Глава 2

Мина задумчиво потрогала пальцем клык. У нее появилась эта привычка еще в самом начале, когда клыки резались и все во рту от этого ужасно чесалось. Теперь она хотя бы могла сдерживаться на людях: воспитанные барышни и приличные дамы не лезут руками себе в рот посреди разговора. А наедине с собой все-таки тянулась то ли попробовать остроту зубов, то ли убедиться, что они на месте и все это не сон. На сон ее теперешнее существование во всем было похоже – и совершеннейшей невероятностью событий (не каждый день становишься бессмертной), и тягучей монотонностью. С началом ее нового существования в совершенно новом качестве удивительно мало изменилось в жизни в обыкновенном смысле этого слова. Дни сменяли друг друга, довольно тоскливые, и того счастья, которое представляла себе Мина раньше, думая о том, как они с Джонатаном поженятся, отчего-то не было. Конечно, она понимала, отчего. Мина напрямую задавала себе вопрос: не лучше ли было бы, если бы тогда Джонатан сделал то, о чем она его просила? Если бы он не выпустил нож из руки, а вонзил ей в сердце? На этот вопрос она не могла дать уверенного ответа даже самой себе. Может быть, со временем боль бы утихла, он забыл бы ее и встретил бы другую, живую… А не такую, как она – полумертвую. Она никогда не говорила ему об этих своих мыслях, разумеется – наоборот, изо всех сил старалась убедить его, что жизнь продолжается. Как бы то ни было, в глубине души она была благодарна Джонатану за то, что он не смог ее убить. Он так любил ее – ту, кем она была раньше, – что просто не мог лишить себя надежды, что она вернется. Что она не стала монстром, убить которого – милосердие. А она ведь и вправду им до конца не стала: не бросалась на людей, не бредила и не походила на сумасшедшую. Даже доктор ван Хельсинг признал, что для окружающих она не опасна, и разрешил Джонатану забрать ее из лечебницы домой. Это было как если бы она просто была чем-то больна: сидела целыми днями дома, не зная, чем себя занять, и куталась в плед: она постоянно стала мерзнуть, доктор Ван Хельсинг сказал, что теперь так будет всегда, если только она не выпьет человеческой крови. Но Мина твердо решила, что никого кусать не будет. Единственным местом, куда она ходила, оставалась клиника – даже в церковь путь был ей теперь заказан. Она не знала, что случится, если она туда придет, и на всякий случай не пробовала. В гости их не приглашали, и сами они не принимали у себя гостей. Джонатан продолжал уходить каждое утро в свою контору, а возвращался все позже и позже, все более и более уставший и разбитый. Даже поужинать вместе они теперь не могли: Джонатан ужинал, а она сидела и смотрела на него. Есть ей теперь больше не хотелось вообще, и это неожиданно добавило грусти к ее тоскливому существованию. Простое действие, о котором она и не задумывалась раньше, оказалось важным, и она еще острее ощутила себя неживой. Между ней и Джонатаном появилось еще одна, пусть маленькая, но досадная преграда. А ведь у него, кажется, была когда-то целая тетрадь рецептов, которые он собирал в своих путешествиях для нее… Со временем Мина стала замечать, что ему неловко есть при ней – в присутствии существа, которое теперь напрочь лишено и такой возможности, и такой необходимости – и начала нарочно выдумывать предлоги, чтобы уйти и не смущать его лишний раз. В результате они почти вовсе не встречались: ночевали они в разных комнатах, о чем-то ином как-то и речи не заходило. Мина сразу поставила так, в первую же ночь после возвращения из клиники, и Джонатан не стал с ней спорить. Точнее, она даже не узнала, собирался ли он спорить вообще, – он не высказал никакого мнения на этот счет. Мина боялась, что ночью, во сне, перестанет быть собой и причинит Джонатану вред, и даже дверь не удержит ее, поэтому попросила запирать себя на ключ. Он снова не спорил, но в последнее время сделался настолько рассеянным, что однажды утром забыл ее отпереть, и она так и просидела взаперти до его возвращения из конторы. Ничего страшного, конечно, не случилось – у нее больше не было человеческих потребностей, и