Часть 3

Было время, когда он считал, что страх — это сила. Что если ты достаточно высок, достаточно резок в высказываниях, достаточно высокомерен, чтобы подавлять правду, то этого будет достаточно, чтобы держать мир на расстоянии. Чтобы оставаться неприкосновенным. Но это было до войны. До того, как гостиная Малфой-мэнора стала ареной для жестокости. Этот дом был его домом на протяжении семнадцати лет. Место холодной элегантности, с мраморными полами и идеально расставленным антиквариатом. Но, как ни странно, здесь было уютно. Он провел в этих комнатах бесчисленное количество дней рождения в окружении чистокровных гостей и с полированным столовым серебром. Рождество он встречал под волшебными гирляндами и сверкающими люстрами. Он молча ужинал с родителями, занимался с частными преподавателями в библиотеке, а в детстве прятался под лестницей во время грозы. Это было место, которое он когда-то знал до мельчайших деталей: от скрипа перил до того, как зимний солнечный свет падал на пол через восточные окна. Теперь казалось, что ничего этого не было. Будто все воспоминания выжгло то, во что превратился дом. Тюрьма. Крепость. Место преступления. Особенно в гостиной. Это была уже не комната. Это было застывшее в камне воспоминание. Драко стоял в тени, прижавшись спиной к прохладной деревянной панели в коридоре, когда тяжелые дубовые двери распахнулись и Пожиратели смерти втащили ее внутрь. Ее волосы были спутаны и перепачканы грязью, руки связаны, из виска текла кровь. Гермиона Грейнджер. Магглорожденная. Враг. Жертва. Они швырнули ее на пол, как мусор. Беллатриса Лестрейндж, его сумасшедшая тетка, уже смеялась. Драко снова перевел взгляд на Гермиону. Теперь она выглядела по-другому. Хуже. Щеки впали, кожа обгорела и покрылась синяками, губы потрескались. Это была уже не та девочка, над которой он годами издевался в коридорах. Она выглядела так, будто месяцами была в бегах, и так оно и было. Об этом он узнал из разговоров вполголоса в коридорах и от отца. За Поттером, Уизли и Грейнджер велась настоящая охота. Прятаться в лесах, питаться объедками, бороться за выживание. И каким-то чудом они выжили. Смог бы он выжить в таких условиях? И вот она здесь. Затащили в его дом, сломленную и грязную, но она все равно смотрела на него так, словно помнила каждое слово, которое он когда-либо ей говорил, и каждое молчание, которое говорило громче слов. Драко не шевелился. Он едва дышал. Голос его отца эхом разносился по мраморному залу, холодный и довольный. Кто-то отпустил замечание, которое он не услышал. Может, это был Долохов. А может, Яксли. Это не имело значения. Гермиона подняла голову, ошеломленная и непокорная. Ее взгляд метался по комнате, пока снова не остановился на нем. На долю секунды время остановилось. И в этот краткий миг между узнаванием и насилием все изменилось. Это было не просто имя в реестре родословных. Это была Гермиона Грейнджер. Девочка, с которой он сидел за одной партой, спорил в коридорах, за которой наблюдал на каждом уроке. А теперь она лежала на полу в его доме, истекая кровью, в ужасе, готовая к пыткам, а может, и к смерти. И он позволял этому происходить. Что еще он мог сделать? Выступить? Вмешаться? Его отец стоял в трех метрах от него. Беллатриса уже достала палочку. В комнате было полно людей, которые убили бы его за нерешительность, за слабость, за предательство. Ему было семнадцать, он был напуган и безоружен, и, более того, его с детства приучали считать, что так и должно быть. Но в тот момент он понял, что это не так. Он понял, что должен действовать. Должен закричать. Стоит попробовать. Но он этого не сделал. А потом палочка Беллатрисы оказалась у ее горла. «Давайте немного повеселимся, а?» А Драко ничего не предпринял. Ни слова. Ни звука. Через несколько минут раздались крики. Они не прекращались. Драко не видел всего. Он не хотел. Не мог. Но он услышал достаточно, чтобы