V

Вечер опустился на Монастырский лес тяжёлым, сизым саваном. Костёр, который Паша развёл с какой-то механической яростью, трещал, выстреливая искрами в глухое чёрное небо. Над поляной висела тишина придонского леса. Вика и Кира сидели на поваленном бревне, тесно прижавшись плечами. Их голоса звучали приглушённо, едва перекрывая гул пламени. — Он стоял там, Вик... — шептала Кира, глядя в огонь невидящими глазами. — С этой своей Мариной. В льняном сарафане, такая вся правильная... А мне в Питере в глаза смотрел и про сентябрь врал. Сказал, что ему «нужно выплёскивать энергию». Представляешь? Просто биологическая потребность, а я так, побочный эффект его рефлексии. Вика только крепче сжала её ладонь. Её взгляд то и дело соскальзывал на Пашу, который сидел напротив, ожесточённо ковыряя палкой угли, и на Лёшу, замершего в тени у входа в палатку. Лёша долго молчал. Его лицо, распухшее и тёмное от кровоподтёков, в неверном свете костра казалось очень грустным. Он не смотрел на сестру, не смотрел на Вику. Его взгляд был прикован к Паше. — Паш… — тихо, почти бесцветно произнёс Лёша. Паша даже не поднял головы. Его плечи лишь сильнее напряглись под футболкой. — Не начинай, — устало, с какой-то безжизненной безнадёгой ответил он. — Я не начинаю, — Лёша качнул головой, и на его губах промелькнула горькая усмешка. — Я заканчиваю. Он подался вперёд, ближе к свету, и теперь все увидели, как дрожат его пальцы, сжимающие край коленей. — Я ведь сегодня Соню видел, — Лёша сглотнул, и это прозвучало как хруст. — В скиту. В чёрном платке, с чётками... Она там теперь. Навсегда. И знаете, что самое страшное? Она на меня посмотрела так, будто я — пустое место. Даже не враг. Просто тень из прошлой жизни. Он замолчал, подбирая слова, которые, казалось, жгли ему горло. — Я ведь её жизнь в труху превратил. Сначала в школе, когда между тремя метался, как ошпаренный, а потом... в Питер уехал, навешав лапшу на уши. Мне драйва хотелось. Паша наконец поднял глаза. В них не было ярости — только бесконечная, бесконечная пустота. — Ты имел право мне врезать, Паш, — продолжал Лёша, и его голос окреп, стал жёстким. — И Иудой назвать имел право. Я ведь всё это время... я правда так жил. Я всё время думал, что я — главный герой этого фильма. Что всё крутится вокруг моих драм. Он обвёл взглядом присутствующих, и на этот раз его глаза задержались на Кире. — А вы все... вы были просто декорациями. Удобным фоном для моей красивой жизни. Лёша резко выдохнул и закрыл лицо ладонями. — А сегодня декорации ожили. Спектакль окончен, гаснет свет. Костёр громко треснул, выбросив сноп искр к звёздам. Никто не ответил. Вика уткнулась лбом в плечо Киры, Паша отбросил палку в сторону и просто смотрел, как догорает дерево. В этом признании не было прощения, но в нём была та самая страшная правда, после которой уже невозможно быть прежними. Лес вокруг них стоял немым свидетелем того, как четверо взрослых людей на пепелище своего детства учились видеть друг в друге не роли, а живых, израненных людей. Лёша обвёл всех взглядом, но наткнулся лишь на стену из чужих спин и холодного молчания. Он горько усмехнулся, сгрёб с пенька полупустую пачку сигарет и, не сказав больше ни слова, растворился в темноте, направляясь по тропе вниз, к источнику. — А вдруг он снова потеряется? — тихо спросила Кира, провожая брата встревоженным взглядом. Ночной лес после её приключений всё ещё казался ей пастью огромного зверя. — Пусть теряется, — отрезал Паша, подбрасывая ветку в огонь. — Меньше народу — больше кислороду. Кира посидела ещё минуту, кусая губы, а потом резко поднялась. — Нет, я пойду к нему. Мало ли... — и она быстро припустила по тропе вслед за братом, исчезая в тенях деревьев. На поляне остались только двое. Вика молча пересела с бревна