единственным неудобством заточения стала скука, всего лишь чуть более острая, чем в остальные дни, но Джонатан больше не запирал дверь. Мина была уверена, что сейчас она именно Мина, и что никакие силы не владеют ее волей, поэтому вышла из комнаты на лестницу. Спать она все равно не могла. Нет, даже теперь она ложилась в постель по ночам, но больше дремала от скуки, чем действительно погружалась в глубокий сон, да и силы это не восстанавливало. Их теперь как будто бы и не нужно было восстанавливать. Она не уставала, но и не отдыхала до конца. Она теперь всегда была как будто чуть-чуть больной. Из-под двери Джонатана выбивался довольно яркий свет. Мина немного постояла, зябко обхватив себя за локти, потом дотронулась ладонью до двери и еще немного постояла так. Ей очень хотелось его увидеть, посидеть рядом, поговорить о чем-нибудь, пускай неважном – просто услышать его голос. И, поддавшись этому даже не желанию, а какому-то тоскливому чувству одиночества, которое она почти не могла выносить, Мина толкнула дверь. Наверное, надо было сначала постучать, об этом она как-то не подумала. Сердце у нее болезненно сжалось в первый же миг, потому что при виде нее Джонатан, кажется, испугался. Он прав, подумала Мина. Дракула тогда, в клинике, сказал, конечно, что она не опасна, если только не увидит кровь, открытый порез: крови под кожей недостаточно, чтобы лишить ее самообладания. Но чего на самом деле можно ожидать от вампирши? То есть от самой себя: не вампирша завелась у нее внутри, а она и была вампиршей, просто многого о себе пока не знала. А еще Джонатан спрятал что-то от нее под стол. Мина постаралась не начать гадать, что бы это могло быть. Джонатан имел право на секреты, даже от нее. – Мина? Ты чего пришла? – Просто. Она пожала плечами и так и замерла у двери, не зная, лучше ли ей уйти, или все-таки можно войти. Как будто какая-то сила не позволяла ей переступить через порог. Она понимала, что теперь это ее новое свойство, и каждый раз, когда она приходила в клинику, ван Хельсинг лично выходил ее встречать и произносил “вы можете войти, миссис Харкер”, и только тогда она действительно могла. Но здесь… здесь же она была у себя дома. Неужели прийти в комнату Джонатана – то же самое, что прийти в гости? – Ты не можешь зайти без приглашения даже сюда? – Джонатан тоже удивился, заметив, что она трогает носком туфли невидимую преграду. – Входи, пожалуйста. Преграда исчезла. Мина шагнула вперед. Несмотря на то, что Джонатан все-таки произнес необходимую формулу, по нему не было видно, чтобы он был рад ее приходу. Руки он по-прежнему держал под столом и выглядел взвинченным и нервным, как будто его только что разбудили или вырвали из размышлений. Если ей не показалось, щеки и уши у него были чуть розовее обычного: должно быть, в комнате было жарко – она ведь этого теперь не чувствовала… И вдруг Мина почувствовала. Нет, не жару – это был запах, очень острый и сильный, бьющий в ноздри, заставляющий голову кружиться, а горло – сжиматься в спазме. Запах крови. Человеческой крови. В своем новом состоянии Мина еще ни разу его не ощущала, но не могла бы спутать ни с чем. Живот скрутило – не как от голода, а так, будто все тело разом напряглось и не желало расслабляться. Закололо губы и кончики пальцев. Ноги подгибались, и она схватилась за край стола, потому что иначе тело вынудило бы ее этот стол обогнуть и найти, найти как можно скорее, откуда так пахло кровью, а потом прильнуть губами и клыками к ее источнику… Джонатан успел только моргнуть, она уже стояла рядом с ним – к тому, как быстро ей теперь удавалось перемещаться, она тоже никак не могла привыкнуть. И с какой-то странной силой, которой она раньше в себе не подозревала, она схватила вздрогнувшего Джонатана за локти и вытянула его руки из-под стола. Внутри у нее теперь все сжималось не только от проснувшейся жажды, но и от осознания того, что она делает. Лучше бы она оставалась в клинике, лучше бы ван Хельсинг оставил ее в качестве подопытного образца, лучше бы он расправился с ней с помощью осинового кола или серебряной пули, как и