Глава 2: Король Севера идёт, куда пожелает

      За Стеной, 306 г. п.З.       Вернейший Друг.       Он изменился — и не только в поступках, но и во взгляде на мир. Джон Сноу всегда был собранным, осторожным, точно ждал худшего с минуты на минуту. С учётом того, что ему пришлось пережить — в жизни и в смерти, — Тормунд прекрасно его понимал. Теперь же казалось, что Джон едва ли не желал худшего, и случись оно — Тормунд готов был поспорить, что оно уже не застанет его друга врасплох.       С того самого момента, как они оставили Стену позади и Джон выехал с ними, Тормунд знал: рано или поздно наступит день, когда жизнь за Стеной — вольная и простая — окажется Королю Ворон мало. Рано или поздно он захочет отомстить за все обиды, что с ним учинили, и сколько бы кто ни твердил обратное, Тормунд знал: это были обиды. Победу одержали не мальчишка в кресле на колёсах, не карлик и не рыжеволосая девица, метившая на корону Джона. Волчья девчонка, может, и всадила нож в Ночного Короля, но где она была, когда резали его народ?       Где были они все, когда его люди гибли в Суровом Доме?       Кто из них добрался до земель, что взяли с них больше крови, чем любые другие, — чтобы договориться с королевой, у которой драконы ходят по одному слову?       Ни Санса, ни Арья Старк не привели на Север величайшую из когда-либо собранных армий. И не Тирион Ланнистер. Это сделали его друг и королева, что отложили борьбу за трон, пока другие продолжали её, так и не выиграв главную битву. Что произошло между Джоном и Королевой Драконов, Тормунд не знал. Она сожгла город и убила тысячи, и он, как всегда в своей жизни, снова устранил угрозу для этого мира.       Только у Тормунда это всё равно не укладывалось. Не само убийство — хотя стоило взглянуть на Джона Сноу, чтобы понять: у него-то оно как раз не укладывалось, — а то, что женщина, которую он встречал у Стены, а потом снова в Винтерфелле, пала жертвой пресловутого безумия — её рода и того, что он теперь знал как род самого Джона. Люди не сходят с ума оттого, что сошли с ума их отцы или матери, — не так оно работает. Иначе он знал бы куда больше чокнутых придурков, чем знает. Он говорил это Джону, пытался открыть ему глаза, но в то время тот искал совсем других истин.       — Ты думаешь, сойдёшь с ума, потому что это случилось с ней? Потому что твой дед был безумен? Это чертовски глупо, Джон Сноу.       — Каждый раз, когда рождается новый Таргариен, боги бросают монету, и мир затаивает дыхание, Тормунд. Смелый и отважный рыцарь говорил это Дени, и кто скажет, что моя монета упала правильной стороной?       — Я, — твёрдо ответил он. — Я, чёрт возьми, скажу — и они тоже. — Он указал на вольный народ, что ещё дышал. — Все до единого, кто проснётся завтра, или послезавтра, или чёрт знает когда ещё. Все они проснутся потому, что твоя монета упала правильно, Джон Сноу.       — Арья…       — А смогла бы она сделать то, что сделала, если б ты не привёл армию Королевы Драконов на Север? Если бы вы с ней не летели верхом на чёртовых драконах? — он указал в небо. — Ты вёл нас, Джон Сноу. Ты. Нанести смертельный удар — достойно песни и уважения, но ты купил нам ещё один рассвет.       — Думаю, она и вправду принесла рассвет, — пошутил Джон.       — Пошёл к чёрту, Король Ворона, — ответил Тормунд, радуясь смеху друга.       Вот почему, когда настал тот день, Тормунд не смог позволить Джону уйти без него. Нужно было быть рядом — чтобы не дать другу снова превратиться в угрюмого замкнутого засранца, каким тот был много лет назад. На перемены ушло время, и Тормунду очень нравился человек, которым Джон стал. А теперь замечал: тот, кем Джон начинает становиться, нравится ему, пожалуй, ещё больше. Джон Сноу наконец превращался в безжалостного, решительного, жёсткого, но справедливого ублюдка, каким ему всегда следовало быть.       Яснее всего это проявилось, когда Вороны явились, чтобы забрать его у них. Тормунд и все, кто к ним примкнул, теперь воочию видели совсем другого Джона Сноу. Хотя, как и сказал ему Джон, оставив позади то исполинское чардрево, Джон Сноу умер — и теперь мог быть только Джекейрисом Таргариеном.       Два дня назад.       С ними было пятьдесят мужчин и женщин. Новые бойцы — свирепые воины и копейщицы. Среди последних оказалась одна, кого Тормунд не видел уже много лет и чьему появлению был искренне рад. Вель исчезла, когда Король-Олень разгромил армию Манса. В Суровом Доме её не было, и, насколько он знал, до Стены она тоже не добралась. Но истории о том, где она пропадала и что пережила, предстояло услышать в другой раз.       — Всадники, Король Ворона. Десятеро или больше, — настороженно сказал Ярунд.       — С юга или Вороны?       — Вороны, Король Ворона, они в чёрном.       — Мы можем устроить им засаду здесь, Король Ворона? — спросил Сигорн. Молодой тенн жаждал драки, чтобы доказать, что он настоящий мужчина.       — Ага, наши лучники легко их снимут, — добавила Вель.       Тормунд посмотрел на Джона и понял, что тот не согласен. Он уже готовился удержать его от очередной опрометчивой выходки, в которой тот, как всегда, рисковал собой, когда услышал хлопанье крыльев: орёл взмыл в небо. Тормунд взглянул на Джона — глаза у того были закрыты, а потом, куда быстрее, чем он ожидал, снова открылись.       — Я переговорю с ними один. Либо они явились за мной, либо просто проезжают мимо. Лишь один из этих ответов даст им ещё один день в этом мире.       — Мы выстроимся и укроемся за деревьями, Король Ворона, — сказала Вель, но Джон покачал головой.       — Эта драка не ваша, и встретить её мне нужно одному.       Тормунд отогнал людей и подошёл к Джону ближе. Тревога на его лице ничуть не отражалась на лице самого Джона.       — Джон?       — Мне нужно это сделать, Тормунд. Они были моими братьями, и мне нужно знать — предали ли и они меня тоже.       — Ну и чёрт с ними, если предали.       — Да, именно так я и намерен поступить, — усмехнулся Джон, хлопнул его по плечу и вышел из укрытия деревьев на открытый простор за ними.       Хоть Джон и хотел, чтобы он остался с остальными, Тормунд не смог. Пополз по льду вслед за другом, пока тот шёл навстречу всадникам, и, заметив орла в небе, понял: его присутствие — не тайна для Джона. Когда всадники остановились перед ним, Тормунд признал некоторых Воронов. Немногие пережили битву при Винтерфелле или падение Стены. Один-два, однако, смотрели на Джона теплее, чем остальные.       — У нас приказ вернуть тебя, Джон, — сказал один из людей, а Тормунд хоть убей не мог вспомнить его имени.       — Наверняка. И если я откажусь, Артос?       — Тогда тебя объявят дезертиром, — ответил другой.       — Некоторые уже считают тебя таковым, Сноу. Только благодаря тому, кем ты когда-то был, мы готовы дать тебе шанс исправить это и сохранить голову.       — Вот как? — произнёс Джон, сверля взглядом говорившего. — Хоть кто-нибудь из вас понимает, кем я когда-то был? Кем они хотят, чтобы я оставался по сей день?       Ответа не последовало — только растерянные взгляды, которыми люди обменялись между собой.       — Я не тот бастард, каким меня нарекли, и Джон Сноу никогда не был моим настоящим именем. Ни одной клятвы под своим истинным именем я не давал, а все, что были даны под чужим, умерли вместе с Джоном Сноу в тот день, когда он умер. Разрешаю вам вернуться к Стене и передать лорд-командующему, что у меня нет ни с ним, ни с вами никаких споров. И поверьте — вы не хотите, чтобы я передумал.       — Джон, прошу…       — Езжайте. Прямо сейчас. Не ищите меня — и я по-прежнему буду считать вас друзьями.       — А если нет?       — Врагами я вас не назову. Врагов я убиваю, — прорычал Джон.       Когда зазвенела сталь, Тормунд увидел, как Джон скользнул между двумя лошадьми. Длинного Когтя он так и не заметил — только то, что двое мужчин уже мертвы. Не увидел он и белой молнии — Призрака: белый волк свалил двух людей и двух лошадей, точно те были ничем. Сиракс набросилась на человека, тянувшегося к луку, а Джон метался среди взбесившихся лошадей, рубя людей, коней, всё, что попадалось на пути.       Одного выбросило из седла, другого придавила собственная лошадь. Шесть или семь человек пали в мгновение ока, и пятеро уцелевших теперь куда осторожнее смотрели на человека, волка и орла. Трое отъехали в сторону — перегруппироваться и приготовиться к атаке, — двое пустились бежать пешком по льду и снегу, лишь бы оказаться подальше от несущих смерть — Джона Сноу, Призрака и Сиракс.       Тормунд смотрел, как свистнула стрела и человек упал с лошади, за ним — второй, а третий выстрел был таким, что даже лучшие из их лучников едва ли попали бы. Он глядел с изумлением и восхищением, чувствуя, что здесь что-то большее, чем просто рука Джона Сноу. Ибо при всех его талантах стрельба из лука никогда не входила в их число — хотя он и поднаторел с тех пор, как нашёл тот белый лук из чардрева. С тремя всадниками было покончено, и Джон обратился к двоим пешим. Один пал под когтями орла и зубами волка, второму досталось ещё одно прожитое утро.       Джон встал рядом с Тормундом, и они смотрели вслед Ворону, ускакавшему к Стене поджав хвост. Тормунд заметил: выжившим оказался тот, кого Джон назвал по имени и кто держался почтительнее других. И всё же он дивился тому, что тот дал хоть кому-то увидеть ещё один рассвет.       — Почему?       — Чтобы моё послание было услышано — громко и ясно, Тормунд. Вот почему мне нужно было сделать это одному, даже зная, чем всё закончится.       — Не понимаю.       — Если я способен на такое один — представь, что будет, когда за моей спиной встанет армия. Представь, каким страшным покажется это тем, за кем я приду.       — Да, — произнёс Тормунд, улыбнувшись. — В следующий раз я дерусь рядом с тобой, чёрт возьми, Джон, или ты рассказываешь мне чёртов план заранее.       — Именно так и будет, мой друг.       Сейчас.       Когда они разбили лагерь на поляне в миле от Моста Черепов, Джон позвал его и рассказал о том, что увидел у Стены, и о дальнейших планах. Оставив друга смотреть на укрытые снегом просторы, Тормунд подсел к Вель послушать её историю. Будь он посмелее и не замечай, как её взгляд то и дело останавливается на Джоне Сноу, — возможно, той ночью он попытался бы украсть её. Усмехнувшись про себя, он подумал: а не попытается ли она сама украсть себе короля прежде, чем завтра взойдёт солнце?       Глядя на Джона Сноу, он, однако, засомневался: позволит ли тот хоть кому-нибудь украсть его снова.       Залив Льда, 306 г. п.З.       Несбывшийся Рыцарь.       