на траву рядом с Пашей. Она видела, как ходят желваки на его лице, как он до белизны костяшек сжимает палку, которой ворошит угли. — Паш... ну правда, — мягко начала она, коснувшись его плеча. — Столько лет прошло. Я вообще про это забыть успела, если бы он сам не напомнил, когда ты ушёл за документами, а он Соню увидел и думать начал. Ты же понимаешь, ну, пацан один раз предложил: «Давай встречаться». Ему сколько лет-то было? Семнадцать? Тогда мозгов у него не было, а на дураков, сам знаешь, не обижаются. Паша дёрнул плечом, но руку её не сбросил. — Это не отменяет того факта, что он за моей спиной хотел тебя окрутить, — глухо проговорил он. — Мы же друзьями лучшими... были. На что он надеялся? Что я не узнаю? Зачем он вообще свои... эти щупальца распускал? Не знаю, Вик. Противно просто. — Паш, всем свойственно ошибаться, — Вика вздохнула, глядя на танцующие искры. — А Лёша... ну по нему же видно, как он страдает. Его эта история с Соней по живому задела. И то, что ты его Иудой назвал. Он ведь сейчас сам себя жрёт изнутри. Паша посмотрел в сторону реки, откуда доносился едва слышный шум воды. Ярость в нём медленно перегорала, оставляя после себя лишь едкий пепел. Он накрыл ладонь Вики своей рукой. В лесу снова стало тихо, но теперь эта тишина была другой — не давящей, а усталой. Где-то внизу, у воды, Кира догоняла брата, а здесь, у костра, двое людей пытались склеить то, что едва не разбил чужой эгоизм. — Ничего, — наконец выдавил он, криво усмехнувшись. — Пусть поплачет — поменьше поссыт. *** Кира нашла его не сразу. Он сидел у самой кромки воды, там, где речной песок перемешивался со спутанными корнями камыша. В густой синеве сумерек Лёша казался просто тёмным бесформенным комом. Огонёк сигареты нервно вспыхивал и гас, выхватывая из темноты его вздрагивающие плечи. Он не просто курил. Он плакал — навзрыд, по-детски, захлёбываясь воздухом, перемешанным с дымом. Кира осторожно подошла со спины и опустилась на холодный песок рядом. Шум воды здесь заглушал далёкий треск костра. — Лёш, — тихо позвала она. — Пусть я и злюсь на тебя. Сильно злюсь. Но ты мой брат. Лёша дёрнулся, пытаясь отвернуться, закрыться локтем, чтобы она не видела его размазанного по лицу горя. — Уйди, Кир... — прохрипел он, давясь кашлем. — Ты... не надо. Видеть меня таким... не надо. Он прогонял её не потому, что не нуждался в ней, а потому, что слишком сильно боялся увидеть в её глазах то же самое презрение, которое только что видел в глазах Паши. Если ещё и Кира посмотрит на него как на пустое место — он просто перестанет существовать. — Уйти? — Кира горько усмехнулась, обнимая свои колени. — Чтобы вы опять меня по лесу искали? Сиди и терпи. Лёша затянулся так сильно, что бумага на сигарете затрещала. Он швырнул окурок в воду. Тот коротко шипнул и исчез. — Я Соню видел, — вдруг выпалил он. Голос его то и дело срывался на свист. — Там. В лесу. Он закрыл лицо ладонями, и слова начали вылетать рваными, рублеными кусками, перемежаясь с тяжёлыми вдохами: — Теперь она... сестра Агния. Понимаешь? Из-за меня. Всё из-за меня. Я ведь тогда... Поматросил. Поиграл. И бросил. Думал — заживёт. Думал — молодая, забудет. Он резко повернулся к сестре, и в свете луны его глаза казались двумя чёрными провалами. — А она... она в чёрном, Кир. В тридцать градусов — в чёрном. Грибы собирала. Как будто я её... живьём закопал. Я же её жизнь сломал. Просто потому что... скучно стало. Хотелось чего-то... нового. Оксану хотелось. Тебя... то есть Вику... Он снова затрясся, сгибаясь пополам, упираясь лбом в холодные колени. — Я урод, Кир. Паха прав. Иуда. Я всех... всех предал. И тебя в лесу... чуть не погубил. Уйди. Я не стою того, чтобы меня... искать. Кира молчала, глядя на то то, как вода лижет берег. Она видела брата разным: дерзким, наглым, самовлюблённым, но таким — раздавленным собственной совестью — никогда. Она не стала его обнимать, зная, что сейчас он этого не примет. Она просто сидела рядом, разделяя с ним этот тяжёлый речной холод, пока над Монастырским лесом медленно поднималась равнодушная луна. Кира долго молчала, глядя, как лунная дорожка дрожит на чёрной глади реки. Шум камышей успокаивал, уводя мысли от недавнего кошмара. Она осторожно положила руку на плечо брата, чувствуя, как его всё ещё бьёт мелкая дрожь. — Лёш, — тихо произнесла она, и её голос прозвучал удивительно ровно в этой речной тишине. — Знаешь, кого я видела, пока по лесу плутала? Там, у скита, с паломниками? Лёша не поднял головы, только плечи его дёрнулись. Он глубоко, со свистом вдохнул, пытаясь сдержать очередной подступ слёз. Грязь на его лице смешалась со слезами, делая его похожим на побитого ребёнка. — Кого? — глухо прохрипел он в колени. — Гену. Лёша резко замер. Он знал это имя. Гена Сухоруков, Питерский принц, «туманная любовь» Киры. Он знал, как сильно Кира была им больна. — Он... он что тут делал? — Лёша наконец поднял голову. Глаза его были красными, опухшими, но в них промелькнуло удивление. — С бабой был, — Кира криво усмехнулась, выдёргивая травинку из песка. — С какой-то Мариной в льняном сарафане. Тургеневская барышня, корни у неё тут, понимаешь? А мне в Питере в глаза смотрел и про сентябрь врал. Сказал, что я уехала «себя искать», а он «мужчина, и ему нужно выплёскивать энергию». Она бросила травинку в воду и посмотрела на брата. В её взгляде не было злости, только бесконечная, выжигающая усталость. — Я его Иудой назвала. Прямо там, при всех. Сказала: «Ну целую тебя, Иуда». И ушла. А потом увидела, что Паша тебе морду бьёт за то же самое. За враньё. За то, что людей как декорации используете. Лёша замер, переваривая услышанное. Гнев на Гену, который всегда казался ему скользким типом, смешался с острой, пронзительной болью от осознания собственной низости. Он снова закрыл лицо ладонями, и плечи его затряслись в беззвучном плаче. — Правильно... — прошептал он сквозь пальцы, и голос его сорвался на всхлип. — Правильно, что ты его Иудой назвала. Он резко опустил руки и посмотрел на Киру. В его взгляде было столько отчаяния и самопрезрения, что Кире стало не по себе. — Он... он заслуживает, — вытолкнул Лёша рваные слова, давясь слезами. — Весь этот позор. И я... я тоже заслуживаю. Мы с ним... одного поля ягоды, Кир. Два урода, которые думали только о себе. Которые жизни ломали, просто чтобы... энергию выплеснуть. Он снова уткнулся лбом в колени, и речной берег огласился его тяжёлыми, надрывными рыданиями. Кира не стала его обнимать. Она просто сидела рядом, разделяя с ним этот тяжёлый речной холод и правду, которая оказалась страшнее любого лесного зверя. Лёша долго молчал, содрогаясь в последних, судорожных всхлипах. Потом резко, словно приняв какое-то окончательное решение, вытер лицо ладонями, размазывая грязь и слёзы, и поднялся на ноги. Его шатало. Взгляд, устремлённый на чёрную гладь реки, был сухим и пустым. Кира наблюдала за ним молча. Она вытащила из кармана комбинезона пачку сигарет — ту самую, последнюю, которую берегла для особого случая. Щелчок зажигалки прозвучал неестественно громко в речной тишине. Она затянулась, пуская дым в сторону камышей. Ей было холодно, но внутри царило странное, ледяное спокойствие. Лёша подошёл к самой кромке воды. Не оборачиваясь, он начал сбрасывать одежду. Сначала полетела на песок грязная, пропитанная потом и коньячным перегаром синяя майка. Потом он и сбросил треники. Кира стряхнула пепел на песок. Она понимала, что он делает. Это не было крещением или поиском Бога. Это была попытка физически содрать с себя кожу, смыть этот липкий слой самопрезрения, который