Глава 1: Игра начинается заново

      (Пролог)       За Стеной, 303 год от Завоевания.       Человек с тысячью глаз и одним.       Нетерпеливым, безрассудным и дерзким — вот какими словами он бы назвал мальчишку за то, что тот натворил. Тысячелетиями они оставались в безопасности в этом священном месте, но в мгновение ока всё кончилось. Это заставило его задаться вопросом, усомниться, переосмыслить и пересмотреть свои планы — хотя на деле они теперь были высечены в камне. Изменить что-либо было уже почти невозможно, ибо у него иссякло то единственное, чего в жизни у него всегда было с избытком, — время.       Он знал, что его мало — и, быть может, недостаточно, чтобы сделать всё необходимое. Вот почему в конце концов он остановил выбор на мальчике, хотя мог бы выбрать иначе. Некоторые почти взлетели так же высоко, как Брандон Старк, — но ни у кого из них не было кровной связи с истинным наследником трона. Кровь всегда значила для него очень много — всё, что он делал, он делал ради неё. Ради неё, ради своего дома и своей семьи — и это стоило ему всего, о чём он когда-либо мечтал, и принесло ему лишь презрение и ненависть.       Лорд Кровавый Ворон — так его звали. Белый Червь. Его ненавидели, презирали и боялись — и он нёс всё это, потому что нести было больше некому. Он запятнал своё имя и честь, отказался от единственной женщины, которую по-настоящему любил, принял изгнание и проклятие — всё ради того, чтобы его дом выжил и чтобы Великая Война не стала последней войной в людской памяти. Теперь всё это было под угрозой, и все его жертвы могли обернуться прахом. Лишь из-за того, что он выбрал мальчика, ещё не ставшего мужчиной. Мальчика с мальчишескими мыслями и мечтами. С надеждами, которым никогда не сбыться, — и без терпения делать то, что должно.       Ошибся ли он?       Был ли его выбор неверным?       Не слишком ли поздно сделать иной?       Ответов на эти вопросы он не знал, а времени искать их у него больше не было. Жизнь и её маленькие иронии вновь умудрились его удивить, и впервые за долгий век Бринден Риверс по-настоящему рассмеялся. Лист посмотрела на него — в её глазах читалось замешательство, — и он задался вопросом: чувствует ли она, что их гибель уже близка? Если и чувствовала, то скрывала это мастерски, и Бринден обратил взор на юного мальчика, на которого теперь возлагал все свои надежды. Увиденное ему не нравилось — как не нравилось и то, что оно в нём пробуждало, — и он закрыл глаза и вновь погрузился глубоко под воду.       Они пришли. Он был здесь. И его время истекло. В каком-то смысле он был этому рад: он давно пережил свой срок в этом мире, и, быть может, в следующем он снова её увидит. Не будь у него тревог о близких, о семье и о доме, он бы отошёл к своим богам с улыбкой на устах. Верь он больше в мальчика, который унаследует его силу, он встретил бы смерть с убеждением, что его жизнь значила куда больше, чем было на самом деле. Но веры у него было мало, и он ещё не был готов тихо уйти в долгую ночь.       — Пора, — сказал он Брандону Старку.       — Для чего?       — Чтобы ты стал мной.       — Я готов?       — Нет.       Он показал ему многое, но не всё, и надеялся, что поступает правильно. Изначально он планировал открыть ему всё, однако что-то в нём теперь решило утаить часть знаний от мальчика. Эту правду он откроет другому в нужный час — последнее, что он сделает перед тем, как уйдёт из этого мира. О Башне и о том, что в ней произошло, — не Брандону Старку узнавать от него. И пусть скрыть это навсегда было невозможно, он всё равно утаил это от мальчика. Он окинул взглядом место, где воцарилась зима, — и, как всегда, с удовольствием. Даже сейчас, на исходе своих дней, передавая то, что надеялся назвать последним уроком для мальчика, он рад был видеть замок и его высокие серые стены.       — Иди! Иди сейчас же! — воскликнул он, почувствовав, как холод подползает к ним обоим.       У него ещё было время. Немного времени. Совсем немного. Бринден размышлял, хватит ли его — и ещё больше о том, правильно ли поступает. Это был запасной план, не больше и не меньше — по крайней мере, так он себе говорил. Надеясь, что ошибается, он вознёс молитву единственным богам, которым когда-либо верил, прося сил на это последнее деяние, — а затем потянулся мыслью к ней, как всегда. Найти её было легко: она всегда принимала его, когда он навещал её во снах, — и приняла теперь. Эти сны много взяли у неё за прошедшие годы, и пришло время дать ей отдых от них. Подарить ей покой — и столько силы, сколько в нём ещё оставалось.       — Будь спокойна, Малора из Башни, будь спокойна, пока не придёт нужда идти на войну, — прошептал он, забирая у неё сны.       Бринден знал: открой он глаза — и увидит его. Существо, которому суждено наконец положить конец его жизни и которое жаждет конца для всех. Он знал, что, посмотрев, увидел бы ледяной клинок в замахе, — и всё же взгляд его притянуло к галерее над ним. Она выглядела так, как всегда. Её красота была столь же восхитительна. Шиара, его Морская Звезда. Любовь всей его жизни, единственное, чего он по-настоящему хотел, — и каким же глупцом он был, что не осознал этой простой истины, пока время не ушло для них обоих.       — Иди ко мне, любовь моя, — сказала она, и он улыбнулся, когда клинок разлучил его тело с этим миром и отправил душу в тот, где она ждала его.       Королевская Гавань, 306 год от Завоевания.       Сломленный Король.       Знать ходы прежде, чем кто-либо успевал их сделать, — вот что принесло ему корону. Он заглядывал в будущее, и, хотя оно неустанно менялось, он точно знал, что нужно делать, чтобы всё сложилось наиболее выгодно для него. Честолюбие Сансы и её убеждённость в том, что она заслуживает стать королевой, были настоящим даром — ему почти не пришлось её подталкивать. Лишь когда дело дошло до Джона, ему понадобилось в чём-то её убеждать — но и тогда усилий потребовалось немного.       С Арьей было сложнее, однако в конечном счёте она приняла его слова и поверила, что он желает Джону безопасности и счастья. Ни то ни другое не соответствовало истине: он просто хотел, чтобы Джон исчез. Со временем он занялся бы его смертью, но поначалу хотел лишь избавиться от него. Тирион был умным человеком, который в действительности оказался глупцом; Сэм — трусом, больше думавшим о собственном покое, чем о ком-либо другом; Давос — человеком, мало смыслившим в игре и ещё меньше знавшим её игроков. Почему Джон не додумался рассказать Давосу свою правду — Бран не знал, но это сыграло ему на руку.       Ему было нелегко не выдать себя, когда они прощались. Нелегко держать язык за зубами — и если он о чём и сожалел, то лишь об этом. Ему хотелось, чтобы был кто-то, кому можно довериться, кому можно сказать правду. Мальчик внутри него, жаждущий похвалы, хотел, чтобы весь мир знал: он выиграл в эту игру. Что калека, которого все сбрасывали со счетов, обыграл их всех. Варис, Мизинец, Тирион, Серсея, Дейенерис Таргариен, Король Ночи — и Джекейрис Таргариен в придачу. Ещё одна его маленькая шутка за счёт Джона: Бран нарёк его именем своего брата — тогда как любому, у кого есть хоть капля ума, было бы ясно, насколько это нелепо.       