положено поступать с монстрами… – Мина! Что ты делаешь? Ты… о боже… Рукава его рубашки были закатаны до локтей, и на предплечье левой руки алел свежий порез. У Мины с такой силой застучало в висках, когда она увидела кровь на коже Джонатана, что она не сразу заметила, что в правой руке он держал нож – так и не выпустил, когда она вцепилась в него. Мине казалось, что у нее горит кожа или ее и вовсе нет – так жгло все тело, так бешено хотелось вжаться ртом в его руку и пить, пока остается хоть капля. И тогда Мина закусила губу, как если бы это могло помочь занять чем-то клыки, а потом напрягла пальцы и развела их в стороны, отпуская руки Джонатана. На его коже остались розовые следы ее пальцев, и это еще сильнее подкрепило ее решимость во что бы то ни стало положить этому конец. Она задержала дыхание и, приложив такое усилие, как если бы должна была поднять весь стол, со всем содержимым его ящиков, отвернулась, сдернула с плеча плед и протянула Джонатану – за спиной, по-прежнему не поворачиваясь. – Замотай руку. Быстрее, пожалуйста! Джонатан взял у нее плед, и через несколько секунд она услышала тихое: – Можешь поворачиваться. Джонатан смотрел в пол. Мина тяжело облокотилась на стол и перевела дух. Джонатан тоже как будто пытался отдышаться. Он пинал ботинком ножку стола, и этот негромкий звук оставался единственным в комнате. Оба они как будто собирались с духом, чтобы спросить “и что это было?”, но ни один не решался задать этот вопрос первым. Наконец решилась Мина. – Ты… это сам сделал? Нарочно? Он кивнул, не отрывая взгляда от пола. – А зачем? Мина спросила это тихо, почти шепотом. Почему-то хотелось замереть, как если бы иначе зверь у нее внутри вернулся. По ее коже все еще бегали мурашки, но узел в животе постепенно расслаблялся. Без пледа она мерзла еще сильнее, хотя и не знала, из-за чего дрожит – из-за того ли, что ей холодно, или из-за только что пережитого. Джонатан не ответил, и тогда Мина сказала: – Прости, что так получилось. Наверное, мне надо переехать обратно в клинику, раз я не могу держать себя в руках. Джонатан наконец-то поднял голову. – По-моему, ты только что доказала, что можешь. Мина повела плечом, одновременно и от холода, и показывая, что не уверена, что он прав. – Что все-таки случилось? Джонатан вздохнул. Потом встал и задумчиво отошел к кровати. Мина, которая в то же мгновение почувствовала усталость, хотела было подойти и сесть рядом с ним, но в последний момент передумала и осталась у стола, опустившись на место Джонатана. Ей отчего-то показалось, что после всего, что произошло, ей не стоит к нему приближаться. Иначе он может подумать, что она по-прежнему опасна… Бумаги на столе были сдвинуты к краям, а посреди – она заметила только сейчас – оставлено место, как если бы Джонатан собирался писать письма и планировал положить туда листок. Чернильница была закрыта и, кажется, в полном порядке, а вот перья беспорядочно разбросаны, как будто он менял перо за пером. Здесь же лежал и нож, и, когда Мина заметила на его лезвии несколько едва заметных капелек крови, она поспешила повернуться к Джонатану, чтобы на стол лишний раз не смотреть. – Не хочешь, не рассказывай! – опомнилась вдруг Мина. – Я тебя не заставляю, и вообще… наверное, мне стоит уйти… – Не уходи, – сказал Джонатан. Он сидел, уперев лоб в ладони, так что она почти не видела его лица. Мине казалось, что за те несколько минут, что она была в комнате, он успел ужасно устать, как обыкновенно уставал после рабочего дня. Но сегодня было воскресенье, и днем Джонатан выглядел совсем другим. Чем-то обеспокоенным, как теперь всегда, но жизнерадостным, если это можно было так назвать. Он рассказывал, что они продали очередной особняк в предместьях Лондона какому-то богатому французу. Наверное, это означало, что дела идут в гору, а значит, можно было с головой уйти в работу и хоть на время забыть… какая у него жена. От этих мыслей Мине захотелось плакать, и она пожалела, что теперь нельзя уйти. Но как уйти, если он так устало и печально попросил ее остаться? – Прости, – сказал вдруг Джонатан. Мина не