душил его сильнее Пашиных кулаков. Лёша сделал шаг. Вода обжигал холодом, но он даже не вздрогнул. Шёл вперёд, пока вода не поднялась до пояса, потом до груди. На секунду остановился, запрокинул голову к небу, где уже сгущались тяжёлые, свинцовые тучи, обещая ночную грозу. А потом резко, с головой, ушёл под воду. Кира вздрогнула. Дым попал не в то горло, и она закашлялась. Секунды тянулись невыносимо долго. Чёрная вода качалась, поглотив её брата. Лёша вынырнул метрах в трёх от берега, жадно хватая ртом воздух. Он не плыл, просто стоял, окунаясь снова и снова, словно пытаясь утопить в этой ледяной реке своего внутреннего «Иуду». К ногам Киры, шурша сухим камышом, подпрыгнула крупная, склизкая жаба. Она остановилась прямо у носка её кроссовка, выпучила золотистые глаза и громко, надрывно заквакала, словно комментируя происходящее. Кира посмотрела на неё, потом снова на реку. Лес вокруг них жил своей жизнью, равнодушный к человеческим трагедиям. Лёша вышел из воды медленно, стуча зубами. Вечерняя речная вода подействовала как мощный вытрезвитель: шок прошёл, оставив после себя синюшную бледность и крупную дрожь во всём теле. Он был пуст. В его взгляде больше не было ни слез, ни ярости, ни мольбы. Только усталость и холод. Он подошёл к куче одежды, не глядя на Киру. Дрожащими руками схватил треники, пытаясь натянуть их на мокрое тело. Кира докурила, загасила окурок о подошву и поднялась. Пока Лёша, путаясь в штанинах, одевался, она подошла к самой воде и принялась ломать рогозы — коричневые, пушистые «свечки» на длинных стеблях. Зачем они ей были нужны, она не знала. Просто хотелось унести с собой что-то осязаемое из этой ночи у реки. Собрала небольшой букет, пахнущий тиной и сыростью. Лёша наконец натянул куртку. Он стоял, обняв себя руками, стараясь унять дрожь. Посмотрел на сестру, на рогозы в её руках. — Пойдём, — тихо сказала Кира. Она слегка положила руку ему на плечо. — Ты больше не один, Лёш. — Я знаю… спасибо, Кир. Они двинулись обратно к лагерю. Впереди шёл Лёша — мокрый, избитый, очищенный холодом реки. За ним, чуть отставая, шла Кира, сжимая в руке букет болотных растений. Над Монастырским лесом сгущалась тьма, и первые тяжёлые капли дождя упали на пыльную тропу, обещая смыть следы этой длинной, страшной ночи. Когда они вернулись к лагерю, костер уже начал подергиваться седым пеплом. Паша, не сказав ни слова и не оборачиваясь, скрылся в своей палатке — его силуэт на мгновение замер у входа, а затем молния зиппера с сухим треском отрезала его от мира. Вика осталась сидеть на бревне. Она подбросила в угли пару веток, и пламя лениво лизнуло сырую древесину. Сверху, из невидимой черноты неба, донесся первый тяжелый вздох грозы. Кроны вековых дубов и сосен сработали как живой зонт: капли дождя с глухим стуком разбивались о верхние листья, и лишь редкая, случайная пыльца влаги долетала до их лиц. — Продрог? — негромко спросила Вика, глядя на мокрые волосы Лёши и рогозы в руках Киры. — Вытрезвился, — коротко отозвался Лёша. Он сел на самый край пенька, подальше от тепла, словно все еще наказывая себя холодом. Кира присела рядом с подругой, прислонив свой болотный букет к поваленному дереву. Они перекинулись парой фраз — о том, что завтра нужно выезжать пораньше, о том, что в лесу стало подозрительно тихо. В этих словах не было прежней легкости, только попытка создать видимость нормальности перед долгой ночью. — Пойдем, Вик, — Кира поднялась, чувствуя, как усталость свинцом заливает веки. — С ног валюсь. Девушки быстро, стараясь не разбудить спящего Пашу, перебежали к палатке Паши и Вики. Вика юркнула внутрь вслед за подругой, и вскоре оттуда донесся лишь шорох спальных мешков. Лёша остался один.