По сути, ему лишь нужно было подталкивать события в нужный момент, делая правильный шаг на каждом этапе. Рассказать Сансе правду о Мизинце в нужный час — так, чтобы это сблизило её с Арьей больше, чем когда-либо прежде. Отправить ворона с вестью о передвижениях Короля Ночи, чтобы убрать первую фигуру с доски Дейенерис Таргариен. Заставить Сэма рассказать Джону его правду именно тогда, когда это ранит сильнее всего — и когда собственная жажда мести у Сэма достигнет апогея. Посылать сны человеку, которого Кровавый Ворон некогда хотел сделать своим преемником, — так, чтобы тот принял их за видения от тени вечера и был готов покинуть Королеву Драконов в самый критический момент. А затем просто откинуться назад и наблюдать, как каждый его ход приближает его к Железному Трону и даёт лишь малую толику того, чего он заслуживал.       — И всё равно этого мало, — пробормотал он себе под нос.       Он мечтал стать рыцарем, членом Королевской Гвардии. Бран Старк хотел, чтобы о нём говорили так же, как о Барристане Отважном, Эймонде Рыцаре-Драконе или Эртуре Дейне. Но по правде говоря, даже обучи его величайший рыцарь Вестероса, он так и не смог бы приблизиться ни к одному из их свершений. Джон смог бы, Робб мог бы — но только не он. В итоге потеря ног обернулась скрытым благом, хотя он и сам толком не знал, думает ли он так или нет. Но мог бы он мыслить об этом холодно и трезво — знал бы, что это правда. Как рыцарь он был бы в лучшем случае посредственностью; как король — сам задавал бы, как другие на него смотрят.       Глядя на восходящее солнце, он готовился к предстоящему дню. Бран позвал слуг, те помогли ему одеться, затем он велел позвать Подрика — и вскоре его везли по коридорам Красного Замка. Ремонтные работы шли полным ходом, хотя некоторые займут ещё долгие годы. Зима наступила, однако она окажется короче и мягче, чем ожидает кто-либо. Он видел это и знал: когда она минует, люди скажут, что это благодаря их доброму и милостивому королю.       Его ввезли в палату Малого Совета, и, как то подобает королю, он вошёл последним. Тирион сидел как его Десница, Бронн — как мастер над монетой, Давос — как мастер над кораблями. Своего дядю Эдмара он назначил мастером над законами, а сам занял место мастера над шептунами. Сэм служил великим мейстером, Бриенна была его лорд-командующей — и по меркам советов это был поистине жалкий совет в сравнении со своими предшественниками. Но он вполне отвечал своей цели, и, взглянув на Тириона, Бран велел Бесу начинать.       — Королева Севера прислала очередного ворона, ваша милость. Она просит нашей помощи в делах с Железным Банком.       — Ответьте ей, как на прошлый раз, лорд Десница. Они — отдельное королевство, и если им нужна наша помощь, они знают нашу цену, — произнёс он без эмоций: он всегда знал, что дарование Севера сестре — дело временное.       Бран хотел все свои королевства: он не собирался выглядеть ущербным королём, а значит, Север в конечном счёте вернётся в лоно. У него было время. У них — нет. Войны, которые они пережили, потери, которые понесли, и угроза долгой зимы — пусть она такой и не будет — заставят их преклонить колено самое большее через год-два.       — Лорды Простора не платят налоги, ваша милость, — сказал Тирион, и Бран взглянул на Бронна.       — Я об этом позабочусь.       Кивок головы — единственный его ответ: он знал, что так и будет. Он даже знал, каким способом Бронн возьмётся за сбор этих налогов.       — Леди Грейджой отказывается предоставить свои корабли для плавания в восточных морях, ваша милость.       — Передайте, что это больше не просьба, лорд Десница, а требование. Отказ повлечёт моё недовольство.       — Как прикажете, ваша милость.       Он слушал, как Эдмар говорил о Речных Землях, Тирион — о Долине; прозвучало упоминание о том, что последние дотракийцы покинули их берега, и ещё что-то, чему он почти не уделял внимания. Дорн вернулся к тем же отношениям с Железным Троном, что были при Роберте Баратеоне, — но Брана это мало занимало. Принц Дорна был слабым и тщеславным человеком, и бунт, который тот когда-нибудь задумает, легко будет подавить.       — Ночной Дозор прислал ворона, ваша милость. Насчёт Джона, — сказал Сэм, и Бран заметил, как Тирион напрягся, а Давос подался вперёд.       — И как поживает мой брат? — спросил он, стараясь добавить в голос хоть немного озабоченности.       — Пропал, ваша милость. Джон не вернулся из рейда, и Дозор считает его дезертиром, — произнёс Сэм дрожащим голосом.       — Джон Сноу никогда бы на это не пошёл. Ваша милость, вы же не верите этой чепухе? — сердито сказал Давос, и Бран кивнул, приглашая его продолжать. — Нет человека более верного долгу, ваша милость. Никто не живёт по своим клятвам так честно, как Джон Сноу.       — Быть может, — произнёс он и заметил, что Тирион хочет что-то сказать.       — Если он дезертировал, ваша милость, вы понимаете, что нам придётся сделать.       — Вы, блядь, серьёзно, — сказал Давос, вставая на ноги. — Я в этом участвовать не стану.       — Джон принял вынесенный приговор, сир Давос. Я не хочу, чтобы мой брат пострадал, но была причина, по которой его вернули в Ночной Дозор. Если мы просто закроем глаза на то, что он нарушил клятву...       — Я в этом не участвую, ваша милость. Если такова ваша воля, вам придётся найти нового мастера над кораблями, — сказал Давос, поворачиваясь, чтобы уйти.       — Любой, кто вздумает помочь моему брату в его преступлениях, понесёт то же наказание, сир Давос. Вашу отставку я принимаю. Только её.       — Вам всем должно быть чертовски стыдно, — бросил Давос, вылетая из зала.       Бран подождал, пока тот уйдёт, прежде чем заговорить, — и постарался не усмехнуться.       — Дайте знать Ночному Дозору и во все замки Севера и Юга, Сэм. Если Джон Сноу не явится в Дозор и мы не получим подтверждения, что он это сделал, — он будет объявлен дезертиром и понесёт наказание, как любой другой.       — Ваша милость, — сказал Сэм с поклоном.       — Подрик, — произнёс он немного погодя, и юноша подошёл к нему и повёз обратно в покои.       Оставшись один, он закрыл глаза и послал птиц в полёт. Суровый Дом, Кулак Первых Людей, река Молочная, Воющий перевал, Клыки Мороза — он посылал их в сотни разных сторон. Последний раз, когда он видел Джона, тот ехал верхом рядом с Тормундом и вольным народом, одетый в чёрное, как всегда. Призрак шёл рядом, и, невзирая ни на что, Джон выглядел счастливым и довольным. Хотя Бран держал пари, что это ненадолго.       Он думал, что дело снова дойдёт до ножей в темноте — и именно они положат конец Джону. Что ему придётся подослать убийц, чтобы устранить единственную оставшуюся угрозу своему правлению. Он видел будущее, в котором Джон сам лишит себя жизни — не в силах нести груз вины за содеянное. Но видел и другие — где Джон будет искать мести за всё потерянное и отнятое у него. Теперь же, пока его птицы летели, он не видел ничего — и впервые с тех пор, как научился по-настоящему управлять силой, которую дал ему Кровавый Ворон, Бран вновь почувствовал страх.       — Где ты, Джон? Почему я тебя не вижу? — спросил он пустоту.       Арбор, 306 год от Завоевания.       Лазурная Леди.       Десмера Редвин смотрела на Арбор и вздыхала. Отец был при смерти, а братья давно погибли. Скоро останутся лишь она да мать, а кроме тётки Яны, она теперь была последней в роду своей бабушки. Быть может, поэтому она так упорно отказывала всем претендентам на её руку. Или всё проще: ни один из них не заставил её сердце дрогнуть?       Ей давно пора было выйти замуж — она знала это, мать знала это, и умирающий отец тревожился об этом. Он считал, что подвёл её, хотя на самом деле всё объяснялось миром, в котором им пришлось жить последние годы. Непрестанные войны и потрясения, гибель дома её кузенов, предательство Рендила Тарли — всё это сыграло свою роль. Сначала Десмера стремилась сделать лучший выбор ради защиты семьи. Затем обнаружила, что возможности стремительно сужаются, а потом и вовсе оказалась захлёстнута событиями, неподвластными ни ей, ни кому-либо другому.       Часть её чуть ли не требовала обратиться к наёмнику, которого назначили лордом Хайгардена, Хранителем Юга и мастером над монетой. Но если только это не могло подарить отцу ещё несколько лет жизни — она никогда бы на это не решилась. Не погуби Хорас и Хоббер столь безрассудно свои жизни, она могла бы покинуть Арбор и выйти замуж за сильный дом из другого края, — но они погибли, и теперь такой возможности не было. Потерять бабушку было тяжело — как и потерять Маргери и Лораса. Она горевала о них и по сей день. Будь Оленна Тирелл ещё жива, Десмера просто пришла бы к ней и позволила ей выбрать жениха — в полном покое зная, что та выберет правильно.       — А так ли это? — произнесла она и тут же прикрыла рот рукой, поражённая собственными словами.       Сколько бы она ни противилась этим мыслям, не могла не ощущать горечи из-за некоторых ошибок бабушки. Выдать Маргери за Ланнистеров только потому, что те держали корону, — глупейшая затея, обошедшаяся дорогой ценой. Примкнуть к Королеве Драконов ради мести — оглядываясь назад, это оказалось не лучше. Ведь если Джоффри Баратеон был жесток и порочен, то Дейенерис Таргариен оказалась чем-то ещё худшим: своим отцом, явившимся снова.       Она подошла к зеркалу и всмотрелась в своё отражение. Ей было двадцать три, но выглядела она лет на пять-шесть моложе. Фигура оставалась стройной, и платья, что сидели на ней несколько лет назад, по-прежнему были в пору. Рыжие волосы блестели, а веснушки на лице были милы — в отличие от братьев и отца, которым они вовсе не шли. По одной лишь внешности она знала, что представляет собой завидную невесту. А с учётом того, что вскоре ей предстоит стать Леди Арбора со всем, что этому сопутствует, — ещё более завидную.       — Так и останусь девой и уподоблюсь Малоре? — вздохнула она, поднимаясь и направляясь к двери.       Десмера вышла из комнаты и направилась в покои родителей. Добравшись туда, она услышала суматоху и вошла — мать стояла в слезах. Страшась худшего, она бросилась к кровати и увидела, что отец ещё дышит, — но по одному взгляду на него поняла: ему оставалось немного.       — Отец, отец, я здесь, — воскликнула она.       — Дитя моё, — сказал отец и закашлялся. — Прости меня...       — Тебе не в чем просить прощения, отец, — сказала она, и слова эти были как нельзя более искренни: она не держала на него зла ни за что, всегда считала его лучшим отцом, о каком только может мечтать девушка, — и думала так по сей день.       — Как жаль, что я оставляю тебя одну... ты... Мина, Мина...       Она чуть отступила, давая матери возможность поцеловать отца в голову, а затем сделала то же самое. Потом услышала хрипы в его груди и дрожь дыхания.       — Хорас, Хоббер, я иду к вам, иду к вам... сыновья мои.       Они держали траур целую неделю, а потом она взялась за дело. Она и прежде знала немало об их кораблях и с юных лет получала наставления в искусстве управления, хотя лишь в последние годы её готовили именно к роли Леди Арбора. Не прошло и двух недель, как она с гордостью и стыдом одновременно могла сказать: смерть отца ничуть не сказалась на этой стороне их жизни. И она занялась поисками мужа, который дал бы ей наследника — хотя бы ради этого.       Ворон прибыл, когда они ужинали. Мейстер Баллабар принёс его прямо к столу, и было странно, что письмо вручили ей, а не матери. Взглянув на печать, она с удивлением увидела белую башню в пламени дома Хайтауэров и задалась вопросом, зачем им посылать ей ворона. Решив, что это выражение соболезнований по поводу смерти отца, она почти решила не вскрывать письмо сразу — но что-то всё же подтолкнуло её.       — Десмера? — спросила мать, когда та дочитала и держала свиток в руках, глядя на него с растерянностью. — Десмера?       — Лорд Лейтон просит нас приехать в Хайтауэр, мама. Он говорит, у него есть важные новости.       — Когда он ждёт нас?       — Сейчас, — сказала она, чем несколько ошеломила мать.       Снова взглянув на свиток, Десмера задумалась над его словами — над некоторыми больше, чем над другими. Уже само по себе странно, что лорд Лейтон зовёт их на встречу: насколько она знала, его не видели уже долгие годы. Но по-настоящему заинтриговало её упоминание о его дочери.       «Что Безумной Деве есть нам сказать столь важного?»       «И почему мне так хочется это узнать?»       Винтерфелл, 306 год от Завоевания.       Красная Королева.       Цифры, списки, запасы — её жизнь превратилась в бесконечную войну с каждым из них. Битва с Королём Ночи была выиграна куда быстрее, чем она ожидала, и это должно было укрепить их положение. Даже понесённые потери, казалось бы, должны были облегчить им жизнь — и всё же ничуть не облегчили. Ведь они не только породили новые затруднения — например, кто унаследует владения павших, — но и возвысили голоса тех, кто остался бы в тени, выживи остальные.       Робетт Гловер не принял участия в битве с Королём Ночи и по праву должен был числиться среди слабейших её вассалов — однако именно бездействием он невольно превратился в одного из сильнейших. Гловер отлично это понимал и словами, и поступками давал понять, насколько намерен воспользоваться своим новым весом. К счастью, этот человек был женат, ибо мысль о том, что придётся объявить его королём-консортом, была столь же отвратительна ей, сколь и мысль о том, чтобы делить с ним ложе.       Лорд Мандерли по-прежнему оставался сильнейшим из её вассалов и, зная это, пользовался своим положением иначе. Своего недовольства тем, что случилось с Джоном — вновь приговорённым к Стене, — он не скрывал. Лорд Рид — тоже. Болотник наконец объявился после стольких лет отсутствия, и сказать, что он разочаровал Сансу, значило бы ничего не сказать. Однако и сам он был разочарован ею не меньше — и она до сих пор вздрагивала, вспоминая их разговор.       — Я явился сюда, ожидая встретить волков — а нашёл форель в волчьей шкуре. Та корона, что на тебе, не твоя, Санса Болтон, и пусть ты получишь мою клятву — верности тебе не видать.       Досаднее всего было то, что она умела обходиться с мятежными и строптивыми лордами, умела приручить их и согнуть по своей воле — будь у неё время. Если бы у неё было это время. Но зима больше не шла — она уже пришла, и Север страдал. Битва при Винтерфелле убавила ртов, которых нужно кормить, — и всё же лишних было слишком много, так что пришлось быть жёсткой и непреклонной. Это не снискало ей любви подданных — тем более что те самые подданные всё ещё не смирились с мыслью о том, что правит ими королева, а не король.       Санса обнаружила, что с каждым днём ненавидит Джона всё сильнее — и это её немного удивляло. Прежде она никогда его не ненавидела; возможно, не любила, как родного брата, — но всё же не ненавидела. Да, она считала его глупцом, недостойным быть королём, и думала, что ему нет места на Зимнем Троне, — однако ненависти не питала. Разве не она желала, чтобы он занял Железный Трон? Разве не она желала, чтобы ему отдали его право первородства — лишь бы ей тоже отдали её?       Да, она этого желала — ибо на Железном Троне Джон был бы легко управляем. Он не только даровал бы Северу независимость, но и заботился бы о его людях настолько, что сделал бы всё ради их пропитания и процветания. В отличие от её истинного брата, он не только сделал бы это, но и не потребовал бы ничего взамен. Он не попросил бы их склонить колено — он ведь даже одичалых об этом не просил. Но Бран — его поступки и озадачивали, и злили её, а пуще того — пугали.       Не он ли провёл её?       Провёл их всех?       Неужели он и впрямь видит грядущее?       Часть её отметала эти вопросы прочь — самолюбие не позволяло допустить, что кто-то снова способен её провести. Но другая часть шептала: ответ на все три вопроса — да. Санса снова опустила взгляд на цифры, выведенные на пергаменте, и вздохнула. Всего не хватало, но монет — прежде всего. Как ни претило ей это, она понимала: иного выхода нет.       — Джейни, — позвала она, и девушка, некогда бывшая ей подругой, а теперь просто служанкой, вошла в комнату.       Её нашли в руинах Королевской Гавани, и в иные времена её история довела бы Сансу до слёз. Не пройди она сама через собственные испытания — сердце её разбилось бы от того, что выпало на долю Джейни Пуль. Но нынче сердце её было из иного материала. Потому она просто приняла Джейни обратно, предложила ей место в своём доме — а дружба, что некогда связывала их, осталась в прошлом. По правде говоря, для друзей у Сансы больше не было места. Союзники — их можно использовать. Враги — они непременно найдутся. Семья — её больше нет. А дружба была роскошью, которую она не могла себе позволить.       — Попроси лорда Вимана прийти ко мне, Джейни, и распорядись насчёт угощения — ты знаешь, каков он.       — Как прикажете, ваша милость, — ответила Джейни, сделала реверанс и вышла.       Лорду Виману понадобилось время, чтобы добраться до её солярия. Учитывая его телосложение, это было простительно. После того как он поприветствовал её и опустился в кресло, подали угощение, и он, по своему обыкновению, ел с аппетитом, не прерывая беседы.       — Мы крайне нуждаемся, мой лорд. Во многом — но прежде всего в монетах, — начала она, отпивая вино.       — Воистину, ваша милость.       — Со временем торговля восстановится, и Север станет сильнее, чем когда-либо, — но прежде нам нужна передышка, — сказала она. Пожалуй, она говорила слишком откровенно, однако знала: лорд Белой Гавани — человек умный и проницательный, и всё это он понял задолго до того, как она заговорила вслух.       — Можно поднять налоги, ваша милость, хотя казне это даст немного.       — Именно что немного. Нам нужно договориться с Железным Банком, лорд Виман, — занять денег, чего бы это ни стоило. Иначе эта зима рискует стать для нас последней.       — А как же ваш брат, ваша милость? — спросил Виман, и Санса вскинула взгляд, на миг решив, что речь о Джоне. — Король Бран, — добавил он, поймав её взор, и она задалась вопросом: не намеренно ли?       — Мой брат забыл о своём народе, мой лорд. Ему нет дела до наших страданий, и помочь он согласен лишь в том случае, если мы признаем его королём, — почти прошипела она.       К счастью для него, Виман не упомянул то, о чём, по слухам, говорил уже не раз. Ибо если слухи не лгали, не один лишь Джон Сноу был бы угоден Виману Мандерли в качестве их короля. Сын Старка на Железном Троне — вот что достойно их верности, — якобы говаривал он. Скажи это кто иной, а не Робетт Гловер, — лорд, слишком толстый для седла, к этому времени уже не был бы жив.       — Жаль. Желаете, чтобы я вёл переговоры, ваша милость, или лишь внёс первоначальное предложение?       — Лишь первоначальное, мой лорд. Я хочу, чтобы к нам прибыл представитель — обсудить размер займа и условия.       — Разумеется, ваша милость, — произнёс Виман, поднимаясь. — Нет ли вестей от лорда Сноу, ваша милость? Он вернулся из разведки?       — Нет. Боюсь, брат мой лишился остатков рассудка. Боюсь, это будет стоить ему головы.       То, как она произнесла эти слова — с ровно той долей беспокойства о Джоне, которая требовалась, — красноречиво говорило о времени, проведённом бок о бок с Серсеей и Мизинцем.       — Будем надеяться, до этого не дойдёт. Ваша милость, — произнёс Виман, слегка склонив голову, и вышел.       Она дождалась, пока он скроется за дверью, и снова взглянула на свиток с посланием ворона. Бран объявил: не вернись Джон — и его нарекут дезертиром, а голову его объявят вне закона. Это причиняло ей куда меньше боли, чем, пожалуй, должно было. По правде говоря, не причиняло совсем. Живой Джон Сноу был для неё угрозой — пусть и таким же глупцом, каким был всегда. Мёртвый — лишь воспоминание. Призрак. Он стал бы как отец, как братья, как мать — но, в отличие от них, она бы его не оплакивала.       Старомест, 306 год от Завоевания.       Леди в Башне.       Странно — в одно утро вдруг проснуться и обнаружить, что снов, видений и кошмаров, терзавших её годами, больше нет. Мысли и тревоги, снискавшие ей прозвище Безумной Девы, были — и вдруг исчезли. Отец возблагодарил Семерых, что суть Единое, — но Малора знала: не они посылали ей те видения и не они их забрали. Они пришли от богов куда древнее Семерых — и потому к ним она обращалась в молитвах, у них искала ответов.       Она побывала во многих местах, где ещё росли чардрева, — прикрываясь тем, что наконец избавилась от своего недуга. Но ответы она получила там, где никаких чардрев не было, — и от женщины, о которой ей нашёптывали, пока она путешествовала по Речным Землям. О Привидении Высокого Холма ходило немало слухов. В конце концов оно оказалось карлицей-альбиноской, которая изъяснялась загадками — до поры — и с большой охотой поглощала вино.       — Долго я ждала тебя, Малора из Башни.       — Зачем?       — Сказать тебе правду о вещах. Многое видела я, как и ты — но в отличие от твоих снов, мои яснее. Когда-нибудь твои могут вернуться, но если вернутся — не бойся: всё будет иначе, чем прежде.       Малора вздрогнула. Она думала, что они ушли навсегда, и хотя отчасти скучала по ним — возвращения не желала.       — Наблюдай из своей высокой башни, смотри и примечай. Если тебя призовут снова — всё наконец обретёт смысл.       — Я...       — Выбрал неправильно, да. Выбрал неправильно — но в конце концов осознал это и выбрал правильно. В этом он будет не одинок: и этот мир может сделать неправильный выбор — и тогда тебе предстоит выбрать правильно.       — Выбрать? Что выбрать? — спросила она, пока Привидение уходило прочь. — Что выбрать?       — Будет ли спета песня — или останется неуслышанной.       Минуло почти два года с той встречи с Привидением Высокого Холма, почти три — с последнего видения или сна — и за это время королевство, весь Вестерос, пошёл прахом. Дейенерис Таргариен явилась, и, разобравшись с северной угрозой, обратила взор на юг, к Железному Трону. Своячник Малоры, её племянница и племянник были убиты безумной королевой, а их матриарх предан одним из своих знаменосцев. Дома Тиреллов больше не существовало, Рендил Тарли и его сын были мертвы — и лишь об одном из этих событий скорбели она с отцом.       Все они с жадным интересом следили, как Королева Драконов и её армии движутся на юг, — а потом с ужасом наблюдали, как Дейенерис Таргариен доказала: она — Эйерис, явившийся вновь. Их ужаснуло это не меньше, чем то, что наёмник был назван их хранителем и сюзереном. Затем до них дошли слухи: человек, лишивший Дейенерис жизни, был осуждён несправедливо — и они наблюдали, как Север отделился, а Сломленный Король занял Железный Трон. Тогда-то видения и сны возобновились.       Она видела, как волк сжигает свою шкуру и на глазах превращается в дракона. Войско шло под многими знамёнами: её дом, Редвины, лорды Узкого Моря и другие — все встали под началом Белого Дракона с Красными Глазами, чтобы восстановить в королевстве справедливость.       Она видела сломленного человека, погружённого в думы, — и, приглядевшись, понимала: он куда менее сломлен, чем кажется.       Видела, как тот же мужчина берёт в жёны рыжеволосую женщину — знакомую на вид, но чьё имя никак не шло на ум.       Наёмник, карлик, трусливый толстяк, бастард-олень, сломленный сокол, бурая форель, принц-змей, королева-кракен, красная королева и сломленный король — все бежали от пламени, что белый дракон изрыгал из пасти, и никто из них не смог обогнать дракона.       Она видела себя рядом с мужчиной, которого сопровождал белый волк, а на плече у него сидел орёл — чьи серые глаза были подобны самой зиме. Они стояли на носу корабля, солнце лилось на них сверху, — а потом причалили и поехали верхом через пустыню. Она увидела башню и услышала тихий всхлип — он вырвался у мужчины рядом; она повернулась и увидела, что он плачет кровавыми слезами.       — Моё начало и её конец, — сказал он дрогнувшим голосом — и растворился в воздухе.       Она подошла ближе к башне и увидела бой под ней. Семеро против троих — люди в скудных доспехах против людей в белых плащах — и она задохнулась, когда увидела белый клинок, скашивающий одного за другим. Потом, сама не зная как, она шла по лестнице вверх — и вошла в комнату, где каштановолосый мужчина склонился над женщиной, истекавшей кровью на постели.       — Обещай мне, Нед. Роберт убьёт его. Обещай мне.       — Лианна...       — Обещай мне. Его имя... его имя — Джекейрис Таргариен, Нед. Скажи ему, кто он. Скажи ему, что его любили. Скажи ему...       Чья-то рука взяла её руку. Она обернулась — и увидела того темноволосого сероглазого мужчину, чьё лицо было прочерчено красными следами от кровавых слёз.       — Только смерть может заплатить за жизнь — но моя была невысокой ценой и не стоила её смерти, — произнёс он с горечью.       — Кто ты? Кто она? — спросила она, хотя, остановись она на мгновение, ответ пришёл бы сам собой.       — Я родился принцем, королём, был назван бастардом — но всегда был сиротой. Он нарёк меня Джоном Сноу, но Джон Сноу умер, когда меня осудили за то, что я поступил правильно. Всю жизнь я поступал правильно — и всю жизнь был за это наказан. Те, кто наказывал меня, не имели на это права. Не имели права приговаривать меня к жизни в услужении — и забыли урок, который я вскоре преподам им снова.       — Какой урок?       — Дракон не бывает рабом.       В отличие от прежних времён, сны теперь приходили к ней иначе. Она больше не захлёбывалась в образах, снах и видениях, лишённых смысла. Они не бросали её на колени с криком о пощаде и не лишали сна и отдыха. После каждого видения она помнила его так отчётливо, что записывала в дневник. Стоило перечитать написанное — и она снова видела всё, словно наяву. Быть может, именно поэтому она так долго медлила, прежде чем идти к отцу.       — Отец, нам нужно поговорить.       — О чём, дитя моё? — спросил он, хотя ей уже давно исполнилось тридцать.       — Не тот король сидит на троне, отец — и нам предстоит это исправить.       Отец вздохнул. Ей уже доводилось слышать, как он и братья говорили о неправильном короле на троне — жаловались на это не меньше, чем на наёмника, занявшего место, на которое у него не было никаких прав.       — Мы ничего не можем сделать, дочь моя, — произнёс он обречённо.       — Можем. Короновать законного короля. — Отец посмотрел на неё в замешательстве. — Джекейрис Таргариен, законнорождённый сын принца Рейегара Таргариена и леди Лианны Старк.       — Не может быть... Ребёнок? Где? Кто? Как?..       — Джон Сноу, отец.       Ей пришлось подскочить, чтобы удержать его — он едва не рухнул на пол.       Он призвал её братьев, и она объяснила всё братьям. Отец упрекнул её за то, что она скрыла возвращение видений, а потом встревожился. Однако слова Малоры о том, что на этот раз всё иначе, вскоре успокоили его. Разговор перешёл к делу: как устроить коронацию короля, с которым никто из них не знал, как связаться, — и вовсе не было известно, желает ли он короноваться.       — Он за Стеной, близ Западного Дозора-у-Моста, у Моста Черепов, — сказала она.       — Почему там? — спросил её брат Бейлор.       — Потому что он ищет свою корону, братец, — а к северу от Стены ей не найтись.       Было решено, что Хамфри и Гарт отплывут из Староместа к Западному Дозору и постараются привезти Джона Сноу — нет, Джекейриса Таргариена — в Старомест. Когда они вернутся, можно будет строить планы, и вновь дом Хайтауэров возьмётся короновать короля. На этот раз Малора позаботится о том, чтобы всё обернулось куда лучше — и для её дома, и для короля, которого они намерены возвести на трон, — чем в прошлый раз. Воронам дали грамоты для тех, кому можно было доверять, — и пока птицы летели, Малора почувствовала это.       