, Кир, не кисни. Давай, добираем хворост и назад, а то эти мужики там без нас всё сырым съедят. Кира кивнула, делая последнюю затяжку. Она поднялась, оправляя серый комбинезон, который в глубоких тенях леса делал её похожей на печальную тень. Разговор не принёс облегчения, но здесь, среди вековых сосен, её личная драма казалась чуть менее масштабной, чем в душном Петербурге. — Пошли, — тихо сказала она. — А то Лёша точно решит, что нас леший унёс, и начнёт спасательную операцию с песнями. Девушки подхватили мешки и двинулись обратно, оставляя за собой лишь тонкий запах табака, быстро растворяющийся в чистом воздухе Монастырского леса. *** Сумерки опустились на Монастырский лес внезапно, как тяжёлый синий занавес. Воздух сделался густым и прохладным, а запахи хвои и речной воды обострились до предела. Костёр, разведённый Пашей по всем правилам — с «колодцем» из толстых поленьев, — весело трещал, бросая пляшущие рыжие блики на лица ребят. Шашлык был съеден, на дне пластиковых стаканчиков плескались остатки дешёвого, но терпкого коньяка, купленного на выезде из Задонска. Алексей, раскрасневшийся от огня и алкоголя, сидел на поваленном дереве, широко расставив ноги. Его спортивная майка слегка задралась, обнажая рельефный пресс. Он чувствовал себя героем дня, хозяином этой поляны, и язык его окончательно развязался. — Да я тебе говорю, Паш! — Лёха махнул стаканом, едва не расплескав содержимое. — Питер — это город возможностей, понимаешь? Там ритм другой. Вот у меня в апреле случай был... Две девчонки, обе с истфака. Одна — блондинка, такая, знаешь, «тургеневская», а вторая — огонь, рыжая, дерзкая. И ведь что самое смешное: они подруги! Паша, методично помешивающий угли длинной палкой, даже не поднял головы. Вика, привалившаяся к его плечу, поморщилась и поплотнее закуталась в кофту. Кира сидела чуть поодаль, в самой тени, и в её глазах, отражавших пламя, читалась глухая смесь стыда и скуки. — Короче, я им обоим назначил в «Этажах», но в разное время, — продолжал Лёша, самодовольно хохотнув. — Одной в пять, другой в семь. Думал, проскочу. И что ты думаешь? Первая задерживается, вторая приходит раньше... Я стою между ними, как между двумя огнями, и понимаешь, Паш, в этом же самый кайф! Адреналин! В итоге обеих развёл, с обеими потом... ну, ты понял. Главное — техника и никакой совести! Лёха выжидающе посмотрел на друга, рассчитывая на одобрительный смешок или хотя бы «ну ты даёшь!». Но Паша медленно отложил палку, выпрямился и посмотрел Алексею прямо в глаза. Его лицо, обычно добродушное и простое, сейчас казалось высеченным из камня. — Не, дружище, — негромко, но весомо прервал он. — У нас тут так не принято. Лёха осёкся, его улыбка на мгновение застыла. — В смысле «не принято»? Паш, ты чего, в святые записался? Мы ж свои люди, чё ты... — Свои, — кивнул Паша, и в его голосе прорезалась та самая задонская прямота, которая не терпит столичных выкрутасов. — Только «свои» у нас — это те, кто за слова отвечает. А то, что ты несёшь... это не крутость, Лёх. Это гниль какая-то. Ты их за людей-то считал или так, за тренажёры для самолюбия? У нас в Задонске за такие фокусы можно и в морду получить, причём от своих же. — Ой, да ладно тебе, моралист! — Лёша попытался вернуть беседе шутливый тон, но голос предательски дрогнул. — Это же просто жизнь, игра. Девчонки сами не против были... — Противно слушать, — вдруг раздался из темноты голос Киры. Она вышла к свету, и её лицо в неверном блеске углей казалось маской греческой трагедии. — Тебе всегда мало, Лёш. Тебе нужно, чтобы все вокруг горели, пока ты греешься. Ты даже здесь, в лесу, не можешь просто помолчать. Тебе нужно вывалить это всё на