поняла, о чем он – ни в первое мгновение, ни потом. – За что? – Ну… за все это. – Он обвел рукой комнату, как если бы извинялся за беспорядок. – Из-за меня ты… Он замолчал, и она его понимала – она тоже не знала, как это назвать. Только вот это было совершенно не из-за него. – Даже лучше, что ты узнала. Мина не была уверена, что что-то узнала: пока, по крайней мере, она не понимала ничего. – Здесь жарко? – спросила она, чтобы не молчать. – Хочешь, я открою окно? Джонатан посмотрел на нее удивленно, потом качнул головой, на что-то решаясь, будто вынырнул из собственных мыслей. Его волосы, которые днем были собраны в аккуратный хвост, растрепались, и теперь падали беспорядочными волнами, которые отражали пламя свечи и как будто светились вокруг его головы, отбрасывая на стену странные тени. – Ты тогда сказала, что видела, что я совершил в замке у Дракулы. А теперь ты знаешь, что я продолжаю. Мина чувствовала, что ему очень тяжело дались эти слова, что только что он сделал ей какое-то страшное признание, поэтому ей не хотелось снова задавать вопросы и заставлять его страдать еще сильнее. Но иначе ей было совсем ничего не понятно. – Ты продолжаешь?.. Но ведь здесь нет… этих женщин. Их же здесь нет? Ей захотелось обернуться – вдруг одна из тех вампирш, которых она ни разу даже не видела наяву, стоит сейчас у нее за спиной. Но она удержалась от этого, чтобы не обижать Джонатана. Откуда этим женщинам взяться у него в комнате? – Нет, Мина, конечно, нет! – он остановился и перевел дыхание. Казалось, только что он потратил последние силы. – Мина, со мной что-то происходит. Если я так долго не могу этому сопротивляться, нет смысла скрывать это от тебя… Я тысячу раз пожалел, что втянул нас всех в эту историю, я знаю, что ничего бы не произошло, если бы тогда я не… поддался. Из-за моей слабости погибла Люси, а ты стала… Его голос погас, как если бы ему было больно говорить дальше, и у Мины что-то сжалось внутри. Да, этого и следовало ожидать, конечно, он считает ее новую сущность монстром и даже не хочет называть ее, произносить то слово, которое обозначает таких, как она. Мина поглядела на Джонатана и напряженно кивнула. А потом вдруг испугалась, что он поймет это неправильно, и яростно замотала головой. – Ты ни в чем не виноват! – Ты там не была, – мягко возразил Джонатан, – ты не знаешь. Если бы я был тверже, если бы им не удалось заставить меня делать… делать то, что я не должен был делать, то, Мина, этот монстр не явился бы сюда. Но ты знаешь, как я поступил. Теперь мы даже не можем себе представить, какие новые беды это за собой повлечет… Где сейчас Дракула, что он планирует предпринять… – Он больше нас не тронет. Теперь он оставит нас в покое, я это знаю. Он сам мне сказал. – И ты так легко поверила ему? – в голосе Джонатана внезапно прозвучало что-то еще, кроме тревоги и удивления. Что-то, похожее на обиду. – Я думал, после всего, что он с тобой сделал… Мина пожала плечами. Она и сама не знала, отчего поверила графу. Наверное, потому что ни ему, ни ей уже нечего было терять. Джонатан вдруг закрыл лицо руками. – Зачем я все это говорю, Мина? Ты и без меня знаешь, что случилось тогда и к чему это привело. Но если бы это было самое ужасное, Мина!.. Самое страшное – то… то, что я… – он заставил себя поднять голову и договорил, глядя ей в глаза. – Самое страшное – что с тех пор, как это случилось, не было ни дня, чтобы я не вспоминал об этом. И это воспоминание было для меня наслаждением. За окном проехал кэб, и лошадь гулко стучала по мостовой копытами. Где-то далеко-далеко лаяла собака. Мина замерла, как будто все ее тело утратило возможность шевелиться. А потом она прошептала совсем тихо, так что Джонатан, наверное, едва ее услышал: – И за это ты себя режешь? Поэтому, да? Джонатан услышал. Услышал – и улыбнулся углом рта, как-то очень потерянно и грустно. – Если бы так. Это было бы еще полбеды. Нет, я не пытаюсь себя наказать, хоть и заслуживаю всего, что смог бы изобрести. Нет, здесь другое… Я ищу то, что испытал тогда. Они пили мою кровь, и это было… Мне очень тяжело говорить об