Тёмное, злобное присутствие тянулось к тому, что они замышляли. Вороны были его — или так ему казалось. Прежде она никогда не варговала и даже не думала, что способна на это. В своих книгах она читала о таком: насколько она поняла, это был дар Первых Людей, а в их роду крови Первых Людей почти не водилось — если вовсе водилась. И всё же ей это далось легко, а тёмное присутствие поспешно отступило. Тысяча его глаз пока что была не ровня её одному — хотя почему именно эта фраза пришла ей на ум, она не знала. Так или иначе, вороны летели — и лорды, которым они были посланы, откликнулись. Все они направились к Хайтауэру под предлогом торжества в честь именин отца.       Увидев её, Малора улыбнулась — и поняла, что воистину отмечена Старыми Богами. Как знала и то, что стоит ей увидеть Белого Дракона — и все её последние сомнения развеются. Молодая женщина сгорала от желания узнать, зачем её призвали в замок лорда Хайтауэра, — это было видно с первого взгляда.       — Леди Десмера, позвольте представиться: леди Малора Хайтауэр, — произнесла она, и рыжеволосая женщина посмотрела на неё с любопытством.       За Стеной, 306 год от Завоевания.       Белый Дракон.       Он сидел, скрестив ноги, — Длинный Коготь лежал обнажённым у него на коленях, взгляд блуждал по белому пустому простору. За спиной вырос лагерь вольного народа; Джон проводил среди них время и помогал, где требовалось, — но не меньше времени проводил вот так, здесь, в одиночестве. Со стороны могло казаться, что он сломлен, — и это отчасти входило в его замысел, но лишь отчасти. Ему понадобилось немало времени, чтобы по-настоящему открыть третий глаз, — а когда он это сделал, проклял себя за то, что не сделал раньше.       Он всегда умел видеть то, что видит Призрак, — пусть и не вполне понимал своих волчьих снов. Теперь они с лютоволком были одним целым: не только видели глазами друг друга — они чуяли, слышали, ощущали то же, что другой. Но верный пёс был не единственным, с кем он был связан: высоко в небе Сиракс парила в поисках добычи. В ночи со зрением Призрака ничто не сравнилось бы, но днём Сиракс правила. Взгляд орла воистину открывал тебе, сколь мал и ничтожен человек, — и Джон готов был поставить зрение Сиракс против любого из воронов, которых держал Бран. А уж её когти — тем более. И он лгал бы, если бы сказал, что его не радовало, когда она срывала одного из этих пожирателей падали с неба.       Он нашёл её птенцом — раненой — и выкормил сам. Вольный народ пытался его отговорить, но иначе он не мог. Поначалу он невольно задавался вопросом: не связана ли она с орлом Орелла? — однако не позволял себе идти по этому пути слишком глубоко. Их связь возникла быстро — к обоюдной пользе: он обрёл ещё одного связанного зверя, а орлица питалась магией его крови — в некоторых случаях буквально. Росла она тоже быстро — настолько, что ему пришлось обмотать плечо тряпьём, чтобы она могла садиться на него, когда вздумается. По размерам она уже была взрослым орлом — но по натуре оставалась почти птенцом, и, как и Джон, не имела семьи, которую могла бы назвать своей.       Шаги он услышал задолго до того, как они приблизились, и учуял запах похлёбки, которую нёс его самый верный друг. Тормунд давно доказал, что он — преданнейший из тех, кому Джон доверял. Вольный народ не умел лгать, и Тормунд был тому столь же ясным примером, как Манс и все прочие, кого Джон знал — и живых, и ушедших.       «Вот бы мог я сказать то же о тех, кого называл друзьями или семьёй», — мрачно подумал он.       — Ешь, Джон Сноу, — сказал Тормунд, садясь рядом. — Где они? — спросил он, протягивая ему миску.       — Призрак — в нескольких милях к югу. Сиракс — точка в небе над нами, — ответил Джон, зачерпнул горячей похлёбки и жадно проглотил.       — Ты всё ещё собираешься уйти, Джон? — грустно спросил Тормунд.       — Моё место не здесь, Тормунд. Сердце моё не находит здесь покоя — оно требует от меня того, что я впервые намерен ему дать. Слишком долго я отказывал ему в том, чего оно заслуживало, старый друг. Больше не буду.       — Они убьют тебя, Джон.       Он засмеялся — горько, но искренне. Отломив кусок хлеба, что Тормунд принёс вместе с похлёбкой, он макнул его и дождался, пока тот впитает сколько сможет, — и проглотил одним куском.       — Разве ты не знал, что меня нельзя убить? — пошутил он. — Или мне послышалось, как ты говорил об этом молодым?       — Я рассказываю байки, Джон, это моя суть. Но байки — они и есть байки. Все люди смертны. Даже такой безумный дурак, как ты, не может жить вечно.       — Я не ищу вечности, Тормунд. Мне нужно лишь достаточно времени, чтобы исправить то, что было сделано со мной и с моим домом. Искупить собственные грехи и воздать по заслугам врагам. Я заслуживаю хотя бы этого, не правда ли?       — Ты заслуживаешь куда большего, старый друг, — сказал Тормунд, поднялся и оставил его одного.       Такова была правда жизни: ему многое причиталось, и сам он многим был должен. Прав он был или нет — он был братоубийцей, и страшнее всего то, что совершил это ради них, а не ради тех, ради кого должен был. Ради Сансы, Арьи, Брана, Тириона и даже Сэма. Он сделал это для них, и никто из них не встал за него, когда пришло время. Были и другие, кто промолчал, — и всё же именно этих пятерых он презирал по-настоящему. Серый Червь встал за свою королеву, как и Яра Грейджой, а Давос попросту не знал правды и желал ему лишь одного — жить. Но друзья и семья не захотели заступиться за Джона Сноу. Что ж, и ему не было дела до них. Больше никогда.       Он доел похлёбку, пока Сиракс над ним расправлялась со своей добычей — ещё одним вороном, павшим жертвой её ярости и голода. Орлица опустилась ему на плечо в тот самый миг, как он встал и вложил меч в ножны. Она жаждала его внимания — он жаждал отвлечься. Направившись к ручью мыть миску, он рассказывал ей о её дне и о своём, хотя слова были совсем ни к чему. Закончив, он добрёл до костров и провёл первую часть ночи, слушая, как Тормунд рассказывает очередные байки. И весьма порадовался, что на этот раз они были о похождениях самого Тормунда, а не о Джоне.       Когда же он лёг спать, ему подумалось: какие сны придут этой ночью? Те, что являлись ему месяцами, открывали правду — или хотя бы часть её. Сиракс дремала на жёрдочке, что он устроил для неё у изголовья, а Призрак был ещё в нескольких милях — иначе белый волк уже давно грелся бы у него под боком. Закрыв глаза, Джон снова увидел её фиолетовые очи — и, как всегда, ощутил жгучий стыд за содеянное.       — Мне жаль, Дени, — тихо произнёс он, соскальзывая в сон.       Он стоял на холме и смотрел, как стрелы летят вниз на тех, кто был у подножия. Чёрный дракон на знамени ясно указывал: это были Блэкфайры. Обернувшись к лучникам, он увидел высокого серебристоволосого мужчину с пятном вина на лице и понял наверняка, кто перед ним и где он находится. Это был Плачущий Кряж, а мужчина перед ним — лорд Кровавый Ворон, Белый Червь, Человек с тысячью глаз и одним. Но больше всего его поразили слёзы на щеках Кровавого Ворона — тот пускал стрелу за стрелой и плакал.       