II

Костёр догорел, превратившись в груду седых углей, под которыми изредка вспыхивали алые зрачки жара. Ночной лес обступил поляну плотным кольцом, гася последние отзвуки пьяных споров. Когда пришло время расходиться, Кира, сославшись на то, что Лёша слишком громко храпит после коньяка, предложила поменяться: — Давайте девочки в одной палатке, мальчики в другой. Так спокойнее будет. Лёша только хмыкнул, заваливаясь на спальник прямо в кроссовках, а Паша, почуяв неладное в голосе подруги, спорить не стал. В палатке было душно. Вика уснула мгновенно — её ровное, глубокое дыхание успокаивало, но Кире, проспавшей часа четыре и проснувшейся от треска ветки над палаткой, казалось, что стенки брезентового домика медленно сжимаются. Перед глазами всё ещё стояло лицо брата, искажённое самодовольной усмешкой, и те самые «рыжие и блондинки», о которых он так легко сорил словами. В груди ворочался тяжёлый холодный ком. Кира раскрыла свою рюкзак, выудила оттуда блокнот и на одной из страниц блокнота, под заданием прочитать книгу польского писателя для одной из пар, что-то нервно записала, подсвечивая фонариком. Затем она осмотрелась по сторонам, убрала записи в рюкзак, и почему-то встала. Кира осторожно, стараясь не задеть замок на входе, выскользнула наружу. Предрассветный воздух Монастырского леса ударил в лицо ледяной свежестью. Она накинула куртку, дрожащими пальцами выудила из кармана последнюю сигарету и чиркнула зажигалкой. Огонёк на мгновение выхватил из тьмы её бледное лицо, серый комбинезон и запутавшиеся тёмные волосы. Она не хотела думать. Не хотела вспоминать Питер, равнодушные глаза того, кто её сломал, и шумную пустоту Лёши. Ноги сами повели её прочь от лагеря. Кира шла прямо, не выбирая тропы, вглубь леса, туда, где сосны стояли так густо, что звёздное небо исчезало вовсе. Хруст веток под ногами казался оглушительным, но она продолжала идти, ведомая каким-то странным, лихорадочным желанием раствориться в этой чёрной тишине. Утро в лесу началось с переклички птиц и пронзительного холода, который всегда стелется от Дона перед рассветом. Первым из «мужской» палатки выбрался Паша. Он по-стариковски покряхтел, расправляя затекшую спину, и принялся раздувать вчерашние угли. Вскоре на свет Божий вынырнула Вика, заспанная, с растрёпанной русой косой, в обычной футболке. — Доброе утро, хозяин, — пробормотала она, подсаживаясь к едва задымившему костру. — Утро добрым не бывает, — отозвался Лёша, выползая следом. Он выглядел помятым: синие глаза помутнели, на щеке отпечатался след от шва спальника. Лёха сел на бревно, обхватив голову руками, и страдальчески зажмурился от яркого солнечного света, пробивавшегося сквозь верхушки деревьев. — Кира ещё дрыхнет? — спросил он, не открывая глаз. Вика обернулась на свою палатку. Полог был откинут, спальник Киры лежал пустым и аккуратно свернутым. — Её нет, — удивлённо сказала Вика. — Наверное, пошла за хворостом или к реке спустилась умыться. Она же у нас ранняя птичка, не то что некоторые «спортсмены». — Пошла, значит, — буркнул Лёша, всё ещё злясь на вчерашнее. — Опять будет бродить с трагическим видом, стишки в уме сочинять. Дайте воды, помереть охота. Паша молча подал ему пятилитровую баклажку. Он посмотрел в сторону леса, куда уходила едва заметная примятая трава. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы туман над Доном начал рассеиваться, но в глубине чащи всё ещё царил сумрак. — Долго её нет, — заметил Паша, прислушиваясь к лесу. — Мы уже минут двадцать как встали. — Да найдётся, куда она из леса денется? — отмахнулся Лёша, делая жадный глоток воды. — Задонск — не тайга. Сейчас прибежит, начнёт рассказывать, какой красивый рассвет она увидела. Но лес молчал. Ни хруста веток, ни шагов, ни привычного тихого голоса Киры не доносилось из-за сосен. Только Дон всё так же равнодушно шумел где-то внизу, за обрывом. Вика нахмурилась, глядя на пустой спальник Киры. Внутри шевельнулось нехорошее предчувствие — то самое женское чутьё, которое в лесу обостряется до предела. Она быстро нырнула в палатку, выудила из своего рюкзака телефон и набрала номер подруги. Тишину утреннего леса прорезала бодрая, до боли знакомая мелодия — какая-то современная питерская инди-группа, которую Кира слушала в наушниках. Звук шёл прямо из-под свернутого спальника в палатке. — Оставила, — констатировала Вика, выходя к парням с мобильником Киры в руке. — Телефон здесь. Она в одном комбинезоне ушла, что ли? Утром же роса, холод собачий. Лёша, который только что жадно пил воду, замер, вытирая губы тыльной стороной ладони. Его голубые глаза на мгновение сузились. — Да ладно тебе, Вик, не нагнетай. Может, отошла по нужде и забыла. Или к Дону спустилась, там красиво сейчас, туман… Она же у нас «эстетка». — Полчаса её нет, Лёх, — подал голос Паша, поднимаясь на ноги. — В лесу полчаса — это много. И обувь… Посмотри, её кроссовки у входа стоят? Вика заглянула внутрь. — Нет, кроссовок нет. Ушла в них. Но без телефона в наше время даже в туалет не ходят. — Слушайте, ну вы чего? — Лёша нервно рассмеялся, поправляя свои спортивные штаны. — Это же Кира. Она вчера была сама не своя. Помните, как она на меня накинулась? Наверное, решила «побыть с природой», побродить в одиночестве, пострадать по своему Питеру. Сейчас выйдет из-за ближайшей сосны и скажет, что мы приземлённые сухари. — Лёх, — Паша подошёл к другу и положил тяжелую руку ему на плечо. — Ты её брат. Ты её лучше всех знаешь. Она могла сорваться и пойти куда глаза глядят? Лёша замолчал. Его хамоватость медленно сползала, как старая краска, обнажая растерянность. Он вспомнил, какой Кира была ночью — бледной, с застывшим взглядом. Вспомнил, как она дрожала, когда они препирались у костра. — Она… она иногда бывает не в себе, когда накроет. Но чтобы вот так, в лес… то есть без телефона… — он запнулся. — Блин, Паш, а если она к обрыву пошла? Там же берег крутой, песок осыпается после дождей. — Вот и я о том же, — отрезал Паша. — Хватит языками чесать. Вик, оставайся у лагеря, вдруг она с другой стороны выйдет. А мы с Лёхой пойдём. — Нет, Паш, я одна тут не останусь, вдруг медведь придёт, — Вика решительно затянула шнурки на своих кроссовках. — Пойдём все вместе. Разделимся по двое, но чтоб в пределах видимости. Лёша вдруг сорвался с места, подбежал к краю поляны и закричал так громко, что стая птиц с шумом сорвалась с верхушек сосен: — Кира! Ки-ра-а! Лес ответил ему многократным эхом, которое постепенно затихло где-то в стороне монастыря. Тишина, воцарившаяся после крика, показалась ещё более зловещей. — Всё, пошли, — Паша быстро затушил костёр, засыпав его песком. — Разделимся. Лёха, ты дуй направо, к высокому берегу, ты там её скорее увидишь. Вика, ты левее бери, в сторону купелей и старых троп. А я прямо пойду, к Дону спущусь, посмотрю у кромки воды. Если кто найдёт или увидит что — кричите во всю глотку! Ребята разошлись в разные стороны, и тишина лагеря мгновенно поглотила их шаги. Лёша бежал вглубь леса, его длинные ноги легко перепрыгивали через поваленные стволы и спутанные корни старых елей. Ветки больно хлестали по лицу, цеплялись за спортивную майку, но он даже не морщился. В его сердце, всегда защищённом наглостью и спортивным азартом, теперь закрался ледяной страх. Этот страх не имела силы разогнать никакая физическая выучка. — Кира! — орал он, срывая голос, и останавливался на секунду, чтобы прислушаться. — Кира, ну хватит, выходи! Это не смешно! Он впервые по-настоящему испугался за сестру, осознав, что его вчерашние слова о «пустых фантиках» и «тряпке» могли стать той самой последней каплей. Здесь, среди равнодушных сосен, его удачливость бабника и питерский лоск казались жалкими и бесполезными. Слева, где-то за густым