Часть 1

В этом году в поезде до Хогвартса было холоднее, чем обычно. Металлический пол под ногами отдавал холодом, который пробирался сквозь обувь и шерстяные носки. Не из-за погоды, хотя мелкий дождь покрывал окна причудливыми узорами, похожими на призрачные отпечатки пальцев, а потому, что из этого мира исчезло что-то жизненно важное. Смех больше не разносился эхом по коридорам, как раньше. Из купе не высовывались взволнованные первокурсники с раскрасневшимися щеками, не вспыхивали радужные фейерверки из тележки со сладостями с латунной ручкой. Все стало тише и спокойнее, как фотография, которую слишком долго держали на солнце. Гермиона сидела в одиночестве в купе в конце вагона, поджав колени и положив подбородок на сложенные руки. Бархатная подушка сиденья, когда-то ярко-алая, выцвела до бледно-оранжевого. Она по привычке носила значок старосты, но его серебряная поверхность потускнела и покрылась царапинами, и он больше не имел над ней власти. Под ее пальцами не ощущалось ничего реального. Она возвращалась не по тем же причинам, что и остальные, чьи голоса время от времени доносились до нее, словно шелест осенних листьев. Большинство вернувшихся сделали это, чтобы закончить образование, шаг за шагом восстановить свою жизнь и сдать выпускные экзамены. Некоторые вернулись, потому что им сказали, что пришло время двигаться дальше, исцелиться, «пройти через это». Министерство запустило инициативу, призывающую студентов, пропустивших последний год обучения, вернуться в Хогвартс. Письма с фиолетовыми печатями приходили с механической регулярностью. Студентов призывали помочь восстановить разрушающиеся башни Хогвартса и, в свою очередь, восстановить самих себя. Гарри и Рон согласились вернуться, но по их поникшим плечам было видно, что они не в восторге. Но у Гермионы... была еще одна причина, которая камнем лежала у неё на сердце. Она планировала исчезнуть. От одной этой мысли ее желудок скрутило, как скомканную тряпку, но она цеплялась за эту мысль, как за спасательный круг, обтрепанный с обоих концов. Где-то в глубине Запретного раздела библиотеки, спрятанное за поколениями защитных чар и пылью, пахнущей веками, хранилось древнее заклинание, опасное и необратимое. Ритуал, призванный полностью лишить человека его магии, оставив лишь пустоту там, где когда-то текла сила. Память, след, история стираются, как мел с грифельной доски. Как будто ее никогда и не было, как будто ее имя исчезло из всех книг и пергаментов. За завесой этого заклинания ее ждало начало новой жизни. Не было волшебной палочки, которая направляла бы ее страхи, не было войны, которая проносилась бы перед ее мысленным взором, не было больше «грязнокровки», которую шептали за ее спиной голоса, ползучие, как змеи. Не было больше пробуждений в холодном поту, от которого пахло паникой, с простынями, обвившимися вокруг ног, как Дьявольские силки, с воспоминаниями о том, как Беллатриса визжала от восторга, когда она кричала, высоким и надломленным голосом, как разбившийся хрусталь. Гермиона прижалась лбом к стеклу. На платформе семьи прятались под зонтами, их лица были размыты из-за дождя и пелены ее отрешенности. Она увидела, как Джинни целует миссис Уизли в щеку, как Парвати и Падма обнимаются с отчаянной, безудержной страстью, а потом перевела взгляд на рельсы. В купе стоял затхлый воздух и царила тишина. Она почувствовала знакомое покалывание магии на кончике языка, знакомое желание разложить все по полочкам, привести в порядок, запомнить. Обычно к этому моменту она уже прочитала бы расписание поездов, рассчитала время в пути с точностью до минуты, изучила бы новые школьные правила. Но вместо этого ее сумка стояла у ног