понять, что дело не только в проклятиях и боли. Некоторые из них, самые жестокие, получали удовольствие от своих злодеяний по-другому. Он слышал шепот, мерзкий смех, намеки на вещи, которые было бы слишком страшно называть. Беллатриса любила вырезать на коже, играть с кровью, словно это искусство. Другие... другие переступали границы, от которых даже некоторые Пожиратели смерти содрогались. Он точно не знает, что они с ней сделали. Только то, что, когда все закончилось, она едва приходила в себя. Ее тело было избито. Магия угасала. Одежда была порвана и испачкана кровью. Казалось, что каждый сантиметр ее тела дрожит. Однажды ночью, всего один раз, он прокрался по коридору и заглянул в приоткрытую дверь камеры, где ее держали. Она лежала, свернувшись калачиком на полу, обхватив себя руками, и дрожала. Один глаз заплыл. Губа разбита. На ключице кровь проступала сквозь остатки рубашки. Она сжимала пальцами подол, словно это был последний осколок ее достоинства. Она его не заметила. И он отступил, прежде чем кто-то успел что-то заметить. Он понятия не имел, что бы сделал, если бы она подняла голову и снова встретилась с ним взглядом. Но даже тогда он ничего не предпринял, чтобы это остановить. Совсем ничего. И он никогда этого не забудет. Теперь ему снятся обрывочные сны. Камень. Крики. Ее голос. ___________________________________ Теперь, когда он лежит в постели после ее дня рождения, эти отголоски преследуют его в тишине. Смех. Торт. Ее удивленная улыбка. Он наблюдал за всем этим, стоя в углу комнаты, словно тень. Словно он здесь чужой. Потому что так оно и было. На самом деле. Не тогда, когда девушка в центре всего этого даже не была похожа на саму себя. Она не была сломлена и изранена, как в поместье. Но и не была цельной. Она заметно похудела. Мантия висела на ней мешком, как будто она была в чужом теле. Ее кожа местами была бледной, местами — загорелой, словно лоскутное одеяло из месяцев, проведенных в бегах, в укрытиях, в попытках выжить. Взгляд у нее был проницательный, но потухший, усталый, и сон не помогал. Это была уже не та девочка, с которой он дрался на уроках, которая поднимала руку с ответом, не успев дослушать вопрос до конца. Это была уже не гриффиндорская принцесса, которая отдавала столько же, сколько получала, и никогда не оставляла последнее слово за ним. В той девочке был огонь. А в этой был лишь дым и пепел. И все же она продолжала стоять. Продолжала бороться. Даже за то, чтобы просто дышать. Позже Драко лежал, уставившись в потолок, под одеялом, подтянутым к груди, и слушал тихий храп Фреда по другую сторону стены. В комнате было слишком тепло и тихо. Все казалось неправильным. Он помогал восстанавливать Хогвартс. Таскал кирпичи, чинил заклинания, восстанавливал структуру. Но как ты восстанавливал себя? Как ты исправлял то, кем тебя воспитали? Он верил в кровь. Во власть. В святость рода. В долг и обязательства. Но что это значило теперь? Он перевернулся на бок и сжал в кулаке простыни. Он хотел что-то исправить. Что угодно. И она, Гермиона, была тем, что он не мог игнорировать. Не мог перестать о ней думать. Не было таких извинений, которых было бы достаточно. Не было такого наказания, которое стерло бы то, чего он не сделал. Но, может быть, он мог бы предложить ей что-то другое. Долг. Там, откуда он родом, долг означал все. Он определял политику. Брак. Выживание. Он мог бы предложить ей это. Она не обязана была его прощать. Он и не ждал этого. Но, может быть, если бы он сказал ей об этом, если бы произнес эти слова без всякого ожидания, это что-то значило бы. Она могла просить его о чем угодно. О чем угодно. И он бы сделал это. В разумных пределах, конечно. Если бы она попросила его прыгнуть со скалы, он бы не стал этого делать. Он еще не совсем опустился. Но все, что было для нее важно, все, что ей действительно было нужно, он бы ей дал. С радостью. У него были деньги. Много