Пашу, чтобы он тебя похвалил? Чтобы подтвердил, какой ты «альфа»? — Кир, завали, а? — огрызнулся брат, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Сидишь там, страдаешь по своему придурку питерскому, вот и страдай молча. — А я и страдаю, — в упор посмотрела на него сестра. — Зато я знаю цену чувствам. А ты... ты просто коллекционер пустых фантиков. На поляне повисла тяжёлая, звенящая тишина. Было слышно только, как где-то в вышине шумят сосны и как ухает сова в глубине Монастырского леса. Вика погладила Пашу по руке, словно успокаивая его, а сам Паша снова взялся за палку, молча вороша угли. Разговор, который должен был стать весёлым хвастовством, превратился в трещину, разделившую их на «местных» и «заблудившихся». Костёр стрелял искрами, словно пытаясь разрядить повисшее напряжение. Лёха, задетый за живое прямотой Паши, нервно крутил в пальцах пустой пластиковый стаканчик. Его задор улетучился, сменившись колючей обидой. — Да ладно, Паш, чё ты сразу «гниль»... — буркнул он, глядя в огонь. — Я же не со зла. Просто движ, молодость. Ты тут в своём Задонске закиснешь скоро с таким подходом. Мир больше, чем одна область, понимаешь? — Мир-то больше, — спокойно отозвалась Вика, пытаясь смягчить углы. Она вытащила из пакета пачку маршмэллоу, которую купила специально «для атмосферы». — Но люди везде одинаковые, Лёш. Всем хочется, чтоб их не за «тренажёры» держали. Давайте лучше о другом? Паш, расскажи, как мы в прошлом году на Дону сома на тридцать кило вытащили? Помнишь, как он лодку чуть не перевернул? — Помню, — хмыкнул Паша, благодарно глянув на девушку. — Усатый был, как почтальон Печкин. Полчаса с ним воевали... — Ага, сомы, лодки... — перебила Кира, не желая отпускать свою горечь. Она обхватила колени руками, превратившись в чёрный острый силуэт. — У Лёши тоже «рыбалка», только на истфаке. Ты хоть имена-то их помнишь, «спортсмен»? Или они у тебя в телефоне как «Блондинка 28» и «Рыжая 7» записаны? — Кира, завязывай, — Лёха зловеще сощурился. — Ты на себя посмотри. Сидишь, киснешь по своему философу недоделанному, который на тебя смотрит как на предмет мебели. Это, по-твоему, лучше? Быть тряпкой, об которую ноги вытирают, зато «по любви»? — Я хотя бы чувствую, что я живая! — вскинулась Кира, и в её голосе дрогнула слеза. — А ты... ты просто бежишь от пустоты внутри. Тебе страшно остановиться и понять, что кроме твоих мышц и дурацких баек там ничего нет. — Так, народ, брейк! — Паша с силой воткнул палку в землю, отчего сноп искр взметнулся к самым кронам сосен. — Мы сюда приехали отдыхать или друг другу в души плевать? Лёха, хорош задираться. Кира, оставь его, пускай сам со своими девчонками разбирается. Вик, давай гитару, что ли... Она ж в багажнике осталась? — Нет, Паш, я её в палатку занесла, чтоб не отсырела, — быстро подхватила Вика, поднимаясь. — Сейчас принесу. Кир, пойдём со мной, поможешь фонариком посветить, а то я там в вещах запутаюсь. Вика выразительно посмотрела на Киру, буквально вытягивая её из круга света. Она понимала: если сейчас не развести близнецов по разным углам, вечер закончится грандиозным скандалом. Двойняшки обменялись тяжёлыми взглядами. Лёха демонстративно отвернулся, выуживая из кармана телефон, хотя связи в Монастырском лесу почти не было. Кира тяжело вздохнула и, помедлив, поднялась вслед за Викой. — Иди-иди, — бросил Лёша ей в спину. — Поплачься в жилетку. Может, полегчает. Кира ничего не ответила, лишь презрительно посмотрев на брата. В лесу снова воцарилась относительная тишина, нарушаемая только далёким плеском Дона и сердитым клацаньем Лёхи по экрану смартфона. Конфликт не был исчерпан — он просто затаился, как зверь в ночной чаще.