малинником, слышался голос Вики, зовущей подругу, а из оврага доносился глухой бас Паши. Лес казался бесконечным, а утренние тени — слишком длинными, похожими на тонкие пальцы, которые прячут его сестру в самой чаще. Лёша сжал кулаки и бросился вперёд, к обрыву, молясь только об одном: чтобы не увидеть на песке у воды знакомый чёрный силуэт. Лёша побежал дальше, но минут через десять резко остановился, тяжело дыша. Лес, который ещё десять минут назад казался понятным и «своим», вдруг ощетинился, стал чужим и однообразным. Куда бы он ни поворачивал голову, везде высились одни и те же медно-красные стволы сосен, перемежающиеся тонкими, похожими на призраков берёзами. — Кира-а! — снова закричал он, но голос вяз в густой хвое, не давая эха. Ему показалось, что лес просто впитывает его крик, как губка. Лёша тряхнул головой, пытаясь сбросить нарастающую панику. «Так, спокойно, физрук, — приказал он себе, — вспомни пары по БЖД. Ориентирование на местности». Он задрал голову, ища солнце, чтобы понять, где юг, но небо, ещё утром ясное, теперь затянуло ровной, белесой пеленой облаков. Свет стал рассеянным, не отбрасывающим теней. Он подбежал к ближайшей мощной сосне. «Мох растёт с северной стороны», — всплыло в памяти школьное правило. Но, оббежав дерево, Лёша едва не выругался: серо-зелёный лишайник и мягкий мох облепили ствол ровным кольцом со всех сторон. В низине у Дона, где влажность зашкаливала, старые учебники нагло врали. — Чёрт, чёрт, чёрт… — зашептал он, чувствуя, как по спине между лопаток катится ледяная капля пота. Он попробовал идти назад, надеясь найти свои же примятые следы, но хвоя и сухой мох пружинили, скрывая любые отпечатки кроссовок. Алексей сделал ещё несколько десятков шагов, перемахнул через трухлявое бревно и замер. Ему почудилось, что он уже видел это поваленное дерево пять минут назад. Или нет? — Паша-а! Вика-а! — заорал он, уже не заботясь о том, как жалко звучит его голос. — Кира! Тишина. Только где-то высоко в кронах зашумел ветер, предвещая перемену погоды. Лёша стоял посреди чащи, высокий, крепкий, в своей модной синей майке, которая теперь казалась нелепым ярким пятном на фоне вековой глуши. Вся его спортивная выправка, все мышцы, которыми он так гордился, были бесполезны против этой бесконечной зелёной стены. Он снова пошёл вперёд, почти срываясь на бег, попеременно выкрикивая имя сестры. Страх за неё теперь мешался с липким, животным страхом за самого себя. Он понимал, что кружит, и это осознание парализовало волю. — Кира, пожалуйста… — прохрипел он, спотыкаясь о корень. — Кир, отзовись! В какой-то момент ему показалось, что впереди, между тёмными лапами ельника, мелькнуло что-то чёрное. Лёша бросился туда, ломая ветки, не чувствуя боли от царапин, надеясь, что это его сестра, а не очередная игра воспалённого воображения. Лёша вылетел на небольшую поляну, тяжело дыша, и замер. Картина перед ним была почти сюрреалистичной: под старыми, разлапистыми ёлками, среди высокой травы, бесшумно двигались три фигуры в тёмных одеяниях. Монахини, склонившись к самой земле, аккуратно вырывали из земли ярко-рыжие лисички, складывая их в плетёные корзины. В утренней тишине леса их присутствие казалось видением из другого века. — Товарищи! — выкрикнул Лёша и тут же осёкся, чувствуя, как глупо это звучит. — Э-э… сёстры! Извините! Монахини одновременно выпрямились. Старшая, с изрезанным морщинами, но спокойным лицом, посмотрела на него поверх очков. Лёша, взъерошенный, в своей ярко-синей майке, с исцарапанными ветками руками, выглядел здесь как инородное тело. — Вы девушку тут не видели? — выпалил он, сокращая дистанцию. — Не пробегала? Высокая такая, красивая, темноволосая… Она в белой футболке была. Ну, и в штанах чёрных… — Он запнулся, вспомнив, что Кира ушла в комбинезоне, но в панике цвета и детали начали путаться. — Сестра моя, Кира! Монахини