Приключений — вот чего сир Хамфри Хайтауэр всегда жаждал. Будучи четвёртым сыном, немногое иное ему было доступно. Его дом — один из богатейших и прославленных во всём Королевстве, — а вот наследовать ему почти ничего не доставалось. Пожелай он того — отец устроил бы выгодную женитьбу, и он получил бы либо замок в землях жены, либо собственный удел. Но такой жизни для себя Хамфри никогда не искал.       Он вырос на историях о своём двоюродном деде — прославленном Белом Быке — и хотя сам не стремился к белому плащу (к браку он, быть может, и был равнодушен, но к радостям, что дарит женщина в постели, — отнюдь), он мечтал о той же славе и признании, что выпали на долю его двоюродного деда. Хамфри до сих пор помнил, как мальчиком встречал сира Джеролда: белоснежный плащ, ни единого поражения в учебных поединках. Это пробудило в нём собственную страсть к боевым искусствам и преданность тренировочным дворам и ристалищу.       Со временем он стал лучшим воином среди всех своих братьев. Бейлон лучше держался в копейном ристании, и, по правде говоря, Гарт владел мечом мастерски, но в настоящем бою даже куда более гордый старший брат признал бы его превосходство. Вот только настоящего боя за все свои двадцать семь лет он так и не увидел. В Войне Пяти Королей он не сражался, не участвовал ни в Войне за Рассвет, ни в Войне за Железный Трон — хотя последнюю по правде войной назвать было мудрено. Пока их дом поддерживал племянницу на пути к трону, настоящей схватки не случалось вплоть до битвы на Черноводной — и именно Гарт, а не он вёл тогда их людей в бой. Быть может, именно это так воодушевляло его в нынешней миссии — или же предвкушение встречи с человеком, о котором он немало слышал в последние годы. Так или иначе, когда отец и сестра призвали его с Гартом и поставили задачу, Хамфри воспринял её с нескрываемой радостью.       — Как он может быть законным королём? — спросил Гарт. Брат был растерян и явно не верил только что услышанному — впрочем, если быть честным с собой, Хамфри тоже.       — Джон Сноу — вымысел, Гарт. Имя, данное ему, чтобы уберечь от гнева Роберта Баратеона, — и в истинность которого он сам верил вплоть до недавнего времени, — произнесла Малора почти благоговейно.       — Но ведь потом он убил свою тётку? Ты хочешь посадить на Железный Трон братоубийцу? — воскликнул Гарт в изумлении.       — Я хочу короновать законного короля. А после того что Дейенерис Таргариен сотворила в Королевской Гавани — разве не ты сам говорил, что она заслужила смерть? — с укором спросил отец.       — Отец прав, Гарт. Мы не можем служить тому, кто сидит на троне, — так называемому Сломленному Королю. У него нет права называться так: ни капли крови не пролил он ради трона, и если жив сын Рейегара Таргариена, то ему мы обязаны верностью, — наконец произнёс Хамфри и увидел, как на лице отца появилась улыбка, а сестра одобрительно кивнула в его сторону.       — А что если он так же чертовски безумен, как она?       — Учитывая, что он убил её, а не покорился ей, — монета, видимо, упала правильной стороной, сын.       — Так и есть, отец. Гарт, ты убедишься сам, когда встретишься с ним. Но если этого недостаточно, знай вот что: я видела страдания, которые ждут королевство при Брандоне Старке на Железном Троне. Мы далеко от Королевской Гавани — но поверь мне, это нас не спасёт, как бы нам ни казалось иначе.       Малора остановила его, когда они с Гартом собрались уходить. Её рука легла ему на плечо, и вскоре они остались вдвоём.       — Ту цель, которую ты ищешь, брат, — ты найдёшь её рядом с Джекейрисом Таргариеном. Приключение, о котором ты мечтал, вот-вот начнётся.       Поёживаясь от холода, он смотрел на остров, темневший вдали. Он не был уверен, но, кажется, это был Медвежий Остров — мрачное и суровое место на вид. Линесса никогда не сделала бы его своим домом, и хотя отец говорил, что она опозорила себя и их дом, Хамфри задумался: не они ли сами подвели её, согласившись на этот брак с самого начала?       Не только об этом думал он, шагая к трапу. Его зять нашёл путь в войско Дейенерис Таргариен и, по всем рассказам, умер рядом с ней. Хамфри задался вопросом: вспоминал ли Джорах Линессу с теплотой — и вспоминал ли вообще? Быть может, Джекейрис Таргариен сможет ответить, подумал он, закрывая за собой дверь и наконец укрываясь от пронизывающего северного ветра.       — Мой брат? — спросил он одного из стражников, что взял с собой.       — Пьёт, сир Хамфри.       — Мудрое дело, если подумать. Ты поел чего-нибудь горячего, Алан?       — Да, сир, спасибо.       — Хорошо. Иди отдыхать, я до конца дня и ночи из каюты не выйду.       — Спасибо, сир.       Он улыбнулся молодому воину, довольный его послушанием, и направился в просторную каюту, где они ели и пили. Внутри обнаружил, что брат уже изрядно навеселе, и вздохнул. Пьяный Гарт его не беспокоил — беспокоило лишь то, что тот начал без него. Плавание оказалось чертовски скучным занятием — он это уже понял, — и всё, что помогало скоротать время, было более чем кстати. Усевшись рядом с братом, он вскоре пил вместе с ним, и остаток дня, а за ним и ночь пролетели быстро.       К полудню следующего дня Стена стала видна — и дух у него захватило, как и у Гарта, стоявшего рядом на палубе. Пусть она и уступала Хайтауэру в высоте, разрыв был невелик, а чего Стене недоставало в высоте, она с лихвой возмещала протяжённостью. Один из людей рассказывал, как Джон Сноу карабкался на Стену вместе с одичалыми — откуда тот это знал, Хамфри понятия не имел. Глядя на громадную ледяную твердыню, он мог сказать одно: если правда — впечатляет.       