Часть 1

Лондон, июль 1991 года, плавился. Асфальт на Кингс-роуд становился липким, и, когда Грейс шла в магазин, её сандалии издавали противный чавкающий звук, который, казалось, слышала вся улица. Газоны в парках выгорели до желтизны — такой же, как прошлогодняя газета, которой мать застилала пол в курятнике. Маленькая кондитерская «Молли» на углу Фулэм-роуд пахла растаявшим шоколадом и отчаянием — владельцы уже повесили табличку «ЗАКРЫТО НА РЕМОНТ», хотя Грейс подозревала, что никакого ремонта не будет, просто никто не покупал пирожные в такую жару. Грейс Элинор Харрис сидела на подоконнике в своей комнате, поджав под себя ноги, и смотрела на прохожих. Ей было одиннадцать, и она ненавидела июль почти так же сильно, как ненавидела купальники, зеркала в примерочных и фразу «у тебя такое милое личико» — эту фразу она слышала так часто, что научилась договаривать её про себя одновременно с тем, кто её произносил. Волосы, длинные и густые, блондинистые, с золотистым отливом, который становился заметнее на солнце, рассыпались по плечам и спине, путались и лезли в лицо. Она откинула их привычным жестом — левой рукой, от лба к затылку, — но через минуту они снова упали. Грейс не подстригала их, хотя мать каждый месяц говорила: «Надо бы отрезать, слишком много возни». Грейс не подстригала. Волосы были единственным, что она в себе любила безоговорочно. Они были красивыми. Она это знала. В отличие от всего остального. В комнате было душно. Окно выходило на юг, и с двух до четырёх солнце стояло прямо напротив, нагревая стекло так, что к нему невозможно было прикоснуться. Грейс приоткрыла форточку — из неё потянуло запахом жасмина из чужого сада и бензином от проезжающих машин. Лондон жил своей обычной жизнью: где-то лаяла собака, дети играли в футбол на площадке за домами, миссис Паттерсон из дома напротив включила телевизор так громко, что было слышно голос диктора, который говорил что-то про экономический кризис и нового премьер-министра. — Ты опять в своей позе статуи? — раздался голос матери из коридора. Голос был усталым, с теми нотками раздражения, которые появлялись всегда, когда мать возвращалась с утренней уборки в школе. — Я думаю, — ответила Грейс, не оборачиваясь. — Думать вредно. Иди помоги с продуктами. Грейс вздохнула — глубоко, так, чтобы мать услышала, но не настолько, чтобы это выглядело как дерзость. Оттолкнулась от подоконника и приземлилась на пушистый ковёр. Ковёр был единственным, что она любила в этой комнате безоговорочно. Он не судил. Он был мягким, тёплым, старым — мать купила его на распродаже за пять фунтов, когда Грейс было три года, и с тех пор он пережил три переезда, двух кошек и одну попытку отца выбросить его на помойку («В нём моль!» — «Нет в нём моли, Дэниел, это просто старая шерсть»). Грейс гладила его пяткой, когда была расстроена. Сейчас она гладила. Она мельком глянула в трюмо — старое, с потрескавшейся рамой, которая скрипела, когда открываешь дверцу. На неё смотрела полная девочка. Не просто «с пышными формами», как говорила бабушка по отцу, а именно полная — с круглыми щеками, тяжёлыми бёдрами и мягким животом, который выпирал даже под самым свободным платьем. Длинные густые блондинистые волосы, зелёные глаза — слишком большие для её маленького курносого лица, из-за чего она всегда выглядела удивлённой или испуганной. Рост 150 сантиметров. Она знала эти цифры наизусть — школьная медсестра озвучила их при всех в прошлом сентябре, когда взвешивала и измеряла класс. «Харрис, Грейс — сто пятьдесят, пятьдесят два килограмма». Мальчишки захихикали. Девочки отвели глаза. Грейс сделала вид, что ей всё равно. — Грейс, ты идёшь? — голос матери был ближе — она стояла на лестнице. — Иду, мама. Внизу пахло жареным луком и дешёвым стиральным порошком — мать затеяла стирку с утра, но потом передумала и оставила бельё в тазу, потому что «в такую жару всё равно не высохнет». Дом на Драммонд-стрит, 17, был обычным для этого района: тесная прихожая, где едва помещались двое, если они стояли