И спать ему приходилось одному. Он сидел неподвижно, глядя, как капли дождя, пробившиеся сквозь листву, шипят, погибая в углях. Тьма вокруг лагеря стала абсолютной, осязаемой. Где-то в глубине леса заухал сыч, и Лёша вздрогнул, вспомнив взгляд сестры Агнии. Он не шёл спать — ему казалось, что если он сейчас закроет глаза, то снова окажется в той самой одиннадцатиклассной весне, где всё еще можно было исправить, но где он снова и снова выбирал не тот путь. Над Монастырским лесом разразился настоящий ливень. Вода шумела в вышине, как далекий океан, а Лёша всё сидел, подставляя лицо случайным каплям и надеясь, что эта ночь когда-нибудь закончится. Гром взорвался прямо над Монастырским лесом, расколов небо надвое оглушительным сухим треском. В ту же секунду ливень хлынул сплошной стеной, в мгновение ока превращая утоптанные тропинки в бурные, рыжие от глины потоки. Лёша вскочил с пенька. Кроны деревьев, до этого служившие защитой, теперь лишь копили воду, чтобы обрушивать её на лагерь тяжёлыми ледяными ушатами. Он стоял один посреди поляны, мокрый до костей, дрожащий от холода, но взгляд его, обычно блуждающий и ироничный, вдруг стал пугающе сосредоточенным. В свете очередной молнии он увидел, как потоки воды, хлынувшие с наклонного склона, устремились прямо под палатку Паши. Тент прогнулся под невыносимой тяжестью скопившейся влаги, угрожая превратить спальники в ледяное болото. — Чёрт... — выдохнул Лёша и, не раздумывая, бросился в самую гущу стихии. Ноги скользили по размокшей земле, грязь забивалась под ногти, но он, рыча от натуги, подтянул ослабевший тент, перебивая колышки глубже в вязкий грунт. Каждая капля дождя била по свежим синякам на челюсти и скулах, отдаваясь тупой болью в голове, но он не замечал этого. Он нырнул под козырёк палатки, выхватывая тяжелые рюкзаки ребят. Задыхаясь от ледяного ветра, который грозил сбить его с ног, Лёша перетаскивал вещи на более высокий холмик под старой елью, укрывая их остатками брезента. Он действовал быстро, механически, как будто от сухости этих рюкзаков зависела его собственная жизнь. Когда основная канонада грозы немного стихла, сменившись ровным, гулким шумом дождя, Лёша, пошатываясь, вернулся к кострищу. Он был похож на привидение: промокший насквозь, с лицом, измазанным грязью и сажей, с волосами, прилипшими ко лбу. Его била крупная, неуправляемая дрожь, а зубы выбивали мелкую дробь. Он тяжело опустился на край мокрого пенька. Вокруг стояла звенящая тишина, прерываемая лишь мерным перестуком капель по тентам и далёким треском сломанных веток. Лёша посмотрел на свои руки — сбитые, грязные, дрожащие. Впервые за долгие годы он сделал что-то по-настоящему. Не ради эффектного жеста, не ради того, чтобы Вика оценила его благородство, и даже не для того, чтобы Паша его простил. Он просто спасал их вещи от воды, потому что так было нужно. В этом маленьком, будничном деле было больше правды, чем во всех его красивых словах про «главного героя». Он сидел в темноте, слушая, как ровно дышат в палатках люди, которых он чуть не потерял, и чувствовал странную, холодную чистоту внутри. Убедившись, что чужие вещи в безопасности, он, пошатываясь, нащупал молнию своей палатки. Внутри было темно и пахло мокрой псиной — старый брезент не выдержал напора стихии, и пока Лёша спасал рюкзаки друзей, его собственный угол превратился в холодное болото. Его спальник пропитался влагой насквозь, став тяжелым и липким, как рыболовная сеть. Лёша не стал ничего менять. У него не было сил даже на то, чтобы выругаться. Он стянул промокшие кроссовки и прямо в сырой одежде, с трудом попадая зубом на зуб, залез в отсыревший кокон. Холод мгновенно пробрал до костей, вытягивая остатки тепла из избитого тела. Он лежал на спине, глядя в низкий потолок палатки, по которому барабанил дождь. В голове было пусто и звонко. Грязь на лице