переглянулись. Та, что постарше, покачала головой: — Нет, мил человек. Мы здесь с самого рассвета, никого, кроме птиц да белок, не встречали. Бог даст, найдётся твоя сестра, лес тут тихий. Лёша уже хотел развернуться и бежать дальше, но третья монахиня, стоявшая чуть поодаль у густого малинника, медленно опустила корзину на мох и сделала шаг к нему. Она поправила апостольник, и когда солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, осветил её лицо, Лёша почувствовал, как сердце пропустило удар. Тонкие черты лица, большие серые глаза, которые когда-то смотрели на него с обожанием за школьными гаражами, и та самая родинка над верхней губой. — Соня? — выдохнул он, и его голос сорвался на шепот. — Сонька, ты? Это была она. Его первая школьная любовь, девочка, которой он когда-то клялся в вечной верности, прежде чем уехать в Питер и пуститься во все тяжкие, забыв и её имя, и её слёзы на перроне. Теперь она стояла перед ним в чёрном облачении, и в её взгляде не было ни обиды, ни радости — только бездонное, пугающее спокойствие. — Здравствуй, Алексей, — тихо сказала она. Голос её изменился, стал глубже и ровнее. — Не кричи так, лес шума не любит. Лёша замер, не зная, что делать — то ли бросаться к ней, то ли бежать прочь. Прошлое и настоящее столкнулись в этой глуши так внезапно, что на мгновение он даже забыл, зачем здесь оказался. — Ты… ты что здесь делаешь? — глупо спросил он, оглядывая её чёрное одеяние. — В смысле, почему ты здесь? Соня едва заметно улыбнулась — так улыбаются люди, знающие ответ на вопрос, который собеседник ещё не успел задать. — Я дома, Лёша. А вот ты, кажется, совсем потерялся. И не только в лесу. Она перевела взгляд на корзину с лисичками, а потом снова на него. — Киру мы не видели. Но если она пошла к северному склону, к скиту, там тропы путаные. Тебе туда не надо, заплутаешь ещё сильнее. Пойдём, я выведу тебя на дорогу к монастырю, а там и друзья твои найдутся. Лёша стоял, глядя на неё, и чувствовал, как вся его спесь, всё его питерское пижонство осыпается, как сухая хвоя. Перед ним была та, которую он когда-то «перерос» и бросил. Соня повернулась к пожилой монахине, смиренно склонив голову. — Сестра Нина, благословите проводить молодого человека до тропы. Там у обрыва осыпи свежие, как бы беды не вышло. Старшая внимательно посмотрела на Алексея — взмыленного, нелепого в своей яркой майке, с лицом, на котором вперемешку застыли ужас и узнавание. Она вздохнула, перекрестила Соню и негромко произнесла: — Ступай, сестра Агния. Только недолго, нам ещё к трапезе успеть дособирать надо. Соня кивнула и жестом позвала Лёшу за собой. Она шла по лесу легко и бесшумно, её чёрные чётки мерно постукивали по подолу одеяния. Лёша семенил следом, чувствуя себя неуклюжим подростком. — Агния? — наконец выдавил он, пробуя это имя на вкус. Оно казалось ему колючим и чужим. — Сонь, какая ещё Агния? Ты чего? Она не оборачивалась, уверенно раздвигая ветки лещины. — Это имя моей новой жизни, Лёша. Прошлое осталось там, в Задонске. — Но как ты… почему? — он почти бежал за ней, спотыкаясь о корни. — Ты же в пищевой уходила после девятого, поваром хотела быть. Мы же… я же обещал тебе, что заберу в Питер, как устроюсь. Соня резко остановилась и повернулась к нему. В её серых глазах не было злости, только какая-то прозрачная, омытая слезами мудрость. — Ты много чего обещал на перроне, Лёша. Про вечную любовь, про то, что мы — одно целое. А я стояла, слушала и знала, что за день до этого ты был с Оксаной из параллельного. Знала, но молчала, потому что хотела запомнить тебя тем, кем ты казался, а не тем, кем был на самом деле. Лёша замер, открыв рот. Весь его вчерашний гонор, все байки про «блондинок и рыжих» сейчас жгли ему горло хуже дешёвого коньяка. Он-то думал, что тогда, три года назад, он был королём положения, технично «развёл» девчонок и