боком, кухня, где можно было готовить только одному — второй человек постоянно попадал под руку и мешал. Гостиная была самой большой комнатой — целых четырнадцать квадратных метров — с продавленным диваном, на котором отец спал по выходным после обеда, и телевизором «Bush», который показывал только четыре канала и иногда выключался сам по себе, если шёл дождь. Отец работал в типографии — вставал в пять утра, возвращался в семь вечера, пах краской и кофе, который пил из термоса по дороге. Мать подрабатывала уборщицей в школе — мыла полы, вытирала доски, собирала мусор после уроков. Денег хватало ровно на еду, одежду и иногда — на кино, раз в месяц, если отец получал премию. Никаких секретов. Никаких тайн. Грейс была уверена, что знает о мире всё, потому что ничего удивительного в её мире никогда не случалось. Рождество — подарки из супермаркета. Дни рождения — торт, который мать пекла сама, и он всегда получался немного сухим. Лето — поездка к морю раз в два года, в какой-нибудь пансионат с облупившейся краской и холодной водой. Она не жаловалась. Ей не с чем было сравнивать. Мать — невысокая, с вечно усталым лицом и руками, пахнущими уксусом и мылом — стояла у плиты. Она была худой — Грейс часто думала о том, что, если бы они поменялись телами, это было бы справедливо. Мать ела всё, что хотела, и не толстела. Грейс смотрела на еду — и килограммы сами прилипали к бёдрам и животу. В этом было что-то нечестное, но Грейс давно перестала искать справедливость. — Возьми список и сходи в «Сейнсбери», — мать вытерла руки о фартук и протянула Грейс клочок бумаги, вырванный из блокнота для записей. На нём было написано маминым почерком — округлым, аккуратным, учительским: «Молоко (полуобезжиренное), хлеб (тостерный), кукурузные хлопья (обычные, без сахара), масло (солёное)». Внизу приписка: «Себе — что-нибудь, но не шоколадку». Последняя фраза была сказана с нажимом. Грейс кивнула, хотя внутри всё сжалось. Она давно усвоила, что наказанием за её тело было не только отсутствие сладкого, но и постоянное напоминание о том, что она это наказание заслужила. «Ты и так крупная», «Сладости ни к чему хорошему не приводят», «Посмотри на себя в зеркало, Грейс» — эти фразы мать произносила с такой регулярностью, что они стали фоном, белым шумом, который Грейс научилась отключать. Но отключала не до конца. Никогда не получалось до конца. Она надела джинсовый сарафан — единственный, который сходился на груди и не трещал по швам, когда она садилась. Сандалии на липучках — удобные, но уродливые, мать купила их на рынке за три фунта, и липучки уже почти не держали. Волосы она собрала в хвост — тяжёлый, толстый, он тянул голову назад, и Грейс чувствовала себя лошадью, которую ведут на водопой. — Не забудь ключи, — сказала мать, когда Грейс уже взялась за дверную ручку. — Не забуду, — ответила Грейс, хотя ключи уже лежали в кармане сарафана, рядом с носовым платком и тремя монетами по двадцать пенсов. Она вышла на улицу. Жара ударила в лицо, как из открытой духовки. Солнце стояло высоко, и даже в тени было не спастись — воздух был тяжёлым, влажным, и дышалось как в бане. Грейс прошла мимо дома миссис Паттерсон — старая леди сидела в кресле у окна, как всегда, и стучала по стеклу костяшками пальцев, если видела, что дети идут не по той стороне улицы. Грейс помахала ей. Миссис Паттерсон не помахала в ответ. Она вообще никогда не махала в ответ. «Сейнсбери» был почти пустым — в такую погоду нормальные люди сидели дома, пили лимонад и смотрели телевизор. Грейс взяла корзину — металлическую, с ручкой, которая вечно отваливалась — и пошла по рядам. Она любила этот магазин за то, что здесь никто не смотрел на неё осуждающе. Все смотрели только на свои списки, на ценники, на сроки годности. В «Сейнсбери» Грейс была невидимкой, и это было лучшим чувством на свете. Молоко — она взяла полуобезжиренное, как велели. Хлеб — обычный тостерный, в сине-белой упаковке. Кукурузные хлопья — ярко-жёлтая пачка с петухом на обложке, петух улыбался и подмигивал, и