подсохла и стягивала кожу, челюсть ныла, а в груди поселился колючий, предвещающий лихорадку кашель. «Заболею и умру», — вяло подумал он, закрывая глаза. — «И поделом. Хоть одна польза будет — место в машине освободится». Эта мысль не пугала его. Наоборот, она принесла странное, болезненное облегчение. Свернувшись под мокрой тканью, Лёша почувствовал, как сознание начинает проваливаться в тяжелый, душный сон, где стены монастыря мешались с лесной чащей, а голос сестры Агнии сливался с шумом ливня. Он заснул под аккомпанемент грозы, впервые за много лет не чувствуя себя «главным героем», а лишь маленьким, продрогшим человеком на краю огромного, равнодушного леса. *** Утро в Монастырском лесу выдалось серым и пронзительно холодным. Дождь стих, оставив после себя лишь тяжёлую капель, мерно барабанившую по натянутым тентам. В палатке Паши и Вики было на удивление сухо. Паша проснулся первым от непривычной тишины и сырого запаха земли. Он сел, потирая затекшую шею, и огляделся. — Вик... — негромко позвал он, расталкивая спящую девушку. — Просыпайся. Странно как-то. Вика приоткрыла глаза, щурясь от бледного света, пробивавшегося сквозь ткань. — Что случилось? — Где наши рюкзаки? — Паша нахмурился, глядя на пустое место у входа, где вчера вечером стояли их вещи. В этот момент молния палатки расстегнулась снаружи, и внутрь заглянула заспанная и встревоженная Кира. — Ребят, вы встали? Мои вещи не забирали? Я тут пять минут на газетке стою, у меня кроссовок нет. Они выбрались наружу почти одновременно и замерли, ошеломлённые увиденным. Лагерь выглядел так, будто по нему прошлось стадо разъярённых буйволов. Вся поляна превратилась в рыжее месиво из грязи, хвои и сорванных веток. Там, где вчера была их стоянка, теперь зияли промоины, а кострище превратилось в грязную лужу, забитую пеплом. — Ничего себе «светопреставление»... — выдохнула Вика. — Ночью что, ураган был? Мы же вообще ничего не слышали. Паша молча обвёл взглядом склон. Потоки воды явно шли прямым курсом на их палатку, но у самого входа земля была странно изрыта, словно кто-то вручную отводил русло. — Смотрите, — Кира ткнула пальцем в сторону старой ели, стоявшей чуть поодаль на небольшом возвышении. Там, на сухом пятачке, лежал бесформенный брезентовый свёрток, насквозь мокрый и облепленный грязью. Он выглядел чужеродным пятном на фоне серого леса. Вика, осторожно переступая через лужи, подошла к кочке. Брезент был натянут туго, закреплён какими-то тяжёлыми камнями и ветками. Она потянула за край, разворачивая тяжёлую, влажную ткань. — Ребята, идите сюда! — крикнула она. Под брезентом, аккуратно сложенные друг на друга, лежали их рюкзаки. Сухие. Даже обувь Киры была бережно заткнута между лямками, чтобы не намокла от земли. Рядом лежала пачка сигарет Паши, которую он вчера забыл на пеньке — она тоже была спрятана под навес. Паша подошёл и молча уставился на спасённые вещи. Он перевёл взгляд на палатку Лёши и Киры. Полог был закрыт, и оттуда не доносилось ни звука. — Это что же... — начала Кира, но осеклась. Она вспомнила, в каком состоянии был её брат, когда они вернулись от реки. Вспомнила его дрожащие руки и пустой взгляд. Пока они спали, убаюканные шумом дождя, кто-то один здесь, в темноте, сражался с этой грязью и ледяными потоками, чтобы им было во что переодеться утром. И судя по тому, как небрежно был накинут край брезента на стороне Лёши, о своих вещах этот «кто-то» не позаботился вовсе. Кира рванула молнию палатки так сильно, что та застряла, но девушка буквально выдрала «собачку» с мясом. Она ожидала увидеть брата спящим, может, даже храпящим в своей привычной наглой манере, но то, что она увидела, заставило её вскрикнуть. — Лёша! — её голос сорвался на испуганный хрип. Лёша закрыв глаза лежал на боку, глубоко вдавившись