уехал в красивую жизнь. А она знала. Всё это время она знала. — Сонь, я… я дурак был, малолетка, — пробормотал он, опуская глаза. — Там в Питере всё закрутилось, я думал, так надо… — Не в Питере дело, — тихо прервала она его. — У меня дома тогда всё рушилось, отец пил, мать болела. Ты был моей единственной опорой, моей верой в то, что бывает что-то чистое. А когда эта опора сгнила… я поняла, что искать правду в людях бесполезно. Только здесь, у батюшки Тихона, я нашла покой. Она вывела его на широкую просеку, откуда уже виднелись белые стены Преображенского монастыря. — Вон там дорога. Иди прямо, не сворачивай. Дальше дорогу найдёшь? — А Кира? — Лёша вдруг вспомнил о сестре, и его снова прошил холодный пот. — Сонь, если она что-то с собой сделает? Она вчера такая была… после моих слов… Соня посмотрела в сторону монастыря. — Найдётся она, тут лес небольшой, теряться негде. Она развернулась, чтобы уйти обратно в чащу, к своим лисичкам и молитвам. — Сонь! — крикнул он ей в спину. — Прости меня! Слышишь? Она не обернулась. Только её чёрная фигура на мгновение замерла между двух старых сосен, а потом окончательно растворилась в зелёном полумраке Монастырского леса. Лёша остался стоять один на дороге, глядя на свои исцарапанные руки, и впервые в жизни ему было по-настоящему стыдно за то, что он — это он. Соня вернулась под ёлки к сёстрам и едва успела склониться над очередным семейством лисичек, как тишину леса снова бесцеремонно нарушил треск веток и тяжёлое дыхание. На полянку, спотыкаясь, выбежали Паша и Вика. Они выглядели ещё более измотанными, чем Лёша: одежда Вики запылилась, а Паша то и дело вытирал пот со лба. Увидев трёх женщин в чёрном, они замерли как вкопанные. — Ох, простите… Доброе утро, — выдохнул Паша, притормаживая. — Сёстры, беда у нас. Подруга пропала. Не пробегала тут девушка? Высокая, в сером комбинезоне таком… закрытом. Кирой зовут. Соня медленно выпрямилась, держа в руках горсть ярко-рыжих грибов. Она перевела взгляд с Паши на Вику, и на её лице промелькнула тень узнавания. — И вы тут? — тихо произнесла она. Вика ахнула, прикрыв рот ладонью. Паша застыл, во все глаза глядя на одноклассницу. В Задонске, конечно, слухи ходили разные, но увидеть Соньку — ту самую весёлую Соньку, которая на выпускном в девятом классе громче всех смеялась — в облачении… Это было обухом по голове. В воздухе повисла неловкая пауза. Бестактный вопрос «А ты чё тут делаешь?» вертелся на языке у обоих, но воспитание и общая тревога за Киру взяли верх. Они просто стояли, оглушённые этой встречей. — Смирнов проходил уже, — Соня первой нарушила молчание, кивнув в сторону уходящей просеки. — Киру искал. Мы с сёстрами не видели её, а Алексей вон туда пошёл, к дороге на монастырь. Я ему показала, как выйти. Она указала рукой на свежепримятую траву и узкую тропинку, которую они только что протоптали вместе с Лёшей. — Поняли… Спасибо, Сонь… то есть, сестра, — запнулся Паша, не зная, как теперь к ней обращаться. — Спасибо большое. Мы тогда побежим, догоним его. — Помоги вам Бог, — негромко ответила Соня и снова опустилась на колени к грибам, словно закрываясь от их мира этой простой работой. Вика и Паша, обменявшись короткими, ошарашенными взглядами, поспешили в указанном направлении. Когда их шаги окончательно стихли, старшая монахиня, сестра Нина, до этого молча наблюдавшая за сценой, подошла ближе к Соне. — Агния, это твои знакомые что ли? — спросила она, и в её голосе слышалось не столько любопытство, сколько тихая забота. Соня не поднимала головы. Она аккуратно очищала лисичку от налипшей хвои, и её пальцы лишь слегка дрожали. — Да, сестра Нина, — отозвалась она ровным, почти бесцветным голосом. — В школе вместе учились. Она положила гриб в корзину и потянулась за следующим. Лес вокруг стоял всё такой же величавый и спокойный, и только рыжие пятна лисичек в траве