нераскрытой, тисненые буквы «Г. Г.» едва виднелись под слоем пыли и царапин от ногтей. Она никому не сказала. Ни Гарри с его обеспокоенными взглядами, ни Рону с его неуклюжими попытками утешить, и уж точно не остальным Уизли с их удушающей добротой. На платформе Фред и Джордж пробирались к ней сквозь толпу, их одинаковые лица под мокрыми рыжими волосами были встревоженными. Она сделала вид, что не замечает их, и отвернулась, когда рука Фреда потянулась к ее плечу. После войны в их некогда озорных глазах появилась тяжесть — близнецы вздрагивали от громких звуков и зацикленно пересчитывали головы, когда вся семья собиралась вместе. Миссис Уизли отвела их в сторону перед тем, как они покинули Нору, и ее голос дрожал, когда она просила их присмотреть за «девочками». Гермиона слышала их разговор с лестницы, и у нее сжалось сердце, когда Фред торжественно кивнул, накрыв дрожащую руку матери своей покрытой шрамами ладонью. Исчезнуть... Она читала, что в каком-то смысле это заклинание милосердно. Что заклинатель может выбирать. Если она хотела сохранить свои воспоминания, она могла это сделать. Но если она не хотела, если хотела избавиться от боли, от людей, от надежды, то могла стереть все начисто. Она еще не решила. Может быть, так будет проще. Может быть, это то наказание, которого она заслуживает. В голову закралась мысль, неприятная, но знакомая: «Так будет лучше». Если бы она исчезла, если бы о ней никто не помнил, может быть, груз ее родословной не тяготил бы других таких же, как она. Может быть, ярость, которая заставляла мужчин вырезать на ее коже оскорбления и пытать ее за то, кем она была, угасла бы с ее исчезновением. Может быть, она была тем самым напоминанием, которое никому не было нужно. Она сжала кулаки на коленях, чувствуя, как сдавливает горло. Она говорила себе, что это не жалость к себе, а чувство ответственности. Она была символом всего, что ненавидели Пожиратели смерти, и, может быть, только может быть, ее исчезновение принесет мир, которого никогда не было в войнах. ___________________________________ К тому времени, как они добрались до замка, небо потемнело и стало темно-синим, а облака набухли от предвестников осеннего дождя. Путь от карет до замка прошел в тишине, лишь хрустели под ногами камешки и гравий. Вблизи повреждения Хогвартса были видны отчетливее. На каменных стенах виднелись следы пожара, многие участки все еще восстанавливались, а от строительных лесов исходило слабое гудение магии. Но парадные двери по-прежнему стояли на прежнем месте, такие же неприступные и знакомые. Внутри Большой зал изменился. Столы четырех факультетов исчезли. Вместо них по всему залу были расставлены круглые столы, а парящие свечи излучали более мягкое и приглушенное свечение, чем обычно. С потолка по-прежнему свисали флаги Гриффиндора, Хаффлпаффа, Когтеврана и Слизерина, но теперь они больше походили на памятные знаки, чем на символы гордости. Гермиона задержалась в дверях, оглядывая помещение. Она чувствовала, как меняется атмосфера, когда за ней в зал входили новые ученики: старые одноклассники, младшекурсники и несколько незнакомых лиц, переведенных в школу после войны. Некоторые нервничали. Другие выглядели уставшими. За главным столом под заколдованным потолком, на котором грозовые тучи сгущались, словно синяки в сумерках, в ожидании застыли знакомые фигуры. В центре восседала директор Макгонагалл в безупречной изумрудной мантии, несмотря на хаос, царивший в замке после ремонта. Ее посеребренные волосы были собраны в более тугой пучок, чем обычно, словно она физически пыталась собраться с силами, хотя паутина новых морщин вокруг глаз выдавала, как тяжело ей дался прошедший год. Рядом