Они причалили и собрали припасы. Вскоре сели в сёдла, и по картам Малоры и отца им предстояло проехать меньше двух миль до Западного Дозора-у-Моста. Уже там, по другую сторону Стены, лежал сам Мост Черепов. Хамфри чувствовал, что его нетерпение добраться туда поскорее явно не разделял брат, — и это позволяло ему посмеиваться над Гартом, пока они двигались вперёд. Улыбка, впрочем, быстро сошла с лица: путь оказался куда тяжелее, чем он представлял, а на суше было куда холоднее, чем в море. В конце концов они добрались до заброшенного укрепления, и он был не единственным, кто смотрел на него с брезгливостью.       — Ночной Дозор допустил такой упадок? — спросил Гарт.       — По всей видимости, к концу это был уже не тот орден.       — И всё же мы хотим назвать его бывшего лорд-командующего нашим королём.       — Что тебя так беспокоит, брат? Я слышал тебя — ты явно не питаешь любви к Сломленному Королю. Ты не раз говорил отцу убрать наёмника из Хайгардена. Так что же именно в Джекейрисе Таргариене тебя тревожит?       Гарт помолчал. Похоже, брат тщательно подбирал слова — что удивило Хамфри немало.       — Я боюсь, что это ложная надежда, брат. Что он окажется таким, как многие из них, — человеком, недостойным своей короны.       — Из-за Драконов? — спросил Хамфри, но Гарт покачал головой.       — Из-за всех них. Каждый, кто называл себя королём в последние годы, — с горечью произнёс Гарт.       — Что ж, давай посмотрим, удастся ли нам развеять твои страхи.       Ночь почти наступила к тому времени, как они обустроились в ветхом укреплении, и никто из них не рискнул уходить за Стену даже на малое расстояние. Поели, выпили, посидели у огня, который почти не грел, и едва успели сомкнуть очи до рассвета. После завтрака выступили почти с первым светом, и как раз когда они переходили Мост Черепов, он почуял: что-то не так. Откуда взялись эти люди, было не понять, но одичалых оказалось куда больше, чем их собственных людей. Хамфри мысленно выругался, что лошади остались в укреплении, — но что теперь поделаешь.       Он взялся за моргенштерн и снял щит со спины. Приготовился к схватке, опасаясь, что луки одичалых сделают перевес сокрушительным. Пронзительный клёкот орла заставил всех поднять глаза к небу: птица спикировала почти до уровня моста и умчалась прочь. А затем Хамфри увидел — белый волк, огромный, как добрый боевой конь, с кроваво-красными глазами, что, казалось, прожигали его насквозь даже с такого расстояния.       И тут, словно призрак из прошлого, появился силуэт в дымчато-чёрных доспехах, с капюшоном плаща цвета дыма, надвинутым на голову. Хамфри различил белый лук, закинутый за спину, и рукоять меча с навершием в виде волчьей головы на бедре. Он сам, Гарт и их люди смотрели, как белый волк приблизился к фигуре в тёмном плаще, и увидели, как затянутая в перчатку рука протянулась и погладила шерсть. Мгновение спустя орёл опустился на плечо незнакомца и тоже удостоился ласкового прикосновения.       Когда капюшон был откинут, Хамфри невольно ждал серебряных волос — фамильной приметы Таргариенов, — но вместо них открылись иссиня-чёрные кудри. Пара серых глаз, почти чёрных в утреннем свете, смотрела на них с подозрением — и, как почудилось Хамфри, с некоторым любопытством. Голос, когда прозвучал, был явственно северным, и если бы Хамфри и нужно было, чтобы человек назвал себя, — теперь нужды в этом не было.       — Моё имя — Джекейрис Таргариен, и лишь из уважения к рыцарю дома Хайтауэров я готов позволить вам уйти отсюда живыми. Передай той твари, что именует себя моим братом: если он хочет моей смерти, двадцати человек ему мало. Скажи ему, что потребуется войско — такое, что спасло Север от погибели, — и даже тогда он испустит дух прежде меня.       А теперь ступайте с миром и не тревожьте нас более. Долг перед сиром Герольдом я считаю уплаченным, так что благосклонности моей вам не сыскать лишь оттого, что вы люди его дома.       Слова Джекейриса Таргариена были произнесены с ледяным спокойствием — и всё же огонь в них был виден каждому.       Хамфри взглянул на Гарта — тот покачал головой. Тогда Хамфри положил оружие на мост и сделал шаг вперёд. Тетивы натянулись, белый волк готов был прыгнуть в любое мгновение. Орёл над ним издал предупреждающий крик, но тут же успокоился, едва затянутая в перчатку рука коснулась его — и Хамфри заметил, как рыжеволосый одичалый смотрит на него, ухмыляясь и шевеля бровями.       — Ваша милость! — крикнул он. — Ваша милость! Я прибыл с предложением от отца. Мы хотим почтить последний поступок нашего двоюродного деда в должности лорд-командующего и служить вашей милости так же, как служил он.       — Разве вы не принесли клятву сломленному королю? — спросил Джекейрис.       — Мы ещё не давали никаких клятв, ваша милость. И именно вам мы намерены их принести.       — Почему?       — Потому что Семь Королевств были созданы драконом, ваша милость. Драконом, а не волком. Значит, дракону и править ими вновь.       — Так оно и есть. Тормунд, позаботься о праве гостя для них. Сир?       — Хамфри, ваша милость. Хамфри Хайтауэр.       — Дам вам лишь одно обещание, сир Хамфри. Обманете меня — и обнаружите, что прощать я давно разучился. А теперь идёмте. На горизонте собирается буря, а вы — люди лета, не зимы, — произнёс Джекейрис и двинулся обратно к деревьям вместе с белым волком и орлом, словно не имел ни единой заботы на свете.       Старомест, 306 г. п.З.       Лазурная Леди.       За свою жизнь она бывала в Староместе несколько раз и однажды даже посещала Хайтауэр по случаю именин одной из дочерей лорда Лейтона. Хотя теперь, хоть убей, не вспомнила бы которой именно. Но никогда прежде она не приезжала сюда как леди Арбора, и внимание, которое ей оказывали в этом качестве, было несколько ошеломляющим. Не один рыцарь, не один лордский сын, а то и сами лорды стремились заговорить с ней, пытаясь очаровать тем или иным способом. И лишь один-двое при этом руководствовались её внешностью, а не положением.       Впрочем, одобрительных взглядов на приветственном пиру — устроенном для неё и прочих лордов и леди Простора — ей тоже хватало. Матушка удостоилась не меньших сочувствия и интереса. Ибо, невзирая на троих детей и сорок пять прожитых лет, она оставалась необычайно привлекательной женщиной — и весьма достойной кандидаткой в чьи-нибудь вторые жёны. Десмера наблюдала, как мать с достоинством принимает этот интерес и сочувствие, — хотя первое явилось слишком скоро после утраты любимого человека.       Глядя на то, сколько сильнейших домов Простора было приглашено и прибыло в Старомест, Десмера понимала: какова бы ни была причина этого созыва, она по меньшей мере окажется любопытной. Сир Десмонд, начальник её личной охраны, которому матушка доверяла безоговорочно, сказал, что поставил бы на то, что Простор вот-вот отделится от шести королевств и их сломленного короля. Ибо, учитывая наёмника, которого Бран Старк и его Десница-Родичеубийца назначили Хранителем и Лордом-Верховным, у них не осталось иного выбора. И всё же Десмера не была уверена, что согласна с ним. Вместо этого — по какой-то неясной причине — ей казалось, что за всем этим стоит нечто большее, чем простое отделение, и с каждым часом она всё сильнее жаждала узнать правду. Принимая во внимание, с кем ей теперь пришлось столкнуться, она вполне могла либо получить ответ, либо ввязаться в разговор, который будет смущать её ещё несколько дней. Ибо Безумная Дева, похоже, сама искала встречи с ней.       — Леди Десмера, позвольте представиться: леди Малора Хайтауэр, — произнесла Малора, и Десмера поймала себя на том, что смотрит на женщину, совершенно непохожую на ту, какой та виделась ей в воображении.       Ходили слухи, что Малора Хайтауэр заперлась в своих покоях и общается с теми, с кем не следует. Что читает книги, которых добрый и праведный человек никогда не раскроет, и ищет ответы у языческих богов. Десмера слышала, что женщина одержима магией и что, столь неистово заглядывая в ту тьму, что скрыта от большинства людей, она лишилась рассудка, красоты и молодости. Глядя на неё сейчас, Десмера назвала бы всё это ложью — или почти всё.       Малора была примечательной женщиной — светловолосой, со светлой кожей. Не классическая красавица, однако отнюдь не дурнушка; голубые глаза её светились жизнью и тем, что Десмера назвала бы лукавством, — живее, чем у кого-либо из виденных ею прежде. Голос у неё был мягким и певучим, а в облике чувствовалось нечто такое, что выделяло её в любом помещении: даже Десмера ощутила, что несколько меркнет рядом с ней. И всё же Малора казалась вполне дружелюбной, и если безумие в ней и жило, то прекрасно скрывалось.       — Я не такова, какой вы меня ожидали увидеть, — сказала Малора, и на лице её расцвела широкая улыбка — та самая лёгкая улыбка, которой её брат, сир Бейлор, пленил немало молодых дам.       — Простите меня, миледи, — пробормотала Десмера.       — Не за что прощать, леди Десмера. Я прекрасно знаю, что люди говорят обо мне, и случись этот разговор несколько лет назад — быть может, мой облик и подтвердил бы их слова.       — Мне жаль это слышать, — невольно вырвалось у неё, и в ответ та снова улыбнулась — на этот раз как-то теплее и мягче.       — Идёмте, пройдёмтесь со мной. Уверена, у вас много вопросов, а мой отец сегодня вечером ни на один из них не ответит.       Десмера шла рядом со старшей женщиной и слушала, как та говорила о том, кто приехал, а кто нет. Затем — по какой-то неизъяснимой причине — Малора принялась объяснять, кому из лордов и леди можно доверять безоговорочно, а кого придётся уговаривать, запугивать или подкупать. В какой-то момент они вышли на балкон, откуда открывался вид на сады внизу, и Десмера с удовольствием вдохнула аромат цветов. Мгновение спустя рот у неё наполнился слюной: до неё долетел запах, похожий на запах персиков.       — Как освежает, не правда ли?       — Да, миледи. Хотя мне привычнее морской воздух Арбора, — ответила Десмера, чуть улыбнувшись.       — Мне тоже хотелось бы вдохнуть этот запах: слишком долго я жила там, где их почти не было, — сказала Малора с сожалением, но тут же покачала головой и заговорила совсем иначе: — И зовите меня просто Малорой, леди Десмера. Надеюсь, мы с вами станем добрыми подругами в грядущие дни, недели и месяцы.       — Десмера, — тихо отозвалась та.       — Десмера.       