Обернувшись от этого зрелища к другому, Джон и сам едва не расплакался. Мальчики-близнецы едва ли насчитывали больше двенадцати лет — и всё же он знал: это их не спасёт. Не в этот день. Ему почудился мучительный рёв человека, который мог быть только их отцом, — в миг, когда первый из близнецов упал. Деймон Блэкфайр не захотел покинуть мёртвого сына — и сам пал под стрелами, что Кровавый Ворон и его Вороньи Зубы осыпали сверху. Джон попытался крикнуть второму мальчику: уходи, беги прочь! Но слова не достигли его, и второй близнец поднял меч отца — и тоже был сражён теми же стрелами, что убили отца и брата.       — Высокая цена, но я был обязан её заплатить, — сказал Кровавый Ворон, и когда Джон обернулся к нему, то увидел: слёзы его превратились в кровь.       В мгновение ока он оказался у ворот Королевской Гавани и наблюдал, как войско Блэкфайров захлёстывает стены и сметает всё на своём пути. Он шёл следом и видел, как они грабят и жгут, — зрелище жестокое и страшное. Он видел подобное прежде — своими глазами, — но этой ночью ужасы на том не кончились. Он смотрел, как мечи обрывают жизни короля и королевы, и их сыновей вместе с ними. Как мужчины, женщины и дети — все с серебряными волосами его рода — один за другим погибают от рук жаждущих крови людей.       Война разлилась по землям, казалось, на долгие годы — или так это виделось Джону. Ланнистеры, Аррены, Талли, Тиреллы, Баратеоны, Мартеллы и Старки — все пали в мгновение ока под ударами тех, кто нёс знамя Чёрного Дракона. Он хотел кричать: остановитесь! — клеймить их глупость и жажду крови, — но ни слова не слетало с губ. А потом он снова стоял на Плачущем Кряже, и битва ещё не началась. Кровавый Ворон поднял руку — но взор его был обращён не к долине внизу, а прямо на Джона.       — Огонь! — приказал Кровавый Ворон, и Джон снова увидел слёзы, текущие по его щекам.       Джон проснулся с криком — Сиракс тотчас отозвалась пронзительным клёкотом, — и будь на месте Тормунда кто другой, вошедший в шатёр, он, пожалуй, ударил бы его.       — Спокойно, Джон Сноу, это всего лишь сон, — сказал Тормунд и, когда Джон указал на кувшин, наполнил кружку водой. Джон выпил её залпом. — Как и прежде? — спросил Тормунд с беспокойством.       — Хуже, — ответил он, и Тормунд нахмурился.       — Уже утро, Джон. Пора вставать.       — Хвала Старым Богам, — попробовал пошутить он.       Утренний распорядок оставался прежним с тех пор, как он выступил с вольным народом. Позавтракал, затем несколько часов отрабатывал связки и обучал тех, кто желал учиться. К середине утра снова проголодался и перекусил хлебом с вяленым мясом. Призрак появился, когда Джон заступил в дозор, глядя на белые снега, а Сиракс снова взмыла в небо — на этот раз просто убивать воронов, сколько найдёт. Мысль об этом грела Джона, пока он позволял разуму блуждать там, где хотелось, а не возвращаться к снам, что всё чаще являлись ему в последние месяцы.       Он видел, как Кровавый Ворон отдаёт приказ об аресте и казни ещё одного сына Деймона Блэкфайра. Ему показывали иные сражения — ещё более жестокие, где войско чёрного дракона снова и снова опустошало земли. Король, жаждавший мести и справедливости за павших родичей, и человек, ставший братоубийцей в четвёртый раз — ради того, чтобы его остановить. Кровавый Ворон на этот раз не плакал, однако стоило лишь взглянуть на него — и становилось ясно: он ненавидел то, что делал, и всё равно делал это сам. Это стало ещё очевиднее из слов, что тот произнёс, взглянув на Джона.       — Проклят убийца родных, молодой дракон, но порой некоторых родных необходимо убить. Ты знаешь это не хуже меня — и эта тяжкая ноша легла на нас обоих, не правда ли?       Не будь этих слов, Джон был бы уверен: боги, его сны — или сам Бран — пытаются сказать ему, что путь мести тёмен и ему не следует по нему идти. Теперь же он был убеждён в обратном: послание гласило, что, совершив страшное, он совершил и правильное. Дени была потеряна — потери сломили её, а он сам был слишком сломлен, чтобы её спасти. Времени не хватило — его попросту не было, и в конце концов именно это всегда было истинным проклятием его жизни.       — Время трахает всех нас, — пробормотал он себе под нос.       Это и правда была история его жизни. У матери и отца кончилось время, у дяди и братьев тоже — а сам он гонялся и воевал с ним с того самого мига, как прибыл на Стену, и до того дня, когда пал от клинков предателей. От похода на Винтерфелл до Битвы Бастардов, от высадки на Драконьем Камне до схватки с Королём Ночи — и до падения Королевской Гавани. Время и обстоятельства подводили его на каждом шагу, и самому ему потребовалось время, чтобы смириться с этим — и с тем, что кое-кто в этом поспособствовал.       Санса со своими интригами, Сэм с раскрытием его тайны, Тирион со своими мольбами, Арья со своими словами — и Бран со всем, что он делал или не делал. На последнем Джон засмеялся снова — горько, — и ирония не ускользнула от него. Единственный, кого время не касалось, — тот, кто почему-то знал о нём больше всех остальных. Трёхглазый Ворон мог плавать в самих реках времени — и потому был способен расставить фигуры на доске именно так, чтобы получить от всех то, что желал. Бран Старк выиграл игру, сделав вид, что не играет. Тогда как на деле — с самого начала правил проклятой доской.       — Ну-ка, поправь эту игру, кузен, — сказал он, поднимаясь на ноги.       В ту ночь сны снова пришли к нему — только другие. Куда более приятные.       Теперь он ясно видел серебристоволосого мужчину и темноволосую женщину, которых прежде лишь мельком замечал. Они лежали поверх покрывал, мужчина тихо пел, поглаживая округлившийся живот женщины. Когда он умолк, женщина заговорила — и голос её был самым нежным звуком, что Джону когда-либо доводилось слышать. Потому что то был первый раз, когда он слышал голос матери.       — Он тоже будет петь, любимый?       — Его песня будет величайшей из всех, Лья. Его песня — Песнь Льда и Пламени.       — Мой сладкий принц, мой сладкий Джекейрис.       — Наш принц, что был обещан нам.       Он попытался войти и заговорить с ними — и вдруг оказался на палубе корабля, входящего в гавань. Не будь той огромной башни впереди, он понятия не имел бы, что это за гавань. Не Север, не Драконий Камень, не Восточный Дозор, не Королевская Гавань — а других портов Джон не знал. Но башня говорила сама за себя: Старомест. Он улыбнулся — и тут же забыл об этом, потому что увидел другое.       Её волосы были ещё рыжее, чем у Игритт, — но сама она была настолько непохожа на дикарку, которую он любил когда-то, насколько вообще возможно. Вздох её казался печальным — однако песня, что она начала петь, печальной не была. Должно быть, он кашлянул, произнёс что-то или даже попытался подпеть — потому что она обернулась, словно услышала. Но прежде чем он успел разглядеть её лицо, он уже стоял у подножия самого Хайтауэра и смотрел вверх, как женщина прыгает с его вершины.       