с ней возвышался профессор Снейп, словно тень в развевающемся черном одеянии, его землистое лицо было наполовину скрыто завесой черных волос. Его обсидиановые глаза с клинической точностью обшаривали толпу, словно ингредиенты для зелья. Чуть поодаль стоял Люпин в поношенном твидовом костюме, шрамы на его лице серебрились в свете свечей, а пальцы были переплетены с пальцами Тонкс, чьи лавандовые волосы мерцали, как жидкий лунный камень, на фоне ее лица в форме сердца. Они обменялись взглядами, полными немого понимания: тяжесть пережитого уравновешивалась теплом от того, что они выжили вместе. Массивная фигура Хагрида казалась карликом на фоне его кресла. В его буйной бороде появились седые пряди, а на молескиновой мантии виднелись неаккуратные заплатки, которые, как поняла Гермиона, были сделаны его собственными руками. Заляпанные землей руки профессора Стебль взметнулись в приветственном жесте в сторону возвращающихся пуффендуйцев, а ее глаза за запотевшими очками задорно блеснули. Профессор Флитвик неловко устроился на стопке подушек, его миниатюрная фигура почти терялась за массивным дубовым столом, но властная поза делала его вдвое выше. Макгонагалл подняла руки, растопырив тонкие пальцы, как дирижер, и в зале повисла тишина, тяжелая, как снег. — С возвращением, — сказала она. Ее голос звучал мягче, чем помнила Гермиона, но все так же твердо. — Для некоторых из вас это последняя глава вашего пребывания в Хогвартсе. Для других — новое начало. Этот замок многое повидал, и вы тоже. Этот год будет не таким, как все предыдущие. Мы не просто восстанавливаем камень и заклинания, мы восстанавливаем доверие. Сообщество. Себя. По залу прокатился одобрительный гул и несколько кивков. Она продолжила: - Система факультетов останется традиционной, но в следующем учебном году вы не будете распределены по факультетам. Вас разделят на небольшие группы, в которых будут люди с разным происхождением, способностями и опытом. Каждую группу будет вести наставник. Гермиону словно ударило током, и от этого удара ее сердце забилось чаще, а в голове зашумело. Ее пальцы вцепились в юбку, дыхание перехватило, когда она осознала происходящее: прежние границы — ее границы — исчезли. Ее разум начал лихорадочно просчитывать варианты, на которые она всегда полагалась, чтобы спастись, но даже логика не могла предсказать социальную структуру этих новых групп. Будет ли она в паре с теми, с кем сражалась бок о бок, или с теми, кто плевал ей в ноги в коридорах? Будет ли у нее наставник, который видит ее насквозь и видит, что ей чего-то не хватает? Или, что еще хуже, тот, кто будет ее жалеть, видеть швы, которыми ее сшили, и называть это «исцелением»? К щекам прилила кровь, смешавшись с холодным потом, который выступил на ладонях. Она попыталась привести в порядок мысли, но в голове звучали только слова Макгонагалл: дело не только в учебе или выживании, но и в том, чтобы заставить себя быть, чтобы ее заметили. Разве не этого она хотела избежать? В зале витала нервная, напряженная атмосфера. Глаза метались, за столами перешептывались, и казалось, что каждый ученик то сжимался, то раздувался от предвкушения того, что его разоблачат, переклассифицируют, и что теперь единственной ценностью будет его личность военного времени. Гермиона остро ощущала на себе все взгляды, как будто весь зал видел, как пульсирует жилка на ее запястье, как будто ее тайный план, ее четкая, страшная цель были написаны у нее на лице. Макгонагалл откашлялась и привычным движением достала длинный пергамент. - Сейчас я объявлю названия групп и назначу наставников. Пожалуйста, внимательно слушайте, когда назовут ваше имя, и занимайте места за своим столом. Сердце