в промокший насквозь спальник. Он так и не разделся: мокрые треники потемнели от воды, а футболка пошла тяжёлыми пятнами. Его била мелкая, частая дрожь, от которой стучали зубы, но при этом щёки горели неестественным, пугающим малиновым румянцем. Паша и Вика оказались рядом через секунду. Паша заглянул внутрь, и его взгляд скользнул по луже у входа, по отсыревшим стенкам и, наконец, по фигуре друга. В голове у него мгновенно сложился пазл: сухие рюкзаки под брезентом на холме и это ледяное болото здесь. Пока они спали, Лёша выгребал их вещи из потоков воды, напрочь забыв о собственной палатке. — Отойди, Кира, — глухо бросил Паша. Он залез внутрь, бесцеремонно хватая Лёшу под мышки. Когда его ладони коснулись мокрой футболки и горячей шеи друга, Паша вздрогнул. Лёша был одновременно ледяным снаружи и пылающим внутри, как перегретый мотор, который забросали снегом. — Помогай, — скомандовал Паша подоспевшей Вике. Они вдвоём вытащили обмякшее тело на воздух. Лёша едва переставлял ноги, его голова бессильно моталась из стороны в сторону. Когда его усадили на тот самый пенёк, где он вчера признавался в своих грехах, он на мгновение сфокусировал взгляд на Паше. — Паш... — прохрипел Лёша, и его голос был похож на шелест сухой листвы. — Рюкзаки... сухие? Паша замер. Он стоял перед ним, глядя сверху вниз на этого избитого им же человека, который за одну ночь умудрился из «Иуды» превратиться в того, кто прикрыл их спины от стихии. Гнев, копившийся годами и взорвавшийся вчерашними ударами, вдруг испарился, оставив после себя горький привкус вины и тяжёлое, мужское признание. — Сухие, Лёх. Всё сухое, — Паша впервые за утро заговорил с ним, и в его голосе не было ни капли прежней стали. — Ты зачем в мокром лёг, дурак? Лёша попытался криво усмехнуться, но только сильнее задрожал. — Думал... посплю... Паша коротко и тяжело выдохнул, положив тяжёлую ладонь на плечо друга. Этот жест сказал больше, чем любые извинения. — Ладно, герой. Сейчас Вика чай сделает, переоденем тебя в моё сухое. Кира, тащи термос! Паша не убирал руки с плеча Лёши, пока тот не перестал так сильно дрожать. Обида никуда не делась, она осталась где-то там, в школьных годах и в блокноте Киры, но сейчас, на залитой грязью поляне, между ними снова возникло то, что было важнее старых счетов — общая беда и неловкое, но честное «спасибо», которое Паша так и не произнёс вслух, но которое Лёша точно услышал. Лёша почти не помогал переодеваться, его руки висели плетями, а пальцы посинели. Когда с него стянули мокрую одежду и надели сухую флиску Паши, он попытался криво усмехнуться, хотя челюсть ходила ходуном. — Я же… говорил… — прохрипел он, едва ворочая онемевшим языком. — Заболею и… умру. Будете… поминать… лисичками. — Заткнись, Смирнов, — беззлобно отозвался Паша, набрасывая на плечи друга свою тяжелую, теплую штормовку. — Рано тебе еще на тот свет, там вакансий нет. Паша принялся за костер. Всё вокруг было пропитано влагой, земля чавкала, а ветки казались вымоченными в реке. Он достал нож, начал остервенело соскабливать мокрую кору с поленьев, добираясь до сухой щепы, заливал всё это остатками розжига. Пламя нехотя, с шипением и густым белым дымом, начало лизать древесину. Лёша, пошатываясь, попытался подняться с пенька. — Со мной… всё… нормально. Я просто… немного… замерз. Сейчас… разойдусь. Паша резко обернулся, придавив его тяжелым взглядом. — Лёш, ты берега попутал? Кто тут физрук, я или ты? Что надо делать при переохлаждении. Ты сейчас не «расходишься», ты сейчас в обморок брякнешься. — Да всё… нормально… — упрямо пробормотал Лёша, хотя его трясло так, что кружка с чаем в его руках выбивала дробь о зубы. Вика, не слушая его протестов, молча выудила из аптечки в рюкзаке электронный градусник. Она подошла вплотную