Земли она не достигла — прямо на его глазах превратилась в орла и взмыла ввысь. Потом стала вороном, потом — вороной, а после снова обернулась женщиной и встала перед ним. Губы её шевелились, она явно что-то говорила ему. Но он слышал лишь одно слово — и оно перенесло его в другое время и другое место. Джон стоял в солярии лорда Мормонта и смотрел на ворона, что тот держал у себя.       — Король. Король. Король.       На этот раз, проснувшись, он ощущал себя совсем иначе. Быстро поднялся и начал собирать в мешок то, что понадобится. Много с собой не возьмёшь — да много и не было. Это забавляло его: мешок почти ничего не весил. Выйдя из шатра, он направился туда, где завтракали, немного поел — и пошёл искать Тормунда, чтобы проститься. Найти друга удалось не сразу, а когда нашёл — Тормунд смотрел на него с видом человека, смирившегося с неизбежным.       — Пришёл прощаться, Джон Сноу?       — Да, пора. Я…       — Не трать слов, — сказал Тормунд. — Куда ты, туда и я. — Джон взглянул на него, собираясь возразить, — и понял, что тот не примет никаких доводов. Всё равно попробовал.       — Я иду на войну, Тормунд. Не уверен, что выиграю её. Даже не знаю, с чего начну.       — Значит, как в старые добрые времена, ха! — расхохотался Тормунд.       — Я хотел бы, чтобы ты наконец узнал покой, старый друг.       — Покой — это чёртова скука, Джон Сноу. А ты никогда не бываешь скучным.       — Спасибо, — произнёс он; голос перехватило от чувств.       — Пошли, нам ещё немало миль шагать, — сказал Тормунд, явно чувствуя то же самое, но не желая этого показывать.       Две недели спустя.       Ели они сытно, хотя Тормунд не переставал жаловаться, что нигде, кроме редких деревушек, через которые они проходили, ему не удалось раздобыть козьего молока. Вышли вдвоём — теперь в отряде насчитывалось почти пятьдесят человек. Все до единого воины, и не один варг среди них. Это они искали Джона сами — и рассказывали о снах, что им являлись. В тех снах белый дракон звал их на помощь и сулил жизнь, какую никто из них не мог вообразить. Еда, питьё, золото, женщины — всё это они заработают рядом с ним, говорили сны. Джон пытался разубедить каждого из них — и потерпел полный провал.       Этим утром, когда они перевалили через холм, все встали как вкопанные. Огромное чардрево клонилось набок, однако корни ещё держались в земле. Земля под ним хранила следы сражения — казалось, здесь прошлось драконье пламя. Но чем ближе Джон подходил к разрушенной пещере, что некогда скрывалась под корнями, тем яснее становилось: это был не дракон.       — Недоброе место, Джон Сноу, — сказал Тормунд, — но Призрак уже направился к расщелине в земле и без колебаний скользнул в неё.       — Там есть что-то для меня, Тормунд. Не знаю что — но мне это нужно, — сказал Джон, указав на расщелину, в которой исчез Призрак.       — Тогда иди один. Мы подождём здесь. — Тормунд не боялся — не в его это было природе, — но было ясно: это единственное место, куда он за Джоном не пойдёт. Мысль эта заставила Джона на миг задуматься.       — Я вернусь. Всегда возвращаюсь, — сказал он и порадовался усмешке, мелькнувшей на лице Тормунда.       Протиснуться в расщелину оказалось несложно, а за ней его ждал Призрак. Опустив руку в перчатке, чтобы погладить белую шерсть, Джон велел волку идти первым — и пошёл следом, держа кинжал наготове в другой руке. Добравшись до просторного, едва не обвалившегося грота, он понял, где находится, и мысленно выругал себя за то, что не догадался раньше. Бран приходил сюда — именно здесь Кровавый Ворон обучал его. Разгребая землю, Джон едва не отпрыгнул, нащупав под ней руку.       Отгребая землю в сторону, он обнаружил тело — и оно мало напоминало Кровавого Ворона из его снов. Старое и дряхлое. По сути — кожа да кости, и Джон был уверен: это не просто следствие долгого пребывания без погребения. Такова была участь, что Кровавый Ворон уготовил себе сам, проклятие, которое он навлёк на свою голову, — и мысль эта отрезвляла. Ведь такая же судьба, вполне вероятно, ждала и Джона.       — Дракон заслуживает лучшего, — тихо произнёс он, продолжая откапывать тело, — и не заметил, что копает не один.       Когда он полностью обнажил тело Кровавого Ворона, Призрак уже откопал свои сокровища. Джон подошёл к белому волку и увидел большой сундук. Открыв крышку, он нашёл чёрные доспехи с алым отливом — на нагруднике был выбит большой белый дракон, извергающий красное пламя. Там же лежал алый плащ с капюшоном и несколько дорогих на вид украшений. Было и сложенное знамя — развернув, он увидел тот же герб, что украшал доспехи. Но дыхание у него по-настоящему перехватило от белого лука из чардрева. Пока Джон любовался им, Призрак ткнулся в него мордой — и Джон обернулся: в пасти волка была цепочка с единственным камнем — кроваво-красным рубином. Он потрепал Призрака по голове и отвернулся, но тот снова ткнулся в него — и ещё раз.       — Что такое, приятель? — спросил Джон, закрыл глаза и заглянул в глаза волка. — Ты хочешь, чтобы я надел это? — спросил он, не увидев ничего через их связь. Призрак снова ткнулся в него.       Надев цепочку на шею, Джон почувствовал это сразу же. Сила камня ощущалась явственно — но он не знал, что именно тот делает. Когда попытался снять цепочку, Призрак зарычал на него — и Джон кивнул: оставил как есть. Он волоком подтащил сундук к расщелине, вытолкнул наружу, потом вернулся внутрь. Поднял тело Кровавого Ворона и вынес его из грота на открытое место.       Тормунд уставился на него в ужасе, увидев, что тот несёт в руках, — и среди вольного народа он был не единственным, кто так смотрел.       — Мой предок, — сказал Джон, и выражения лиц несколько изменились. — Дракон, как и я. А драконов мы не закапываем — мы их сжигаем.       Несколько человек собрали дрова для костра, он уложил тело Кровавого Ворона сверху и поджёг. Слов было немного — все мысленные, — и он надеялся, что где бы ни был его родич, тот услышит и примет этот долг с благодарностью. Пока огонь горел, Джон подошёл к сундуку, достал доспехи и начал надевать. Сидели они не идеально, однако куда лучше, чем он ожидал, — и он знал, что со временем подгонит их по фигуре. Закинув за спину колчан с нетронутыми стрелами и перебросив лук из чардрева через плечо, Джон накинул плащ — и едва не засмеялся, услышав восхищённый свист Тормунда. Сложил украшения и знамя в мешок, кивнул людям — собираться в путь. Тормунд встал рядом.       — Вот теперь ты и правда выглядишь как Король-Дракон, Джон Сноу.       — Джон Сноу мёртв, Тормунд. Он сгорел в том огне — как и мой предок. Много лет назад один человек — я тогда ещё не знал, что он мой двоюродный дед, — сказал мне, что я должен сделать. Я неверно понял его слова. Теперь — понимаю. Убей мальчика, Джон Сноу. Зима почти пришла. Убей мальчика — и пусть родится мужчина.       — Добрый совет.       — Да, был добрый. Мальчик мёртв, Тормунд. Зима пришла, и мальчик наконец умер. Меня зовут Джекейрис Таргариен, и настало время Огня и Крови, — твёрдо произнёс Джекейрис; он, Тормунд и все собравшиеся с ними оставили позади огромное чардрево — и двинулись в долгий путь на юг.