Гермионы колотилось о ребра, кровь стучала в ушах, пока зачитывали первый список. - Вы будете жить, учиться и восстанавливать замок вместе со своей группой. Вы будете поддерживать друг друга и не останетесь в одиночестве. Звучали имена. Люди оборачивались. Формировались группы. Когда прозвучало ее имя — «Грейнджер, Гермиона», — она шагнула вперед, избегая взглядов. МакГонагалл распределила её в седьмую группу. Фред Уизли ждал её за столом, его фирменная улыбка была на месте, но он сдерживался, скрестив руки на груди. Что-то в его позе говорило о новообретённой серьёзности, как будто война приковала к земле те части его души, которые раньше парили ввысь. — Ну и ну, кого принесло громом. — сказал он, улыбаясь ей. Рядом с ним стояла босоногая и безмятежная Луна Лавгуд, её волосы бледным водопадом струились по спине. — Привет, Гермиона, — мечтательно произнесла она. Третьим в их компании был Теодор Нотт — молчаливый и непроницаемый. Четвертый появился через несколько минут. Драко Малфой. Дыхание Гермионы на мгновение замерло. Она должна была испытать страх — инстинктивную реакцию на присутствие бывшего врага. В памяти всплыли непрошеные воспоминания: холодные каменные стены, резкий смех, эхом разносящийся по мрачным коридорам поместья Малфоев, и всепоглощающий ужас, охвативший ее, когда она столкнулась с извращенной радостью Беллатрисы Лестрейндж. Ее крики, эхом разносившиеся по темным залам, должны были отозваться в ее крови, пробудив знакомый страх. Но этого не произошло. Вместо этого ее охватила тревожная пустота, как будто все эмоции спрятались за толстой стеной. Она чувствовала себя отстраненно, словно наблюдала за происходящим со стороны. Перед ней стоял мальчик, который когда-то олицетворял ее худшие страхи, и хотя ее сердце должно было бешено колотиться, оно упрямо оставалось неподвижным. Она чувствовала себя призраком, наблюдающим за собственной жизнью со стороны. Воспоминания о боли никуда не делись, но животный страх, казалось, растворился в сером тумане. Она изучала его — Драко Малфоя — с тем же настороженным выражением лица, которое было у неё раньше. В нем не было ни насмешки, ни следа бравады, которые когда-то сопровождали каждое его движение. Вместо этого он выглядел почти... неуверенным. Это сбивало с толку. Она не знала, что и думать о мальчике, который когда-то издевался над ней, а теперь оказался в новой ситуации, полной неразрешенного напряжения. Гермиона мысленно вернулась к своему решению вернуться в Хогвартс. Она была готова к тому, что на нее нахлынут воспоминания, к тому, что ее сердце будет изранено, но не ожидала такого — странного отсутствия каких-либо чувств в присутствии человека, которого она должна была ненавидеть. Как будто отголоски пережитой травмы притупились, оставив после себя лишь неприятную пустоту. В тот момент, глядя на человека, который когда-то олицетворял ее страхи, она ничего не чувствовала. Что это значило? Выражение его лица было непроницаемым, нейтральным, но не холодным. Он взглянул на нее всего один раз и тут же отвел взгляд. Фред кивнул в сторону стола. — Добро пожаловать в Седьмую группу. Дом, милый дом — хорошо это или плохо. Сев рядом с Луной, она заметила, что за соседним столом собираются ученики из восьмой группы. Среди них были Гарри, Рон, Падма Патил, ее сестра-близнец и Майкл Корнер, а их наставником был Джордж. Он поймал ее взгляд и ухмыльнулся. - Похоже, мы будем соседями, — сказал он, кивая на соседние столики. — Хорошо, что после этого лета мы уже привыкли делить крышу над головой, да? Гермиона слегка улыбнулась и опустила взгляд на стол. Знакомо. Безопасно. После объявлений зал опустел. Седьмой курс повели по коридору, отходящему