Грейс всегда казалось, что он делает это специально для неё. Масло — солёное, дешёвое, в жёлтой бумаге. Она уже направилась к кассе, когда заметила, что на полке в торце ряда — там, где обычно лежали дешёвые детективы и любовные романы — лежит книга. Кто-то оставил её — детектив в мягкой обложке с потрёпанным корешком. На обложке была нарисована женщина в красном платье и мужчина в шляпе, а внизу золотыми буквами было написано: «Тайна седьмого ключа», автор Мэри Хиггинс. Грейс взяла её машинально — просто потому, что книга была, а читать было нечего, кроме школьных учебников, которые она ненавидела. Перелистнула первые страницы. Там говорилось о девочке, которая умела читать мысли. Не экстрасенс, нет — просто однажды проснулась и поняла, что слышит голоса у себя в голове. Голоса чужих людей. «Ты думаешь, что ты обычная, — прочитала Грейс. — Но это только потому, что ты не знаешь своего настоящего имени». — Глупости, — прошептала она, но книгу всё равно сунула под мышку. На кассе пожилая женщина с родинкой на носу — ту самую родинку Грейс помнила с детства, она была похожа на маленькую картофелину — пробила продукты и взглянула на книгу. — За эту платить будешь? Грейс покачала головой: — Она не моя. Я просто посмотрю и положу обратно. Женщина пожала плечами — ей было всё равно. Грейс заплатила за продукты из карманных денег — ровно столько, сколько скопила за две недели, помогая матери мыть полы в школе после уроков. Два фунта двадцать пенсов. Осталось шестьдесят пенсов на лакричные палочки, если захочется. Домой она возвращалась другой дорогой. Не через главную улицу, где вечно толкались люди с тележками и дети на велосипедах, а через небольшой сквер с засохшим фонтаном. Фонтан не работал уже года три — городские власти сказали, что у них нет денег на ремонт, и никто больше не поднимал эту тему. В чаше фонтана росли одуванчики, и какой-то шутник приклеил на край табличку: «Плавательный бассейн для муравьёв». Грейс села на скамейку — деревянную, с вырезанными на спинке инициалами влюблённых пар, которые уже давно расстались, наверное. Достала книгу и открыла на первой странице. Она хотела просто пробежать глазами, но текст захватил её сразу — странный, тягучий, как сон. «Ты думаешь, что ты обычная, — прочитала она снова. — Но это только потому, что ты не знаешь своего настоящего имени». Она засмеялась. Какая ерунда. Кто вообще пишет такие вещи в детективах? Это больше похоже на мистику, на какую-то дешёвую фантастику, которую отец называл «баловством для взрослых детей». Но смех застрял в горле. Буквы на странице начали… шевелиться. Сначала Грейс подумала, что у неё двоится в глазах — от жары, от духоты, от недосыпа. Но нет. Буквы двигались. Не как ползущие муравьи — медленно, целенаправленно, — а как живые существа, которые перестраивались в новые слова. Буква «б» становилась «в». «а» перетекала в «о». Предложения менялись на глазах. Она протёрла глаза. Жара. Духота. Солнечный удар. Точно. — Этого не может быть, — сказала она вслух. Книга, будто услышав её, замерла. Буквы перестали двигаться. Текст стал обычным. Грейс захлопнула книгу, сунула её в пакет с продуктами и почти побежала домой. По пути она наступила в лужу, оставленную поливальной машиной — ту самую, которую всегда обходила, потому что знала, что там глубоко. Сандалии промокли насквозь, и большой палец левой ноги вылез через дыру в носке. Идеально. Просто идеально. Вечером, когда родители смотрели новости по четвёртому каналу, а диктор говорил о чём-то скучном про Горбачёва и Буша — Грейс не понимала, кто это такие, но отец каждый раз вздыхал и качал головой, когда слышал эту фамилию, — Грейс сидела на кровати и снова открыла книгу. На этот раз в тишине. При свете настольной лампы. Она ждала, что буквы снова начнут шевелиться. Но нет. Текст был обычным. Буквы стояли на месте, как и полагается буквам. Грейс перечитала первую страницу — ничего. Вторую — ничего. Она уже хотела закрыть книгу и выбросить её в мусорное ведро, чтобы не мучиться, когда