Бавария, лагерь для перемещённых лиц Фёренвальд, амбулаторный кабинет лагерной больницы, март 1946 года

Хая-Ита, как было сказано, пришла пораньше. Утро было холодное, стекла в длинных окнах запотели, и сквозь них виднелись серые бараки и мокрый гравий двора. Пол в коридоре недавно вымыли — пахло карболкой и мокрой тряпкой. Из-за двери, на которой висела табличка "Behandlungsraum", доносился металлический звон. Пани Коуделкова уже ждала. Сидела на лавке в своем аккуратно подогнанном теплом пальто (Хая-Ита и подгоняла, тогда и познакомились), поставив на колени большую холщовую сумку. Пани Коуделкова была человек бесценный. Она, пока моталась по транзитным лагерям, успела нахвататься и идиша, и польского, так что с ней всегда можно было договориться. И при этом знала немецкий: не два-три слова, а могла говорить, почти как на родном. — У нас в Будейовицах кажды там знал, — объясняла она на своем ломаном польском. — Як же не? По-немецки там вси мувили. Так что без пани Коуделковой было никуда: она в лагерной канцелярии была, можно сказать, своя. Она уже и английских слов нахвататься успела, и бойко вставляла в немецкую речь. Потому, наверно, и выжила, что бойкая была очень. Идти без пани Коуделковой к доктору Гофману Хая-Ита побоялась. Все знали: он йекке, самый настоящий, как из анекдотов про богатых и ученых немецких евреев, которых от гоя не отличить. Не сильно им это помогло: их же собственные немцы, как понадобилось, живо отличили. Доктор Гофман говорил только по-немецки и на своем смешном чешском. На идише с ним говорить было бесполезно — хоть медленно, хоть вообще по слогам, он не понимал. И на польском бесполезно. А доктор был очень хороший, это в лагере сразу поняли. Особенно если у кого сердце прихватывало. Поэтому к нему всегда стояла очередь. Кто знал немецкий, объяснялся по-немецки. Кто не знал — через русского доктора Аркадия. Тот на идише говорил, еще как. И польский понимал. Но Хая-Ита решила подстраховаться. У нее дети, ей болеть нельзя. А пани Коуделкова обещала провести вперед всех, и все пану Гофману объяснить. И всего-то за воротничок и манжеты: работы на час, не больше. Так что Хая-Ита молча положила ей в сумку маленький сверток и села рядом, стараясь отдышаться. Совсем немного прошла, а сердце колотилось, как ненормальное, и воздуха не хватало. А когда вставала, голова так закружилась, что пришлось ухватиться за койку. Напугала детей. Конечно, сердце стучало и ноги отекали в лагере почти у всех. После голодных казахстанских зим оно было и не удивительно. Хая-Ита еще жила сравнительно неплохо. Повезло, что оставили в райцентре. Атбасар, конечно, выглядел так, что на его фоне Янувка смотрелась Львовом, а Львов — вообще Парижем. Но там была швейная артель, и они получили большой заказ на гимнастёрки. Так что ей сразу нашлась работа. Она русскую гимнастёрку могла теперь сшить с закрытыми глазами. Еще и стала, как у них говорят, "ударницей". Как-то даже "премировали": выдали банку сгущенки. Вот у детей радости было! И, понятно, она подрабатывала. Тайно, потому что на себя в Советах работать нельзя. Но все знали. Выдавала себя за портниху из Львова, которая знает все модные фасоны. И почти не врала: Янувка была не так далеко от Львова. Жены местного начальства к ней в очередь стояли. Самое смешное, что эти люди не понимали, что она еврейка. Думали, полячка, и на евреев ей жаловались: какие те шумные и грязные. Они правда не понимали. У себя ей бы никого не удалось обмануть даже на секунду. А эти называли ее пани Ита, и хвалили ее красивый польский выговор! С тех пор, как русские увели Ицика, ей пришлось тянуть детей в одиночку. Честно говоря, от Ицика и до этого было немного пользы: он с утра до вечера сидел над книгами. Мама очень гордилась, что у них такой ученый зять, настоящий талмид-хохем! Но русские разбираться не стали: раз швейная мастерская была записана на него, арестовали как частника, а их выслали в Казахстан. Ни одного письма от Ицика она не получила, да и куда бы он стал их писать? Так что пришлось самой. Сейчас легче, Ривка подросла и помогает, но стало прихватывать сердце. А доктор Гофман, говорят, в этом разбирается. Старую Брайну-Лею из Куликова поднял на ноги, просто велев на ночь класть эти самые ноги на подушку. Теперь у них в бараке многие так делают, и помогает. Вот только ей не очень помогло... Она вздохнула, и, видимо, очень уж громко, потому что пани Коуделкова, которая все это время молча сидела рядом, вдруг сказала: — Пан Гофман поможе. Он доктор из самой Праги. У нас в Праже докторе быле лепши не́ж в Видене. В это Хая-Ита не слишком поверила. Вена — это Вена, про Вену даже львовские образованные господа говорили с почтением. Но пани Коуделкова всегда так хвалила свою Прагу, будто лучше города не было на целом свете. Спорить она не стала и просто кивнула. Коуделкова стала объяснять дальше. — В Терезине с сердцем вси ходили тольке к нему. Он потому и выжил, же юденрат… Тут она себя оборвала и