от старого крыла Когтеврана. Фред шел впереди, напевая и подбрасывая светящийся шар, похожий на снитч. — Сюда, команда. Наша база совсем рядом. Они подошли к деревянной двери с серебряной цифрой семь. Фред постучал по ней волшебной палочкой. Дверь распахнулась, и они увидели небольшую уютную и тёплую гостиную. Каменные стены, украшенные гобеленами, книжные полки и огонь в камине — всё это было так знакомо. Гермиона осторожно вошла. В воздухе слабо пахло полиролем для мебели и магией. Луна подошла к окну и стала смотреть на территорию. Тео исчез в глубине комнаты. Фред бросил сумку на стул. - Восьмая группа — прямо по соседству, — добавил он. — Если что-то взорвется, мы обвиним Джорджа. Гермиона направилась в самую дальнюю от камина комнату, чтобы немного передохнуть. Драко молча прошел мимо нее и вошел в соседнюю комнату. - Так, — сказал Фред, хлопая в ладоши. — Отдыхайте , устраивайтесь. Гермиона закрыла дверь и прислонилась к ней. Ее комната была маленькой, простой и тихой. Она подошла к окну и прижалась лбом к стеклу, глядя на территорию замка.Сегодня она почти ничего не говорила.Пусть думают, что она устала.Но по большей части она просто не знала, как себя вести. ___________________________________ Гермиона проснулась в мягком сером свете затянутого облаками утра. В ее маленькой комнате в общежитии было тихо, если не считать отдаленного шелеста ветра за старыми свинцовыми окнами. Огонь в камине угас, остались лишь тлеющие угли. Воздух был прохладным, но не неприятным, а скорее бодрящим — таким, что хочется подольше полежать, закутавшись в одеяло. Согревающие чары, вплетенные в обстановку комнаты, тихо гудели, поддерживая ровное, уютное тепло. Она была не одна. Живоглот лежал, прижавшись к ней, его тело было теплым и тяжелым, и он тихо мурлыкал во сне. Его шерсть щекотала ее щеку. Она открыла глаза, и к ней вернулось смутное воспоминание — не только о том, что он рядом, но и о прошлой ночи. Она не могла уснуть. После того как. вернулась из Большого зала и заперлась в своей комнате, она, казалось, часами сидела на краю кровати, оцепеневшая и потерянная. В какой-то момент раздался стук. Негромкий. Просто тихий, знакомый стук. Она открыла дверь и увидела Джорджа. - Я подумал, что он, может быть, захочет вернуться домой, — сказал он, держа Живоглота под мышкой, как капризный сверток. — МакГонагалл сказала, что он всю ночь ждал у ее двери. Думаю, он скучал по тебе. Тогда она ничего не сказала. Просто протянула руку и коснулась мягкой кошачьей шерсти. Джордж не стал задерживаться. Он лишь тихо улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то, чему она не могла дать названия. — Спокойной ночи, Гермиона. Теперь, при утреннем свете, она медленно провела рукой по спине кота. Он потянулся от ее прикосновения и издал низкое довольное урчание, после чего спрыгнул с кровати и, виляя хвостом, направился к окну. Девушка села на кровати, протирая сонные глаза. Одевалась она уже не так медленно, как вчера. Живоглот наблюдал за ней с подоконника, полуприкрыв глаза, словно говоря: «Ты опаздываешь». Когда она вошла в гостиную, Фред уже развалился в одном из огромных кресел, положив ноги на стол и лениво обмахиваясь куском пергамента. — Доброе утро, Грейнджер, — сказал он, не поднимая глаз. — Мы делали ставки на то, появишься ли ты сегодня или к полудню с головой уйдёшь в книги. Гермиона приподняла бровь. Фред ухмыльнулся. Она подошла к камину. Луна сидела у огня, скрестив ноги, напевала что-то смутно знакомое и перебирала что-то похожее на бусины из желудей. - Сегодня у нас нет обычных уроков, — сказала Луна своим мечтательным, как всегда, голосом. - Профессор Флитвик сказал, что сегодня день