Слуга принёс два бокала вина, и хотя Десмера была не большой любительницей вина, вкус его на языке оказался ей приятен. Они стояли рядом, глядя вдаль, и лишь спустя некоторое время Десмера заметила, что Малора смотрит куда-то на горизонт — словно силой воли пытается вызвать нечто или кого-то. Прежде чем она успела заговорить об этом и проверить свою догадку, старшая женщина заговорила первой.       — Мы хотим короновать короля, Десмера. Истинного короля — не того сломленного, что сидит на троне, ему не принадлежащем. Это собрание — лишь прелюдия к войне за само сердце и душу не только Простора, но и всего Вестероса. И человек, которого мы намерены короновать, — единственный, кто способен эту войну выиграть.       Десмера обернулась — на лице Малоры читалась тоска — и задалась вопросом: уж не о возлюбленном ли та говорит? Или, быть может, о женихе? Любопытство пересилило осторожность, и прежде чем Десмера успела опомниться, она задала вопрос, который ей куда больше пристало бы оставить при себе.       — О вашем будущем муже вы говорите, Малора? О вашем женихе? Его ваш отец намерен короновать? — спросила она, и в ответ раздался полный, искренний смех. Малора хохотала долго и лишь вытерла глаза, когда наконец успокоилась.       — О моём — нет. Хотя многие женщины, держу пари, не отказались бы от него в мужья — и не только потому, что счастливицу это сделает королевой.       — Тогда почему? — спросила Десмера почти шёпотом.       — Ответ на этот вопрос придёт лишь с появлением самого этого человека.       — Мы ждём его?       — Вестерос ждёт его целую вечность, Десмера, — произнесла Малора и ушла, оставив её одну на балконе.       Когда Десмера наконец вернулась в Великий Зал, оказалось, что лорд Лейтон и Малора уже удалились на покой — и матушки нигде не было видно. Несмотря на желание лечь спать, она чувствовала, что несколько пренебрегла своими обязанностями, а потому задержалась дольше, чем хотела. Это обернулось танцами с несколькими мужчинами, задававшими самые бессмысленные вопросы и безуспешно пытавшимися соблазнить или очаровать её. Если не считать танца с сиром Бейлором, ни один из них не доставил ей ни малейшего удовольствия.       — Моя леди, похоже, проводит не тот вечер, о каком мечтала, не правда ли? — спросил сир Бейлор. Произнеси это любой другой — она бы не ответила столь откровенно; но он смотрел только на свою жену, а не на Десмеру и не на других женщин, — и она решила, что спрашивает он из искреннего беспокойства, а не пытается войти к ней в доверие.       — Всё это меня смущает, сир. Нас с матушкой попросили приехать, когда мы ещё скорбим об отце. Неясность с причиной нашего приезда и возможные опасности того, о чём здесь, судя по всему, пойдёт речь, — всё это меня тревожит, — добавила она с лёгкой горечью.       — Вы очень похожи на неё, знаете ли, — тихо произнёс Бейлор.       — Сир?       — На мою племянницу. Вашу кузину. Королеву Маргери. Она тоже думала бы так, как вы сейчас, и высказывала те же опасения. Она умела наслаждаться такими вечерами — и вместе с тем мыслила так же, как её бабушка. Ваша бабушка.       — Мне безмерно не хватает их обеих. Без них Простор и весь мир стали беднее.       — Это так, леди Десмера, — сочувственно произнёс Бейлор. — Доверьтесь: причина, по которой вы здесь, истинна и достойна. Я поговорю с отцом, и завтра вы будете присутствовать на первом совещании, где мы обсудим короля, которого намерены возвести на трон, и войну, которую намерены выиграть.       — Неужели без войны не обойтись? — спросила она, и слова ещё не успели отзвучать, когда Бейлор мягко поцеловал её в лоб — отцовским или братским поцелуем.       — Очень на неё похожа, — ласково произнёс он, когда танец подошёл к концу.       Она почувствовала, что больше не в силах слушать слова, смысл которых ускользал от неё, и принимать внимание, которого не желала; и тот танец стал последним. После него Десмера направилась в отведённые ей покои. Сев перед зеркалом, она распустила волосы и расчесала их, а затем легла в постель. Назавтра она намеревалась получить ответы, которые ей причитались, и решить, поддержит ли Арбор этого неведомого короля и пошлёт ли своих людей на войну. А пока — сон и какие бы то ни было сновидения, что ждали её там.       Королевская Гавань, 306 г. п.З.       Десница-Родичеубийца.       В ту ночь сон снова пришёл к нему. Он оказался связанным и с кляпом во рту — его вели к пещере. Тьма грозила поглотить его, когда вдруг появились два красных глаза. Он почувствовал, что теряет контроль над собственным телом, и всё же никакой влаги не ощутил — ни по ноге стекающей, ни удушливого запаха. Вместо этого жар чешуи Дрогона, казалось, иссушал мочу прежде, чем та успевала стечь до колена, а запах пепла перебивал всё остальное.       Затем он увидел её. Белое платье делало её похожей на саму Деву. Серебряные волосы, казалось, светились изнутри — тогда как вокруг мир по-прежнему тонул во тьме. Лицо её было искажено ненавистью и гневом, и он с ужасом смотрел, как на платье расползается красное пятно. Кровь будто струилась из неё, и безупречно белое платье становилось таким же алым, как наряды Мелисандры.       «Ты предал меня». «Ты настроил его против меня». «Отняв у меня всё, ты осмелился меня судить». «Ты знаешь, что я делаю с предателями, Тирион». «То, что я сделала с Варисом».       