сказала: — Повезло тебе. Раньше, щоб он тебя йено поглядел, ты бы выложила больше, чым за рок заработаешь. А тут, считай, даром. Сигареты маш? Хая-Ита снова кивнула. — Отдашь доктору Аркадию. Пану Гофману до рук не суй — он то не любит. Тут дверь открылась и изнутри крикнули: — Nächster! Следующий! Слово "следующий" Хая-Ита в Казахстане отлично выучила. Она медленно и осторожно поднялась и следом за пани Коуделковой пошла в кабинет. *** Доктор Гофман оказался совсем маленьким и худеньким. Устроился за большим столом и что-то писал. Доктор Аркадий — ростом повыше, с добродушным круглым лицом и зажатой в углу рта сигаретой — стоял у покрытой простыней кушетки. Доктор Гофман поднял голову, увидел пани Коуделкову и улыбнулся. — Добры дэн, пани Коуделкова, — сказал он. Это было хоть понятно. Пани Коуделкова бойко ответила: — Добры дэн, пане докторе. И продолжала дальше: — Прживедла йсем вам едну. Ходна женска, але срдичко йи злоби. "Срдичко"! Ну у них и язык! Доктор посмотрел на Хаю-Иту и снова сказал: — Добры дэн. Она ответила на всякий случай по-русски: — Добрый день, пан доктор. Он тут же задал какой-то вопрос пани Коуделковой. Это было уже непонятно. Та защебетала дальше. Выглядело это забавно: аккуратная пани Коуделкова и седой важный доктор-йекке сюсюкали как малые дети. Потом Коуделкова повернулась к ней и сказала: — Розпни блузку. Лягай. Пан доктор послуха срдце. Она послушно расстегнула блузку и легла. Доктор Гофман подошел к кушетке и вежливо сказал: ​— Schauen wir mal. От немецкого в кабинете словно похолодало. Доктор Аркадий вытащил изо рта сигарету и выпрямился, пани Коуделкова видимо напряглась. Хая-Ита знала, что те, кому повезло чудом уцелеть в войну, часто немецкого слышать не могли. Но в Атбасаре немцы были только ссыльные, из Поволжья, и они старались лишний раз рот не открывать. Так что немецкий был для нее просто одним из тех языков, на которых говорили в Галиции. А там много на каких языках говорили. Но сейчас от четких и сухих немецких слов она тоже напряглась. Видимо, доктор Аркадий почувствовал, потому что улыбнулся и сказал: — Ломир нор айхер харц послухн, фрой. А Коуделкова подхватила: — Леж, не буде болеть. Доктор Гофман приложил холодный кругляшок стетоскопа к груди Хаи-Иты и прикрыл глаза. В кабинете всё замерло. — Atmen Sie tief, — сказал доктор, не убирая стетоскоп. ​— Дыхай глыбей, Хая, — тут же перевела Коуделкова на своем ломаном польском. Она задышала. Доктор продолжал вслушиваться. Потом жестом пригласил доктора Аркадия подойти. Тот взял трубку, наклонился. Хая-Ита, продолжая глубоко дышать, замерла, глядя в потолок. ​— Hören Sie das Klicken? — спросил доктор Гофман. Доктор Аркадий кивнул. Его всегда добродушное лицо стало серьезным. Он осторожно сказал: — Mitralstenose? — Eindeutig, — решительно сказал доктор Гофман и добавил: — Hören Sie, wie scharf der erste Ton ist? Das Ventil schlägt zu, wie eine alte Tür. Теперь нахмурилась и пани Коуделкова. Доктор Гофман повернулся к ней и стал что-то объяснять. Язык уже не казался Хае-Ите смешным: слишком серьезное лицо было у доктора. ​Пани Коуделкова повернулась к ней и сказала: — У тебя в сэрцу, с левой стороны, як дверца не ходит, кровь плохо идет. Потому и болит, и воздуху не стаёт, и ноги пухнут. Хана-Ита похолодела. И что ей делать? Она с надеждой посмотрела на доктора Гофмана. Тот, видимо, понял, потому что сказал по-немецки что-то длинное. Доктор Аркадий повернулся к ней и объяснил на идише: — Доктор выпишет рецепт, получишь у нас в аптеке капли. Будешь пить каждый день после еды, пропускать нельзя, а то не подействуют. Но главное, тебе, фрой, утомляться нельзя. Ходить медленно, спать с ногами на подушке. Тяжести не поднимать. Соли не есть совсем. Про селедку забудь. Лучше готовь вообще без соли, а твои пусть сами досаливают. Доктор Гофман сказал еще что-то, она разобрала только "арбайт". Доктор Аркадий кивнул и добавил: — Ты кто? Портниха? Так не сиди допоздна за работой. Хая-Ита огрызнулась: — А детей моих кто прокормит? Но веселый доктор Аркадий серьезно ответил: — А если останутся сиротами, кто их кормить будет? Делай, что Иосиф Сигизмундович говорит. Фарштейст, фрой? Она тупо кивнула, села на кушетке и стала застегивать блузку. Пани Коуделкова выразительно посмотрела на нее. Ах, да! Хая-Ита быстро достала из кармана юбки пачку сигарет и положила в изголовье кушетки. Доктор Аркадий сунул ее в карман халата. Доктор Гофман церемонно сказал: — Auf Wiedersehen, gnädige Frau. Wir sehen uns nächste Woche wieder. Пани Коуделкова подхватила: — Прийдеш за тыджень. Пан доктор хце ти знову поглядеть. И уже за дверью добавила: — Я ж ти мувила — повезло тебе. Он тераз ти запаментал, буде думать, як ти помоч. Так що готуй ешче сигареты. Хая-Ита подумала: придется Ривку срочно учить, как кроить прямо по ткани — бумагу на выкройки здесь взять негде. А с рубашками для Гольдманов Ривка сама справится, она уже неплохо шьет. И Мирка поможет. Вот петли им рано. Это она сама.