заметила. В самом низу страницы, там, где раньше был конец абзаца — она помнила, потому что запомнила последнее слово («необъяснимое»), — появилось одно новое предложение. Его не было днём. Она точно знала, что его не было. Грейс перечитала предложение три раза. Четыре. Пять. «Грейс, ты прочитала это не случайно. Посмотри под ковёр». Сердце пропустило удар. Ковёр. Тот самый, пушистый, который не судил. Который был единственным другом в этой комнате. Который она гладила ногой, когда была расстроена. — Как ты знаешь моё имя? — прошептала она книге. Книга молчала. Грейс закрыла её, положила на кровать. Встала на колени. Отодвинула край ковра — пыль взметнулась вверх, и она чихнула три раза подряд. Доски пола были старыми, щербатыми, с тёмными пятнами от влаги и царапинами от мебели. Но одна из них отличалась — более тёмная, с едва заметной царапиной на торце, похожей на букву «G». Грейс поддела её ногтем. Доска поддалась с сухим скрипом, как будто жаловалась, что её тревожат после стольких лет покоя. Под ней была пустота. Щель глубиной сантиметров десять. А в пустоте — конверт. Белый, плотный, без марки, без адреса. Только одно слово, выведенное аккуратным, старомодным почерком: «Грейс». Она достала конверт дрожащими руками. Открыла. Внутри — листок бумаги, сложенный втрое. На листке — одно слово, выведенное теми же чернилами: «Июль» — Что за чушь? — вслух спросила Грейс. Она уже хотела спрятать конверт обратно, задвинуть доску, накрыть ковром и забыть об этом как о странном сне, когда в окно что-то постучало. Не ветка — ветки не было, дерево росло далеко. Не дождь — небо было чистым, звёздным. Грейс подняла голову. На подоконнике сидела сова. Настоящая, живая сова. Серая, пушистая, с огромными жёлтыми глазами, которые светились в темноте, как два маленьких фонарика. В клюве она держала конверт — жёлтый, плотный, запечатанный сургучом. Грейс не двигалась. Она смотрела на сову, сова смотрела на Грейс. — Ты… ты настоящая? — спросила Грейс. Сова моргнула. Грейс медленно, очень медленно — как будто приближалась к дикому зверю, который мог укусить, — открыла окно. Сова не улетела. Она грациозно — насколько сова вообще может быть грациозной — шагнула с подоконника на письменный стол, сбросила конверт на кровать и уселась на спинку стула, выжидающе глядя на Грейс. — Ты ждёшь угощения? — спросила Грейс. — У меня нет… у меня есть хлеб. И кукурузные хлопья. Совы едят кукурузные хлопья? Сова не ответила. Она была совой. Дрожащими руками Грейс взяла конверт. Жёлтая бумага была тёплой на ощупь — не от тепла совы, а сама по себе, как будто внутри горел маленький огонь. На конверте было написано изумрудными чернилами: «Мисс Г. Харрис, Комната в мансарде, Драммонд-стрит, 17, Лондон» Она вскрыла конверт — ногтем поддела сургуч, красная печать треснула с сухим хрустом, как лёд весной. Внутри оказался плотный пергамент, сложенный вчетверо. Грейс развернула его. Буквы были изумрудными — того же цвета, что и адрес на конверте. «Школа чародейства и волшебства Хогвартс. Директор: Альбус Персиваль Вулфрик Брайан Дамблдор (Орден Мерлина первой степени, Великий волшебник, Главный чародей Визенгамота, Верховный председатель Международной конфедерации магов). Дорогая мисс Харрис! С удовольствием извещаем Вас, что Вы зачислены в Школу чародейства и волшебства Хогвартс. Прилагаем список необходимых книг и оборудования. С нетерпением ждём Вашего ответа не позднее 31 июля. Искренне Ваша, Минерва Макгонагалл, Заместитель директора» Грейс перечитала письмо три раза. На четвёртый раз до неё начало доходить. Школа чародейства и волшебства. Магия. Волшебство. Она — волшебница? — Мама! — крикнула Грейс. — Папа! Идите сюда! Срочно! Мать прибежала первой. Увидела сову — и замерла на пороге, как вкопанная. Её лицо, обычно усталое и равнодушное, вдруг стало белым, как бумага. Глаза расширились. Рука, которой она держалась за дверной косяк, задрожала. — Что это? — спросила мать, хотя по её голосу было ясно — она знает. — Письмо, — сказала Грейс, протягивая