денег. После пожизненного заключения все, что принадлежало его отцу, перешло к нему. По закону даже мать в этом отношении была ниже его. Поместье Малфоев, сейфы, недвижимость — все это теперь было в его ведении. И, возможно, если бы она попросила, он мог бы воспользоваться этим. Не для того, чтобы купить ее прощение. А чтобы дать ей что-то реальное. Что-то, что она могла бы контролировать. Может быть, тогда он сможет начать восстанавливать то, что от него осталось. Он лежал, уставившись в темноту, и не спал. Прошел час. А может, и больше. В последнее время время в замке шло как-то странно. Иногда оно растягивалось, превращая воспоминания в часы. А иногда проносилось мимо, как порыв ветра. И тут он услышал. Тихий скрип открывающейся двери. Это была она. Ему не нужно было проверять. Он уже знал этот звук. Знал ее шаги в коридоре. Медленные. Легкие. Как будто она не хотела будить призраков. Драко не торопился. Он точно знал, куда она пойдет. Он тихо поднялся, натянул джемпер и вышел в коридор. В башне сегодня будет холодно. Но она будет там. И теперь он знал, что ей сказать. После долгих недель молчания, когда он наблюдал за ней с безопасного расстояния, когда все внутри него было натянуто, как оголенный провод, у него наконец нашлись слова. Наконец-то он мог предложить что-то настоящее. Его долг. Не в качестве извинений. Не в качестве компенсации. А в качестве чего-то другого. Чего-то связующего. Чего-то священного в том единственном смысле, который он еще понимал. Если бы она хотела от него чего-то, чего угодно, он бы это сделал. Отдал бы. И, может быть, этого было бы достаточно. ___________________________________ Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что это он. Его шаги отличались от шагов остальных: размеренные, тихие, словно он не хотел, чтобы его поймали, даже когда ловить было уже некому. Она стояла на краю башни, обхватив себя руками, и ночь обволакивала ее со всех сторон. -Опять сталкерствуешь?— спросила она, не оборачиваясь. Ее голос был сухим, но не резким. Повисла пауза. Затем из-за ее спины раздался его низкий и ровный голос. -Я услышал, как ты открыла дверь. Она вздохнула и оглянулась через плечо. Он стоял в проеме арки, волосы развевались на ветру, глаза были полузакрыты. Драко не подошел ближе. Он просто стоял там, наблюдая за ней, как будто ждал разрешения существовать на ее орбите. Она снова посмотрела на звезды. -Ты можешь подойти ближе. Я не собираюсь заколдовывать тебя. Мгновение поколебавшись, он сделал шаг. Малфой едва заметно пожал плечами. - Ты больше не носишь с собой свою палочку. По крайней мере, не часто. Это удивило ее. Это он заметил. И впервые за несколько недель ни один из них не отвел взгляда. - Чего ты хочешь, Малфой? Теперь ее голос был тихим. Не оборонительным. Просто усталым. Он остановился в нескольких шагах от нее, пространство между ними отяжелело от воспоминаний. - Долг, - просто сказал он. Она моргнула. - Прошу прощения? - Ты можешь кое о чем попросить меня, - продолжил он тихим, но твердым голосом. — Все, что в разумных пределах. Я сделаю это. Что бы это ни было. Гермиона повернулась к нему всем корпусом, нахмурив брови. — Почему? Драко посмотрел ей прямо в глаза. -Потому что я у тебя в долгу. Потому что я стоял там и ничего не делал. Потому что это… это единственное обещание, которое я могу дать. Она уставилась на него, не веря своим ушам. -Мне от тебя ничего не нужно, — сказала она наконец. — Ты ничего не можешь мне дать. Ничего не можешь сделать. -Всегда есть что-то, чего кто-то хочет, — сказал он ровным голосом. — У меня есть деньги. Более чем достаточно. И власть, если это важно. Тебе просто нужно это назвать. Она отвернулась. - Уходи, Малфой. Он и бровью не повел. - Просто подумай об этом, — тихо сказал он. - Тебе не нужно ничего решать прямо сейчас. Затем он развернулся и ушел, его шаги по камню стихли, когда он растворился в темноте.