напоминали о том, что жизнь продолжается, несмотря на все встречи и расставания. Соня продолжала собирать грибы, методично и сосредоточенно, словно в этом простом действии была единственная истина, оставшаяся ей в этом мире. На полянке, под сенью старых сосен, воцарилась торжественная тишина. Сестра Нина, не разгибая спины, перекрестилась и негромко начала: «Владыко Человеколюбче, просвети очи сердца нашего…» Её голос, сухой и мерный, подхватила Соня. Они продолжали методично срезать лисички, но теперь каждое их движение сопровождалось тихим шепотом молитвы о спасении «заблудшей отроковицы Киры». Лес словно замер, прислушиваясь к этому смиренному рокоту, который летел к небесам выше сосновых макушек. В это время Лёша уже выбрался на пыльную проселочную дорогу, ведущую к монастырским стенам. Он шел, пошатываясь от усталости, и хрипло, сорванным голосом выкрикивал в пустоту: — Кира! Ки-ра-а! Ау! Сзади послышался быстрый топот и знакомый оклик: — Лёха! Стой! Он обернулся. К нему подбежали запыхавшиеся Паша и Вика. Лица у всех троих были серыми от пыли и застывшего страха. — Ну что? — выдохнул Лёша, хотя по их глазам и так всё было ясно. — Никого, — покачал頭 Паша. — Мы всё левое крыло прочесали до конца леса. Тишина. Как сквозь землю провалилась. Они замерли посреди дороги, окруженные равнодушным полем и далеким звоном монастырских колоколов. — Надо в полицию, — решительно сказал Паша. — В Задонск гнать, заявлять. Время идет, скоро полдень, а мы тут кругами ходим. Пошли к машине, она тут за воротами на парковке. Они почти бегом преодолели оставшееся расстояние до машины Паши. Но когда Паша уже взялся за ручку двери, он вдруг замер, лихорадочно хлопая себя по карманам. — Черт… Ребят, ключи-то у меня, а документы… Паспорта, права мои — всё в сумке осталось. В палатке. Вика вскрикнула от досады: — Паш, ну как так! Ты вообще что ли, Краснов? — Я быстро! — Паша уже разворачивался на пятках. — Я дуну лесом по прямой, я дорогу знаю, там срезать можно. Ждите здесь у машины, никуда не уходите! Если Кира выйдет к лагерю — я её сразу сюда приведу. Он сорвался с места и мгновенно исчез за деревьями. Вика и Лёша остались вдвоем на пустой парковке. Солнце пекло уже нещадно, но Лёшу колотила крупная дрожь. Он привалился спиной к пыльному борту машины и закрыл лицо руками. — Вик… ты видела её? — глухо спросил он. — Соню. Вика тяжело вздохнула, присаживаясь на корточки в тени автомобиля. — Видела, Лёх. Обалдела, конечно. Она ж такая… прям как из фильма монашка. Лёша вдруг всхлипнул — коротко, по-детски. — Это я, Вик. Это всё я. Короче... Я же её тогда… ну, поматросил и бросил. Клялся на перроне, а сам уже про других думал. Думал, крутой я, питерский буду, а она — так, эпизод колхозный. А она, оказывается, всё знала. И дома у неё ад был, а я… я надежду у неё отнял. Она из-за меня жизнь свою загубила, в монастырь ушла в двадцать лет.... Он поднял голову, и Вика увидела, что по его исцарапанным щекам текут настоящие, злые слезы. — И Кира… — Лёша сорвался на крик. — Кирка тоже из-за меня! Я же ей вчера наговорил гадостей у костра. Самоутверждался, дебил… Соня в монастыре. Кира в лесу. Я, блин, тут стою тут, «красавчик» хренов! А я сеструху своими руками в этот туман выгнал. Он сполз по дверце машины прямо на пыльную землю, обхватив голову руками. — Мы же двойняшки, мы же… я её чувствовать должен… Если с ней что случится, я себе этого до гроба не прощу. Я же всё разрушил, до чего дотянулся. Вика подошла и несмело положила руку ему на плечо. Впервые в жизни Лёша Смирнов не пытался казаться лучше, чем он есть. Он сидел на коленях перед собственной совестью на пыльной парковке, а из глубины Монастырского леса до него долетал едва уловимый, мерный рокот — это сестра Агния и сестра Нина продолжали свою молитву о спасении тех, кто заблудился не только в чаще, но и в собственной жизни.