Ему удалось наконец оторвать взгляд от неё — и правда её слов подтвердилась, и причина запаха пепла стала ему ясна. Там, где некогда стоял евнух, которого он называл другом — и которого в итоге тоже предал, — теперь лежала груда пепла, а тот, кто обратил его в пепел, медленно приближал к нему свою огромную голову.       — Дро...       Глаза закрылись сами собой в ожидании огня — но огонь так и не пришёл. Открыв их наконец, он облегчённо выдохнул — и лишь тогда огляделся и услышал голос позади.       — От её суда ты, быть может, и ушёл, Бес, но от моего — нет. Беги, беги со всей скоростью, на которую способны твои коротенькие ноги. Укройся где угодно, где сочтёшь себя в безопасности. Но знай: даже смерть не смогла удержать меня, и ничто не помешает мне воздать тебе должное. Проклят убийца родичей, Тирион, и осуждён предатель. Драконы не прощают и не забывают — а я теперь тот дракон, которым всегда должен был стать.       Он проснулся, когда голос Джона Сноу ещё звенел у него в ушах. Разлепив веки, он увидел белизну подушки и едва не вскочил с кровати — ему почудилось, что рядом лежит белый волк. Прошло немало времени, прежде чем он успокоился и взял в узду чувства, грозившие захлестнуть его. Тирион говорил себе, что она мертва, что Джон Сноу — дезертир Дозора и лишится головы задолго до того, как успеет взглянуть в его сторону. Но, как и многие его прежние слова, эти тоже звучали ложью.       «Когда достаточно много людей дают ложные обещания, слова теряют всякий смысл. Тогда не остаётся ответов — лишь всё более искусная ложь. А ложь не поможет нам в этой борьбе».       Тирион передёрнулся, пока слова Джона Сноу продолжали звучать в голове. Джон Сноу не лгал — он говорил правду, куда чаще, чем следовало, не задумываясь о последствиях. И пока Тирион одевался к предстоящему дню, именно правда слов, произнесённых в его сне, страшила его всё больше.       Дневные дела отвлекли его от страхов — хотя бы отчасти. Ибо с тех пор, как его назначили Десницей короля при Брандоне Старке, мысли о том, как он до этого дошёл, никогда надолго не оставляли его. В конце концов, именно горе, а не злой умысел толкнуло его против Дейенерис Таргариен. По правде говоря, ему не было особого дела до того, что она сделала с жителями Королевской Гавани: народ этот был переменчив в лучшие времена. Сегодня провозглашали его героем за то, что помог удержать город от Станниса Баратеона — назавтра поносили как цареубийцу и рукоубийцу за преступление, которого он не совершал.       Был ли он потрясён, когда шёл по городу и видел опустошение, что она и Дрогон обрушили на него? Да, был. Только не по тем же причинам, что и другие. Первой мыслью Тириона был образ людей Ланнистеров, сжигаемых заживо на Королевском Тракте, а затем — тревога о брате и сестре. Именно находка тел Джейме и Серсеи по-настоящему опустошила его и окончательно обратила против его королевы. Вид их мёртвых тел и осознание того, что именно она повинна в их гибели, стоили ей его верности и преданности.       Потом он сидел в ожидании приговора, который она непременно ему вынесет, и думал лишь о следующем вдохе — и именно эта мысль по-настоящему направляла его действия. Он знал, какие слова произнести, чтобы Джон Сноу сделал то, что ему нужно. Ни о чём другом и не думал — только о том, чтобы прожить ещё один день, — вплоть до того нелепого момента, когда у него спросили мнения о том, кому быть королём. И пока он говорил, он не верил, что кто-то окажется достаточно глуп, чтобы прислушаться к нему — особенно после того, как он так явно обнажил свою истинную суть. Но он не принял в расчёт чужие желания и устремления.       А затем его снова назначили Десницей. Даже в лучшие годы, когда он мастерски плёл интриги — а сейчас это было совсем не так, — он не рассчитывал на такую судьбу. Выжить, вернуться на Утёс Кастерли и занять своё законное место — вот всё, на что он надеялся, когда убеждал Джона Сноу стать рукоубийцей, как он сам. И всё же, едва его вновь нарекли тем, кем он теперь был, он понял, что должно быть сделано. Джона Сноу нельзя оставлять на свободе. Смерть или Стена — единственная участь, которой тот заслуживал, и единственная, что, по мнению Тириона, спасла бы его собственную голову. Пусть он и был глупцом, пусть был слеп — но даже слепая белка в конце концов находит жёлудь: придёт день, когда Джон Сноу посмотрит на него и узнает правду.       — Я делал то, что должен был делать. И теперь снова должен, — произнёс он, прогоняя мысли.       Он позвал Бронна и задался вопросом, во сколько золотых это ему обойдётся. Джон Сноу должен умереть, а сейчас для этого представился идеальный повод, не вызывающий лишних вопросов. Его уже объявили дезертиром Дозора и разослали ворон с соответствующими вестями. И всё же Тирион опасался, что ни один человек из Дозора, ни один северный лорд — разве что Робетт Гловер — не станет охотиться за головой Джона Сноу. Мало того, он боялся, что даже если бы и попытались — не справились бы.       — Здесь нужны профессионалы, — сказал он себе, наливая бокал вина и выпивая его в ожидании Бронна.       