реставрации. Мы будем работать над замком. Гермиона кивнула. В этом был смысл. Она предпочла бы это сидению в классе, где все как обычно. Мгновение спустя появился Тео, безупречно одетый и уже попивающий что-то темное из керамической кружки. Он ни с кем не поздоровался. Просто кивнул, сел на стул в другом конце комнаты и уставился в пустоту. Последним вышел Драко. Он вышел молча, с прямой спиной и непроницаемым выражением лица. Гермиона почувствовала его взгляд, как холодок по коже, но не подняла глаз. Они шли вместе, и тишину между ними нарушал лишь случайный комментарий Фреда. Коридоры Хогвартса были одновременно и слишком знакомыми, и совершенно чужими. На камнях все еще виднелись следы пожара. На периферии зрения мерцала магия: восстанавливающие заклинания, словно паутина, оплетали потрескавшиеся стены и разбитые портреты. В Большом зале их ждали те же круглые столы, только на этот раз с пергаментными карточками с инициалами. Седьмая и восьмая группы сидели ближе к центру, их стулья соприкасались, а разговоры сливались в один гул. Гермиона заметила Рона и Гарри, которые уже сидели за своим столом: Рон держал во рту тост и листал брошюру по реставрации, а Гарри слегка ссутулился с тем усталым, но решительным выражением лица, которое теперь появлялось у него слишком часто. Она на мгновение встретилась с ним взглядом, но тут же отвела глаза. Непринужденное общение, которое у них когда-то было, сошло на нет, и там, где раньше разговор лился рекой, повисли неловкие паузы. Гермиона не могла отрицать, что во многом это произошло по ее вине. - Доброе утро, неудачники, — весело сказал Джордж, его голос прозвучал слишком громко в наступившей тишине. - Все готовы к ручному труду вместо трансфигурации? Гермиона молча села рядом с Луной. Завтрак был скромным: тосты, фрукты и яйца. Просто и уютно. Гермиона почти ничего не ела. Вскоре появилась профессор Макгонагалл, ее проницательный взгляд обвел зал. -Сегодня у нас не будет стандартных уроков, — объявила она. — Каждая группа отправится в свою зону реставрации. Вам будут даны задания, соответствующие вашему уровню подготовки и опыту. Сегодня мы будем заниматься практической реставрацией. Работать в команде. Восстанавливать то, что было разрушено. У Гермионы сжалось сердце. Возвращение. Еще одно слово, которое задело ее за живое. Фред наклонился к ней. - Как думаешь, что нам достанется — подземелья или Астрономическая башня? Я за башню. Там меньше плесени. Гермиона слабо улыбнулась. Джордж откашлялся. - Нам поручили восточное крыло. Поврежденные коридоры, разрушенный класс и — к счастью для нас — старая музыкальная комната. Судя по всему, ее взорвал Пивз. Дважды. Луна тихо хлопнула в ладоши. - Музыкальные комнаты хранят память лучше, чем камень. Отличная работа. Драко едва слышно фыркнул. Фред поднял брови. - Ты в порядке, Малфой? Или музыка повредит твоему хрупкому здоровью? Драко не ответил. Неожиданно за него ответил Тео. - Он играет на пианино. За столом поднялся шум. Челюсть Драко сжалась. - Заткнись. Первоначальная ухмылка Фреда сменилась интригой, на его лице промелькнул вызов. - Подожди. Ты? Пианино?- Он наклонился, барабаня пальцами по столу, словно вызывая призрачную мелодию. - Честно говоря, я всегда думал, что ты больше играешь на клавесине. Глаза Луны засияли. - В этом есть смысл. Руки созданы для того, чтобы бережно обращаться с вещами. Тео впервые посмотрел на Драко почти с уважением. - На самом деле он неплохо играет. Раньше я часто слышал, как он допоздна тренируется, когда мы были... — он замолчал, но слова повисли в воздухе, упрямые, как туман. «Когда мы были в поместье». Воцарилась тишина, в которой был слышен каждый звон столового