конверт. — Из школы. Хогвартс. Отец заглянул через плечо матери. Прочитал письмо. Усмехнулся — той усмешкой, которая означала «я сейчас всё объясню, и мы посмеёмся». — Кто-то шутит, — сказал он. — Грейс, это розыгрыш. Наверное, эти твои одноклассники… — Смотри, — Грейс показала на сову. Сова, будто понимая, что от неё требуется, расправила крылья — размах был почти метровой ширины — и перелетела с стула на шкаф. Оттуда она посмотрела на отца сверху вниз, как будто оценивая, достоин ли он вообще находиться в одной комнате с таким величественным существом. Отец побледнел. Побледнел так, что его веснушки — те, что остались с детства — стали видны особенно отчётливо. — Это… это настоящая сова? — Настоящая, — сказала мать. Её голос был тихим, почти шёпотом. Она села на кровать Грейс — не спросив разрешения, что было на неё не похоже. — Грейс, оставь нас с отцом на минуту. Нам нужно поговорить. — Но… — На минуту, Грейс. Пожалуйста. Грейс вышла в коридор. Села на верхнюю ступеньку лестницы, обхватив колени руками. Дверь в комнату была приоткрыта — мать не закрыла её до конца. Или забыла. Или сделала это специально. — Маргарет, что происходит? — спросил отец. В его голосе был страх — настоящий, мужской страх перед тем, что он не может контролировать. — Я должна была тебе рассказать раньше, — ответила мать. — Двадцать лет назад. Но я не знала как. Я боялась. — Рассказать что? — Я не всегда была обычной. Я училась в этой школе. Хогвартс. Это школа волшебства. Пауза. Долгая, тяжёлая пауза. Грейс слышала, как отец тяжело дышит — так он дышал, когда нёс тяжёлые сумки из магазина. — Ты пьяна, — сказал он наконец. — Я абсолютно трезва. Дэниел, посмотри на меня. На сову. На письмо. Ты думаешь, я способна на такие розыгрыши? — Я думаю, что ты способна на многое, Маргарет. Но не на это. — Я волшебница, Дэниел. Или была. Я отказалась от магии, когда встретила тебя. Добровольно. Я наложила на себя заклинание забвения — частичное, только на воспоминания о волшебном мире. Я помнила, что училась в школе-интернате в Шотландии. Но не помнила, что там были башни, драконы и палочки. Я хотела обычной жизни. С тобой. — Ты… ты специально? Ради меня? — Ради нас. Снова молчание. А потом — шаги. Тяжёлые, отцовские шаги. Дверь открылась. Отец стоял на пороге, глядя на Грейс. В его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела — не гнев, не страх, а скорее… удивление. Как будто он впервые увидел свою дочь. — Значит, волшебница, — сказал он. — Ну что ж. Будет что внукам рассказывать. Он не улыбнулся. Но и не рассердился. Грейс не знала, радоваться этому или бояться. Мать вышла следом, вытирая глаза уголком фартука. — Мы поедем в Косой переулок за покупками, — сказала она. — Я помню, как туда попасть. Чаринг-Кросс-роуд, дом 7. Паб «Дырявый котёл». — Ты помнишь? — удивилась Грейс. — Ты же говорила, что забыла. — Оказывается, некоторые вещи нельзя забыть, даже если очень стараешься, — тихо ответила мать. — Они спят. Но просыпаются, когда нужны. Сова на шкафу одобрительно ухнула. На следующий день они поехали в Лондон. Отец остался дома — сказал, что ему нужно на работу, но Грейс видела: он просто не готов. Ещё не готов. Может быть, никогда не будет готов. «Дырявый котёл» оказался маленьким, грязным пабом, зажатым между книжным магазином — где продавали детективы в мягких обложках, как тот, из «Сейнсбери» — и музыкальным магазином, где в витрине стояла гитара с табличкой «РАСПРОДАЖА». Грейс прошла бы мимо сто раз и не заметила. Но мать уверенно толкнула дверь, и внутри запахло старым деревом, воском и чем-то сладким, похожим на карамель. Хозяин — старик с бородкой и в грязном фартуке, на котором было пятно, похожее на кровь (Грейс надеялась, что это соус), — посмотрел на мать долгим, пристальным взглядом. — Маргарет? — спросил он. — Маргарет Харрис? Вы вернулись? — Нет, — сказала мать. — Моя дочь. Ей нужно в Хогвартс. Старик кивнул, как будто только этого и ждал. Провёл их через бар во внутренний дворик — крошечный, заваленный пустыми