и, не дожидаясь согласия, сунула его Лёше под мышку, придерживая его руку своей. Кира подошла с другой стороны и крепко обняла брата, прижимаясь щекой к его колючей, холодной скуле. — Спасибо, Лёш. Спасибо, что вещи спас, — прошептала она. — Мы бы без кроссовок и сухих свитеров тут вообще загнулись. Лёша замер, уткнувшись носом в макушку сестры. Его колючесть на мгновение исчезла. — Ерунда… — выдохнул он. — Декорации… должны быть… в сохранности. Градусник противно пискнул. Вика вытянула его и посмотрела на дисплей. Её лицо, и так бледное после бессонной ночи, стало еще белее. Она молча повернула экран к ребятам. — Тридцать два, — ровным, севшим голосом произнесла она. — Паша, у него тридцать две и две. Лёша, заметив их испуганные взгляды, попытался снова натянуть привычную маску безразличия, хотя взгляд его уже начал подергиваться туманом. — Да нормально всё… — повторил он, глядя куда-то сквозь них на деревья. — Просто… свежо сегодня. Хорошая погода… для сентября. — Сейчас июль, — сказала Вика. Паша выругался сквозь зубы и подбросил в едва разгоревшийся костер еще щепок. Ситуация перестала быть просто «неприятной» — она стала критической. Теперь им нужно было не просто уехать, а буквально вырывать Лёшу из этого леса, пока холод не остановил его сердце окончательно. Сборы проходили в лихорадочном темпе. Паша, наплевав на аккуратность, запихивал мокрые тенты и спальники в сумки, пока Вика собирала остатки еды. Лёша стоял у края поляны, привалившись плечом к дереву, его лицо было землистого цвета. — Пошли, герой, — Паша подошёл к нему и крепко взял под локоть. — Я сам… — по инерции прохрипел Лёша, но не отстранился. Он действительно шёл сам, переставляя ноги, словно они были налиты свинцом, но Паша фактически волок его на себе через скользкие корни и раскисшую глину. Когда лес наконец расступился, обнажив белые стены монастыря, Лёша едва дышал. Паша почти закинул его на заднее сиденье машины, следом юркнула Кира. — Печку на полную, — бросил Паша, поворачивая ключ в замке зажигания. — Сидите тут, я за Викой и остатками барахла. Салон начал медленно наполняться тяжёлым, сухим жаром. Лёша сидел, забившись в угол, завернутый в куртку Паши, и его наконец-то начало «отпускать» — мелкая дрожь сменилась глубоким, болезненным ознобом. — Лёш… — Кира подвинулась ближе, кутая его ноги в какой-то плед. — Хрен с ними, с этими вещами. Ты что с собой творишь? А если бы ты… там, ночью… если бы ты умер? Лёша медленно повернул к ней голову. Глаза его блестели от жара, но взгляд был непривычно ясным и горьким. — Ну, умер бы и умер… — тихо, без тени рисовки ответил он. — Закопали бы… как собаку… Отпели бы по старой памяти. Он замолчал, глядя на то, как белеет маковка церкви женского монастыря. — Простите меня… — выдохнул он, и в этом коротком слове было больше раскаяния, чем во всех ночных рыданиях. — Что весь отпуск вам… всем… испортил. Кира почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она накрыла его ледяную ладонь своей. — Ничего страшного, Лёш. Зато будет что вспомнить. Такой «сентябрь» в июле точно не забудется. Дверь распахнулась, впуская струю холодного воздуха. В машину запрыгнули промокшие Паша и Вика. Паша, не тратя времени на слова, рванул рычаг скоростей. Машина взревела, выплевывая грязь из-под колес, и взяла резкий курс на Задонск. Дорога пролетела как в тумане. В районной больнице всё произошло быстро: носилки, белый кафель, запах хлорки и строгий взгляд дежурного врача, забирающего Лёшу в бокс. Кира сидела в коридоре на узкой кушетке, глядя на свои грязные кроссовки. Вика и Паша о чем-то тихо переговаривались у окна, а у неё в голове набатом стучала только одна мысль, от которой становилось по-настоящему страшно: «Господи, а матери-то… как матери теперь всё это рассказать?»