серебра и каждый нервный трепет. Гермиона попыталась вспомнить, видела ли она когда-нибудь Драко Малфоя за фортепиано, но в памяти всплывали лишь более резкие и холодные образы: изогнутая бровь над котлом для зелий, презрительная усмешка на поле для квиддича, призрачная фигура в полуразрушенных коридорах замка. Но никогда — мальчик за инструментом. Фред открыл рот, потом закрыл, явно прикидывая, сколько шуток в минуту он может выдать, не рискуя получить травму. - Ну и ну, — сказал он наконец. — Вот это сюрприз, Малфой. Придется устроить нам концерт, когда мы уберем кишки полтергейста. Взгляд Драко стал ледяным, на щеке дернулся мускул. Он выпрямился в кресле, не поддаваясь на провокацию, но его руки — длинные, бледные, с безупречными короткими ногтями — сжались в кулаки на коленях. Луна мягко улыбнулась. -Знаешь, музыка помогает исцелиться. Гермиона опустила взгляд на свои руки. Война оставила после себя столько запутанных нитей. Она не знала, что с ними делать. Она не могла перестать думать о нем. По последним слухам, его мать просила о помиловании, хотя его отец, Люциус Малфой, был приговорен к пожизненному заключению в Азкабане за свои преступления. Ходили слухи, что Нарцисса превратилась в тень себя прежней. А Драко... он стал совсем другим. Подбородок, который когда-то был гордо вздёрнут, теперь оставался опущенным, взгляд больше не скользил по комнате, словно оценивая обстановку, а рыскал по углам, словно выискивая пути к отступлению. Плечи, которые когда-то были расправлены в аристократической манере, привитой ему отцом, теперь слегка ссутулились, словно в попытке защититься. Даже руки двигались по-другому: он больше не жестикулировал, держа их близко к телу, и иногда касался пальцами левого предплечья, где под дорогой тканью скрывалась Тёмная метка. Исчезла развязность мальчишки, воспитанного в уверенности, что он унаследует весь мир. На смену ей пришла какая-то тревожная неподвижность — настороженная тишина человека, который видел, как рушатся основы его реальности, и все еще разбирался в завалах. Ее собственных родителей действительно больше не было. Не в физическом смысле, а в памяти. Она сама наложила на них Обливиэйт, чтобы защитить, стерла из их памяти все следы того, кем она была. Она до сих пор видела их голубые глаза, когда делала это, и то, как улыбалась ее мать перед тем, как все исчезло. Теперь они жили в Австралии. В безопасности. Но она больше никогда их не увидит. И никогда не объяснит, почему исчезла их единственная дочь. Эта боль была тихой, постоянной, никогда не острой, но она заполняла собой каждую затянувшуюся паузу. Вот почему она провела большую часть лета в Норе. Вот почему миссис Уизли без лишних вопросов приняла ее в свою семью. Вот почему простые жесты Джорджа, например возвращение Живоглота, имели для нее особое значение, которое она не могла объяснить. И все же в голову непрошеной и холодной змеей закралась новая мысль: если она действительно произнесет заклинание, проведет ритуал, чтобы исчезнуть из волшебного мира, забудет ли ее и кот? Он был не просто обычным котом, он был наполовину книзлем, умным, проницательным, волшебным в том смысле, который не всегда поддается объяснению. Исчезнет ли эта связь вместе с ней? Эта мысль опустошила ее. От мысли о том, что даже он может забыть, что его привычное тепло тоже может быть украдено магией, у нее защипало в глазах. На краткий болезненный миг она забыла о рунах, ритуалах и войне. Она думала о рыжем мехе, кривом хвосте и о том, что без него тишина может стать невыносимой. ___________________________________ Обветшалые стены Восточного крыла поглотили остаток их дня. Гермиона сжимала в руке волшебную палочку, прочерчивая