Бавария, лагерь для перемещённых лиц Фёренвальд, амбулаторный кабинет лагерной больницы, октябрь 1946 года

Хая-Ита решила взять с собой Ривку. Мало ли что, вдруг доктор скажет что-то важное, а она от волнения забудет. Ривка уже большая, по-польски говорит прилично, пусть запоминает. И вообще с ней как-то на душе спокойнее. Хая-Ита честно выполняла все, что прописал доктор Гофман: и лекарства пила, и ноги на ночь на подушку клала, и лишние тяжести старалась не поднимать. Вот работать меньше никак не получалось: четыре дочки и Мойше, куда там не работать! Пару раз ходила к доктору Сапожнику, он качал головой и говорил: "Продолжайте, фрой". И его добродушное лицо делалось серьезным. Ей бы дотянуть хотя бы до восемнадцатилетия Ривки. Три года всего осталось. А там уж как Б-г даст. Говорят, в Палестине сухо. Может, будет легче дышать. Главное, туда добраться. Они уже в списках, теперь только ждать. Возвращаться в Янувку после того, что случилось в Кельцах, она не хотела. Пусть соседи подавятся ее добром. Дети не знают, что такое погром, и не надо. Хая-Ита, конечно, знала. Помнила, как прятались на огороде, когда в Янувку нагрянули из Львова добровольцы. Сколько ей тогда было? Десять? Тогда пронесло. Даст Б-г, доберутся до Палестины, может, дети и вовсе не узнают. Хая-Ита опустилась на лавку. Очередь вроде не большая. Правда, перед ними оказались Бергманы. Они меньше чем пять человек зараз на прием не ходят, да еще и говорят все вместе. Но новый доктор строгий, это все говорили. Так что может, очень долго ждать и не придется. Ривка присела рядом, кутаясь в пальто. И подол уже короток, и руки из рукавов вылазят, так вытянулась за полгода. И худющая — кожа да кости, хотя здесь не Казахстан, голодом не морят. Чего нет, того нет. Надо бы надставить подол и рукава, но где время взять? Ладно, потерпит мадам Вайнтрауб один лишний день, не умрет без новой юбки. Пристроилась при складе ЮНРРА, теперь модничает. — Мама, говорят, новый доктор злой, — сказала Ривка. — Бронина мама ему стала жаловаться, так он ее оборвал и сказал, чтобы говорила по-польски. А она не умеет — она с Волыни, у них в Рафаловке по-польски говорили только учитель и фельдшер. Хая-Ита похлопала ее по тощей руке: — Мы с тобой умеем по-польски. Янувка — не какая-нибудь Рафаловка. У нас во Львов можно было за день обернуться. Дверь открылась, из нее, сжимая в руке рецепт, вышел старик Бродский. Улыбнулся Хае-Ите, подмигнул Ривке и пошел по коридору. Сейчас Бергманы, а потом они. Бергманы притихли, и стали заходить в кабинет без привычного галдежа. Навел новый доктор на всех страху. Хая-Ита нащупала в кармане плитку шоколада. Все уже знали, что новый доктор шоколад любит. И брать не стесняется, ему посредник, как старому доктору, не нужен. Хотя доктор Аркадий к нему порой заглядывал, о чем-то они там советовались на своем докторском языке. Что новый доктор пришел Брихой из Польши в лагере тоже, конечно, знали. В лагере всегда знают. Те, с кем он шел, даже хвалили, говорили, все замечал, помогал, если надо. Но разговоров лишних не любил. Выслушал, сделал, что требуется, и иди, не благодари. Капризничать он начал только в лагере. Хая-Ита такое видела. Приходят люди как неживые, потом отъедаются, отходят и начинается: то им не так, это не этак... А месяц назад ни на что внимания не обращали. Дверь снова отворилась. Бергманы вышли цепочкой, непривычно тихие. Мадам Бергман, прижимая к груди младенца Ицика, шла во главе. Впрочем, надолго их не хватило. Уже на третьем шаге кто-то, кажется, Зяма, воскликнул: "А почему я должен за лекарством?". И началось. Так что Хая-Ита чуть не прослушала выкрик: "Następny!". Новый доктор был высокий, худой, с горбатым носом. Не старый, вряд ли старше доктора Аркадия. Если и старше, то ненамного. Сидел очень прямо, руки сложил на столе. Лицо каменное. При виде Хаи-Иты с Ривкой даже не пошевелился, только сказал: — Прошу пани с панной садиться. И она сразу поняла — из Львова. Так певуче говорят только во Львове. Но вида не подала. Может, он не хочет, чтобы знали, откуда он. Она осторожно опустилась на стул и, стараясь говорить как можно правильнее, сказала: — У меня сердце, пан доктор. Он уже открыл тонкую папку с ее амбулаторной картой, но тут вскинул глаза и посмотрел на нее. Ну да, раз она узнала львовскую гвару, он тоже. Доктор коротко спросил: — На что пани жалуется? Хая-Ита стала объяснять и про то, что и по коридору пройти тяжело, и что ночью как кто-то на грудь садиться, и что кашель всё не проходит, хотя простуды нет. Он молча выслушал, потом сказал: — Пусть пани ляжет на кушетку, я послушаю. Ну точно из Львова! "Пуслушаю" только во Львове говорят. Хотя видно человека образованного - ни разу не цокнул. Она ободряюще улыбнулась Ривке, которая всё это время сидела на кончике стула, вся закаменев, — хотя доктор вёл себя вполне вежливо, — уже привычно расстегнула блузку и легла. Он послушал и крикнул: "Сапожник!" Послышались шаги, в дверь заглянул доктор Аркадий и поинтересовался: — Чего тебе? Без всякого почтения к новому доктору. Со старым он говорил куда уважительней. Ну так тот и выглядел, как профессор. Если верить пани Коуделковой, профессором он и был. Новый доктор тут же перешел на немецкий. Хая-Ита разобрала только слово "стеноз". Она знала, что так называется ее болезнь. Доктор Аркадий вздохнул и ответил длинной фразой, тоже по-немецки. Они еще немного поговорили, потом новый доктор сказал Хае-Ите: — Пани может одеваться. Доктор Аркадий ушел, а новый доктор вернулся за свой стол и стал писать. Хая-Ита тоже вернулась на свой стул. Доктор дописал и, протягивая ей рецепт, сказал: — Будете принимать капли чаще. Не три, а четыре раза в день. Но сначала пани считает пульс. Если редкий — не пить. И дам еще порошок от воды в ногах. Его только утром. А все остальное по-прежнему: соль не употреблять, тяжести не носить, допоздна за работой не сидеть. Пани сама знает. Хая-Ита взяла рецепт, вытащила из кармана плитку шоколада и положила на стол. Доктор взял и не глядя засунул в ящик стола. Наклонил голову, улыбнулся и сказал: — До свидания, шановные пани. Хая-Ита слегка оторопела. Этого она от нового доктора не ждала. Ее предупреждали, что он и русским матом может попрощаться. Так что она надеялась только, что при Ривке он выражаться не станет. Сама Ривка даже порозовела: ее за всю жизнь никто шановной панной не называл. Когда они вышли, Ривка подхватила мать под руку и мечтательно вздохнула: — А он красивый... — Кто красивый? — уточнила Хая-Ита. — Новый доктор, — покраснев, сказала Ривка. Хая-Ита подавила улыбку. Дожила: Ривка стала мужскую красоту замечать. А всего-то надо было "шановной панной" назвать, и сразу похорошел. Хотя... Она мысленно нарядила нового доктора вместо белого халата поверх старого свитера и советских солдатских штанов в костюм вроде тех, что видела в журнале, который показывала ей мадам Вайнтрауб. Действительно, был бы ничего... Интересно, где он в Казахстане жил? Материться-то он мог научиться там где угодно, но вот куда его отправили? Потому что такой пан не во всяком бы месте выжил.