этом. Прости. Он отвернулся, и волосы упали ему на лицо. Мина почувствовала себя так, как будто между ними поставили ширму. – …но я должен сознаться во всем до конца. Мне кажется, я это заслужил. А ты имеешь право знать… Эти женщины… они… Прости, я не знаю, как выразить то, что хочу сказать, какими словами это назвать… – Мина сбилась со счета – сколько раз он уже сказал ей “прости”? Зато она точно знала, что ни разу в этом не было необходимости. – Самое непозволительное наслаждение и, наверное, самый большой грех были не в том, что они делали со мной… как женщины. Не в этом – а в их укусах. Ты можешь не верить мне, Мина, но это… это непереносимо. Я не испытывал ничего подобного никогда прежде… И не могу испытать снова. Я делал проколы и надрезы, но не чувствовал ничего, кроме боли… Должно быть, дело в их клыках. Вот и все. Мне больше нечего тебе рассказать. Вот о чем я думал, пока тебе грозила опасность. Вот о чем думаю до сих пор – и ничего не могу с этим сделать. Мне снится это почти каждую ночь. Ты заметила, наверное, что я стал забывать важные вещи, стал невнимательным, в конторе это тоже замечают… Я думал пойти исповедаться, но не решился. Мине ужасно захотелось встать, сделать несколько шагов и сжать Джонатана в объятьях, но из этой цепочки действий она позволила себе совершить только одно – встать. – Уходишь? Он спросил это одновременно с каким-то вызовом – уходишь? после всего, в чем я сознался? – и с отчаянием, как будто считал, что так она и должна поступить, что так и следует поступать с такими, как он. Мина не выдержала и все-таки села рядом с ним. Он вздрогнул, но не отстранился. – Не ухожу. Знаешь, я вспомнила кое-что. Когда граф… когда Дракула укусил меня, я почти ничего не понимала, это было как во сне, но теперь мне кажется, что я помню, будто ощутила что-то похожее на то, о чем ты говоришь… Все тело словно горит, и хочешь, чтобы это никогда не прекращалось… Но я помню все это как сквозь туман. – Да, да, так и есть! Но… ты так легко говоришь об этом. Тебя не преследуют мысли… о том, что… Мина покачала головой. Она ничего не ощущала – может быть, оттого, что была тогда в полузабытьи, а может быть, оттого, что теперь больше не та, кем была раньше. – Я помню очень плохо. Как будто я спала, а потом проснулась и не вполне запомнила сон… А с тобой все это произошло наяву. – Мина… скажи… Ты презираешь меня за то, что я позволил этому произойти? Не жалей меня, скажи честно. Считаешь, что я теперь… не знаю, как назвать это… запачкался? Если это подходящее слово. Совершил слишком много, чтобы ты могла теперь… Он посмотрел на нее. Они сидели рядом, и Мина поняла, что именно это он и имеет в виду – совершил слишком много, чтобы она могла теперь быть к нему ближе, чем когда они шли по улице или разговаривали через стол. Сердце у Мины сжалось совсем уж невыносимо, и она дотронулась до его руки – той, которая все еще была перевязана ее пледом. Он слегка вздрогнул, как будто раздумывая, не отдернуть ли руку, и Мина почувствовала, что к ее горлу подступают слезы. Получается, вампиры тоже могут плакать. Она по капле получала знания о своем новом существе. А ведь раньше, когда они с Джонатаном еще не были мужем и женой, они чаще касались друг друга: при встрече и прощании, когда просто сидели рядом, когда гуляли и Мина брала его под руку, а он накрывал ее руку своей… Мина понимала, что теперь не может его поцеловать. Но ведь просто держаться за руки им не запрещено? Только если… только если Джонатан теперь этого не хочет. – Нет, не презираю, – ответила Мина спокойно. – Мне кажется, не за что. Я думаю, что если бы со мной произошло что-то подобное, я тоже не смогла бы сопротивляться. Я бы вообще не стала говорить, что ты что-то совершил, не стала бы это так называть. С тобой это произошло – и теперь нужно как-то жить с этим дальше, да? Джонатан кивнул. Руку он все-таки не отнял, даже несмотря на то, что пальцы Мины были намного холоднее: она чувствовала, как согревается. Внутри поднимало голову что-то незнакомое и говорило ей, что можно согреться еще сильнее, если пустить в ход