сложные узоры вместе с Луной и Джорджем, чтобы укрепить стену, на которой древние руны потрескались, как паутина. Пылинки танцевали в лучах послеполуденного солнца, а пот стекал по ее виску. Из соседнего коридора доносился смех Рона: Фред превратил свою щетку для уборки в нечто зубастое, и оно кусало Рона за лодыжки. Гарри и Тео молча работали над разрушенным дверным проемом, время от времени соприкасаясь плечами, когда левитировали камни на свои места. Луна что-то напевала себе под нос, движения её волшебной палочки были плавными, как вода. Тео прищуривался, глядя на каждый камень, прежде чем положить его на место, и дважды всё измерял. На левитирующих кирпичах Фреда появились мультяшные рожицы, которые подмигивали прохожим. Драко не разжимал челюсти, его движения волшебной палочкой были точными, механическими. А Джордж — его взгляд метался от одного к другому, то тихо произнося «блестяще», то подбадривая, когда чьё-то заклинание давало сбой. К вечеру ее мантия посерела от каменной пыли, а руки болели от того, что она часами удерживала защитные чары на месте. Но недавно восстановленные арки снова стояли как новенькие. Вскоре в гостиной сгустились тени. Гермиона опустилась в кресло, стоявшее дальше всех от камина, и кожа кресла охладила ее. Книга лежала раскрытой, но ее взгляд то и дело обращался к окну, где дождь стучал по стеклу. Шахматные фигуры между Фредом и Тео бормотали что-то себе под нос. Камни Луны тихо позвякивали, пока она рисовала их кисточкой толщиной с ресницу. Перо Драко царапало пергамент в углу. Джордж сидел на подоконнике, и его перо замирало на середине предложения, когда она смотрела в его сторону. Когда веки стали совсем тяжелыми, она закрыла книгу, не отметив страницу. Когда она встала, перо Джорджа замерло. В коридоре его пальцы коснулись ее рукава. -Ты в порядке? От беспокойства в его глазах у нее перехватило дыхание. Она уже чувствовала вкус лжи на языке — машинальное «я в порядке», которое положило бы конец разговору. Но вместо этого она лишь кивнула. Ручка двери была холодной под ее ладонью. Прежде чем войти, она оглянулась и увидела силуэт Джорджа, который все еще стоял там, выпрямившись в тени. Оказавшись внутри, она прислонилась к деревянной стене, тяжело дыша. Девушка снова подумала о своих друзьях, о двух парнях, с которыми прошла через многое. Теперь они так далеко от нее, хотя их комнаты расположены близко друг к другу. Она их не винила. Не совсем. После окончания войны Рон стал вести себя с ней сдержаннее. Все лето он держался на расстоянии, всегда был нерешителен и старался не вторгаться в ее личное пространство. Таким был Рон — он боялся давить, когда дело касалось чего-то важного. И, возможно, в глубине души она этого ждала. А вот Гарри нужно было залечивать собственные раны. На его плечах всегда лежал груз ответственности за весь мир, и хотя теперь он нес его по-другому, груз никуда не делся — просто стал тяжелее и молчаливее. Она не осуждала его за то, что он не проверял ее постоянно, как близнецы. Все они по-своему сломлены. Но иногда это все равно немного задевало. Все это приводило в замешательство. Ее мир, некогда основанный на определенности и целеустремленности, превратился в нечто, в чем она едва узнавала себя. Раньше она точно знала, кто она, за что выступает и куда идет. Теперь даже самые простые связи казались запутанными. Сложными. Как будто она была версией самой себя, застрявшей между страницами книги, которой не место на этой полке. Живоглот уже свернулся калачиком в изножье ее кровати и наблюдал за ней полуприкрытыми глазами. Она улыбнулась. Мир пытался восстановиться. Пытался исцелиться. Но она не была уверена, что хочет этого.