бочками, с одной кривой яблоней в углу. Показал на кирпичную стену. — Три кирпича сверху, два справа, — сказал он. — Ваша мать помнит. Мать кивнула. Подошла к стене. Надавила. Кирпичи пошли волной — как живые, как будто стена вздохнула и потянулась. В центре образовалась арка. Сначала узкая, потом всё шире. А за аркой… Грейс не могла дышать. За аркой был не Лондон. Там был другой мир. Узкая булыжная мостовая, выложенная неровными камнями, которые блестели после вчерашнего дождя. Магазины, прижавшиеся друг к другу, как старые друзья на тесной скамейке. Вывески — золотые, зелёные, вишнёвые — с буквами, которые двигались. Одна вывеска гласила: «Волшебные палочки Олливандера: создатели лучших палочек с 382 года до нашей эры». Другая: «Магазин Совы Эроу» — и в окне сидели живые совы, большие и маленькие, и моргали жёлтыми глазами. Третья: «Флориш и Блоттс: книги по магии с 1225 года» — и в витрине были выставлены книги, которые сами перелистывали страницы. Люди в мантиях — длинных, чёрных, с капюшонами и без — ходили по улице с таким видом, будто это было самым обычным делом. Кто-то нёс свёрток, из которого торчала волшебная палочка. Кто-то тащил клетку с зелёной лягушкой размером с кошку. Маленький мальчик лет пяти сидел на плече у отца и ел леденец, который дымился. — Мам, — прошептала Грейс. — Мам, это… это… — Косой переулок, — закончила мать. И в её голосе было столько боли и счастья одновременно, что Грейс на секунду испугалась, что мать сейчас упадёт. Но мать не упала. Она взяла Грейс за руку — так, как не брала много лет, с тех пор, как Грейс была маленькой и боялась переходить дорогу. И повела её в этот новый мир. — Пойдём, — сказала мать. — У нас мало времени. И мало денег. Но всё необходимое мы купим. — Откуда у нас деньги? — спросила Грейс. — Я копила, — ответила мать. — Каждый месяц. По пять фунтов. На чёрный день. Думала, пригодятся на учебники. Не знала, что на волшебные. Они пошли сначала в Гринготтс — белое мраморное здание в конце улицы, такое высокое, что Грейс задрала голову и чуть не упала. Гоблины за стойкой — маленькие, с длинными тонкими пальцами и острыми лицами — обменяли мамины фунты на золотые, серебряные и бронзовые монеты. — Тридцать галлеонов, — сказал гоблин, взвешивая деньги на медных весах. — Семь сиклей сдачи. Мать забрала мешочек с монетами. Внутри звенело — тяжело, по-настоящему. — Теперь палочка, — сказала мать. — Это самое важное. Магазин Олливандера был узким, как пенал, и заваленным коробками с палочками — тысячи коробок, от пола до потолка, без единого просвета. Пыль кружилась в воздухе, и Грейс чихнула. — О, — раздался голос из глубины. — Посетители. Из-за стеллажа вышел старик. Огромные голубые глаза, белые волосы, тонкие пальцы. Он смотрел на Грейс так, будто видел её насквозь — и не только её, а всех её предков до седьмого колена. — Мисс Харрис, — сказал он. — Я ждал вас. — Откуда вы знаете мою фамилию? — удивилась Грейс. — Я знаю фамилию каждого, кто приходит за палочкой, — ответил Олливандер. — Ваша мать приходила ко мне тридцать лет назад. Палочка из остролиста и сердечной жилы дракона. Одиннадцать дюймов. Очень гибкая. Жаль, что она отказалась от магии. Хорошая была палочка. — Она жива, — сказала Грейс. — Моя палочка. — Палочки не умирают, мисс Харрис. Они ждут. Олливандер достал ленту. Измерил длину руки Грейс — от локтя до запястья, потом от запястья до кончика среднего пальца, потом обхват ладони. Что-то записал на клочке пергамента. — Пробуйте, — сказал он и исчез между стеллажами. Следующие полчаса Грейс перебрала двенадцать палочек. Первая была из вишнёвого дерева с пером феникса — она чихнула, и стопка коробок упала на пол. Вторая — из чёрного дерева с сердечной жилой дракона — от неё пахло дымом, и волосы Грейс встали дыбом. Третья — из яблони с волосом единорога — вообще не зажглась. — Не та, не та, не та, — бормотал Олливандер, забирая палочки одну за другой. Грейс уже начала паниковать. А что, если она не волшебница? А что, если магия не проснулась? А что, если