клыки, но Мина затолкала это поглубже. – Только есть кое-что, чего я не понимаю. Я спрошу, а ты, если не хочешь, не отвечай. Ты говоришь, что все еще вспоминаешь об этих женщинах… и нет, я не считаю, что ты должен этого стыдиться, я не об этом! Я о том, что они ведь – то же самое, что я теперь. Но со мной… все иначе. Ты не хочешь, чтобы я… Я понимаю, что могу быть опасна, особенно ночью, но днем, когда я – это я… Может быть, дело в том, что ты знал меня раньше, когда я была нормальной? Тебе теперь противно? Джонатан смотрел на нее расширенными от ужаса глазами, потом разомкнул губы, будто хотел что-то сказать, но еще не придумал, что. Мине было до какой-то горечи обидно от того, о чем она сама заставляла себя думать. Они с Джонатаном жили вместе, она была теперь его женой, они могли, как и раньше, гулять по воскресеньям, она видела его по утрам и вечерам, они разговаривали, делились новостями, обсуждали все, что накапливалось за день на душе, но только теперь Мина осознала до конца, что этого мало. Она никогда не созналась бы в этом даже самой себе, но та сторона любви, о которой так любила говорить Люси, интересовала и ее, Мину, не меньше. Просто ей никогда не хотелось обсуждать ее с Люси. А с Джонатаном… Теперь она не может даже протянуть руку и коснуться его волос, ведь едва ли ему будут приятны прикосновения чудовища… И Мина все-таки заплакала. Сначала она ощущала только, как горло сжимается до боли и как из глубины, откуда-то из живота поднимается горячий комок, доходит до глаз и размывает всю комнату, мебель в ней и лицо Джонатана. А потом Джонатан осторожно притянул ее обеими руками и прижал к себе. Она уткнулась лбом ему в плечо. – Что ты такое говоришь… мне не противно, мне… Я думал, это тебе противно после всего, что я сделал! Ты нисколько не изменилась! То есть изменилась, конечно, но для меня ты все та же, и я… Мина, я люблю тебя! Она подняла залитое слезами лицо и встретилась с ним глазами. – Я не знал, что ты поняла все это так! И я не считаю тебя опасной. В конце концов, я не такой уж законченный трус. Честно говоря, я все-таки не очень сильно тебя боюсь. Он улыбнулся, и Мина несмело последовала его примеру. – Я думала, мы ночуем в разных комнатах, потому что я могу лишиться рассудка и напасть на тебя, пока ты будешь спать. – Это ты предложила! Я решил, что это из-за меня… Мина просто покачала головой. Узел внутри развязывался, но на его место приходила пустота. Ей казалось, что она потратила сегодня столько нервов, что больше у нее просто не осталось. – Я предложила – но ведь ты не возразил. – Как я мог возразить? Я думал, для тебя это важно, и если ты выбрала, чтобы было так, то так и должно быть. Мина вздохнула и утерла слезы тыльной стороной ладони. – Постой, – Джонатан мягко отстранил ее и встал. – У меня где-то был платок… Он принялся рыться в ящике. – Этот нож давно у тебя был? – Мина качнула мокрым от стекающих слез подбородком в сторону окровавленного ножа на столе. Джонатан кивнул. – Перочинный, принес из конторы. Самый острый, какой я нашел. Я пробовал ножом для бумаг, но он совсем тупой, и это очень больно. Приходится нажимать изо всех сил. До этого, если уж взялся рассказывать, я пробовал заточенные перья, ими можно проткнуть, но нельзя резать… Мина не выдержала – подошла к нему и снова обвила руками, прижимая к себе. Слезы уже не текли: на их место пришло безудержное желание защитить Джонатана, спасти, немедленно, сейчас! Но ничего сделать, ничем ему помочь она не могла, поэтому оставалось просто стоять рядом, ограждая его от всех опасностей мира кольцом из рук. – Я не могу тебя укусить, – прошептала Мина. – Тогда ты обратишься. Я же высший вампир. – Я знаю, Мина. Поэтому и не прошу, – он встряхнул волосами, убирая их с лица, и Мина зачем-то остановила взгляд на его горле. – Мы еще с тобой об этом не говорили, но если тебе нужна кровь, я мог бы… Он кивнул в сторону ножа. И Мина снова замотала головой – с такой силой, что потемнело в глазах. Уж лучше она будет терпеть жажду крови вечно, чем причинит Джонатану боль, хоть секундную. Это она решила твердо.