всё это — ошибка? — Последняя, — сказал Олливандер, доставая коробку с самой дальней полки, покрытую толстым слоем пыли. — Остролист. Волос из хвоста единорога. Десять с четвертью дюймов. Эту палочку я сделал для девочки, которая так и не пришла. Она ждала двадцать лет. Грейс взяла палочку. И в тот же миг из кончика вырвался поток золотых искр. Они взлетели к потолку, рассыпались звёздами и медленно опустились на плечи Грейс, как снег. Тёплый, живой снег. Олливандер выдохнул — долго, шумно, как будто держал воздух всё это время. — Что ж, мисс Харрис, — сказал он. — Вы не перестаёте меня удивлять. Остролист — для защиты. Единорог — для чистоты. Десять с четвертью — для упрямства. — Я не упрямая, — возразила Грейс. Олливандер усмехнулся. — Скажите это вашей матери. В «Совах Эроу» Грейс купила сову — серую, пушистую, с огромными жёлтыми глазами, очень похожую на ту, что принесла письмо. Сова сидела на её рукаве и не шевелилась, только иногда моргала. — Как назовёшь? — спросила мать. — Лиззи, — сказала Грейс, сама не зная почему. Имя пришло само собой, как будто сова прошептала его ей на ухо. — Хорошее имя, — кивнула мать. В «Флориш и Блоттс» они купили все учебники из списка. Восемь книг, от «Стандартной книги заклинаний» Миранды Госсок до «Тёмных сил» Квинтина Тримбла. Продавец с усами, похожими на крылья чайки, заверил, что «Тысяча магических трав и грибов» — лучшая книга для начинающих, хотя она и весит два килограмма. Котёл — оловянный, стандартный размер 2 — нашёлся в лавке с вывеской «Котлы всех размеров». Набор флаконов — стеклянных, разных размеров — Грейс выбирала сама. Телескоп — медный, подержанный, но с хорошими линзами. Весы — медные же, с чашечками, которые сами выравнивались. И мантия. Чёрная, длинная, с остроконечной шляпой. Грейс надела её в примерочной и посмотрела на себя в зеркало. Волосы рассыпались по чёрной ткани, как пшеница по чёрной земле. Глаза — зелёные, большие — смотрели на неё оттуда, из зеркала, и Грейс подумала: «Может быть, я не такая уж и страшная. Может быть, просто не в той одежде». — Идём, — сказала мать. — Нам ещё нужно домой. Оставшиеся дни июля и весь август Грейс перечитывала письмо и список. Она выучила названия всех книг наизусть. Она тренировалась взмахивать палочкой перед зеркалом — ничего не происходило, но Олливандер сказал, что в Хогвартсе научат. Она узнала, что её мать была волшебницей, что бабушка — Элинор МакФастон — пропала без вести много лет назад, во время какой-то войны, о которой мать не хотела говорить. Мать вообще не хотела говорить о прошлом. Она стала ещё молчаливее, чем обычно, и Грейс заметила, что по ночам мать плачет. Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал. Отец ничего не говорил. Он просто смотрел на Грейс другим взглядом — не как на дочь, а как на человека, которого он не знает, но хочет узнать. Первое сентября наступило быстрее, чем Грейс ожидала. Чемодан был упакован с вечера. Лиззи сидела на плече и чистила перья. Палочка лежала в кармане джинсового сарафана — Грейс поклялась не расставаться с ней ни на минуту. На вокзале Кингс-Кросс мать довела её до стены между платформами 9 и 10. — Просто иди, — сказала мать. — Не останавливайся. Я не могу пойти с тобой — меня не пропустит барьер. Я больше не волшебница. — А если я не пройду? — Пройдёшь. Ты — моя дочь. И ты — волшебница. Это в твоей крови. Грейс глубоко вздохнула. Сжала ручку чемодана. Посмотрела на стену — кирпичную, серую, с табличкой «Платформа 9». — Девять и три четверти, — прошептала она. И пошла. Стена стала мягкой. Тёплой. Как туман. Как вода. Как сон. И — отпустила. Грейс открыла глаза. Платформа 9¾. Красный паровоз с дымящейся трубой. Надпись золотыми буквами: «Хогвартс-экспресс». Дети в мантиях. Совы в клетках. Котлы в руках. Смех. Крик. Плач. Грейс обернулась. Мать стояла по ту сторону барьера — она видела её сквозь арку, хотя, наверное, это было невозможно. Мать махала рукой. — Пиши! — крикнула она. — Не забывай! — Не забуду! — крикнула Грейс. И села в поезд.