Его бывший присяжный меч слишком долго не удостаивал его своим появлением. Достаточно долго, чтобы Тирион успел снова взяться за работу. Как некогда его отец, он читал письмо за письмом и писал столько же, сколько получал. Сведения о собрании в Староместе якобы в честь именин лорда Лейтона и о том, что Давос Сиворт напивается до беспамятства в соседней таверне, — оба известия раздражали его.       Потерять Давоса было плохо, и Тирион мысленно благодарил богов за то, что тот так и остался в душе контрабандистом и мелким лордом. Будь у него больше власти или честолюбия, его уход стал бы для них куда более серьёзной проблемой. А так — он, без сомнения, снова уйдёт в море, и больше о нём не услышат. Простор беспокоил его сильнее, и он проклинал собственную глупость: он дал Бронну больше, чем тот просил. Назначение его лордом Хайгардена и без того породило немало проблем с оставшимися лордами и леди Простора; добавить к этому Хранителя, Лорда-Верховного и мастера над монетой — Тирион и сам не понимал, что на него нашло.       Поднявшись с кресла, он подошёл к книге родословных великих домов Вестероса. Просматривая имена из Простора, он громко вздохнул при виде тех, кого уже не было. Рендил Тарли держал бы их в узде, а Тирелл был бы лучшим из всех, — думал он, пока пальцы скользили по имени Оленны Тирелл. Когда же он увидел нужное, то улыбнулся: пусть сам Бронн и будет ворчать, — Тирион слышал, что дама пошла больше в мать, чем в отца, а Бронна всегда кружила голову красивая мордашка. К тому же она приводила на их сторону Арбор и флот отца, а лордам Простора давала мало поводов для жалоб.       — Ты меня вызывал? — раздался голос Бронна позади, и Тирион разозлился на стражников за то, что те не объявили о его приходе, — хотя только дурак попытался бы преградить Бронну путь в солярий, когда тому вздумается войти.       — Да. Наёмные убийцы, Бронн. Лучшие.       — Обойдётся тебе недёшево. И не из моего кармана.       — Ланнистер всегда...       — Иди нахрен, маленький ублюдок, — раздражённо бросил Бронн. Тирион хохотнул и вернулся в кресло.       День выдался долгим, он поел и выпил вволю. Провести ночь с женщиной было бы неплохо, однако держать кого-либо в своей постели не получалось из-за кошмаров, мучивших его почти каждую ночь. Вместо этого он просто платил девкам, чтобы ублажали его за ужином, и порой затевал игру: успеет ли она довести его до конца прежде, чем он доест. До сих пор ни одной это не удавалось.       — Вот эту я, к чертям, и возьму в жёны, — хохотнул он, спотыкаясь на пути к кровати.       Стук в дверь заставил его нахмуриться. Он едва не рявкнул, чтобы убирались и приходили завтра, — но вместо этого подошёл к двери, открыл её и с удивлением обнаружил на пороге Сэмвелла Тарли с тревогой на лице.       — Сэм?       — Со Стены, лорд Десница, — дрогнувшим голосом произнёс Сэм, протягивая свиток.       Тирион взял его в руки. Потребовалось некоторое время, чтобы взгляд сосредоточился, — а когда это наконец произошло, он пожалел об этом.       Лорд Десница,       пишу тебе касательно Джона Сноу, бывшего лорд-командующего, ныне дезертира Дозора. Согласно повелению его милости и твоему собственному, мы отправили людей вынести ему приговор, и они нашли его близ Моста Черепов. Ныне те люди вернулись — или хотя бы один из них. С собой он принёс послание, смысла которого я не разумею, однако мне было велено передать его, и я передаю.       «Драконы не прощают и не забывают, а я отныне — тот дракон, которым всегда был призван стать. Скажи мне, Тирион, разве я лгу?»       Смысла сих слов я не ведаю, а людей, чтобы остановить Джона Сноу, у меня нет. Я послал лучших своих, а он вернул мне одного. Дозор не в силах покарать его в одиночку, а потому более не станет и пытаться. Его судьбу отдаю в твои руки, лорд Десница.       Лорд-командующий Ночного Дозора, сир Мартин Флауэрс.       Тирион сглотнул, и свиток выпал из его пальцев. Комната, казалось, кружилась вокруг него. Ему мерещились белая шерсть и красные глаза — но по-настоящему пробирали до костей тёмно-серые, смотревшие на него в упор.       — Что я наделал?       Королевская Гавань, 306 г. п.З.       Честный Контрабандист.       Он не был любителем выпить. Давос вполне мог пропустить кружку-другую эля, но до злоупотребления никогда не доходил. Те, кто служил Станнису Баратеону, прекрасно знали, что думал тот, кто метил в короли, о пьяницах. Впрочем, и до того как по-настоящему поступить к Станнису на службу, Давос почти никогда не напивался в стельку. По правде говоря, на службе у Джона Сноу он, пожалуй, пил куда больше, чем когда-либо при Станнисе или на вольных хлебах.       Хотя и тогда он не переходил черты. Ровно столько, чтобы получить удовольствие и не выбиться из компании, — точно так же, как и его тогдашний господин. Джон Сноу по-настоящему напился в его присутствии лишь однажды — в ночь после того, как они спасли мир от армии мертвецов. За это Давос его никогда бы не осудил. Тем более что последние четыре ночи самого Давоса приходилось волочь обратно на «Чёрную Бету»: ноги не держали.       По всему выходило, что ему давно пора было покинуть этот город. Здесь его больше ничто не держало, и он всё сильнее убеждался, что надо было отправиться с Джоном Сноу, когда тому вынесли приговор — гнать на Стену. Это было лишь одним из многих сожалений, поднимавшихся со дна, когда он пил себя до тоски. Мысли о том, что следовало сказать или сделать — да так и не было сказано и сделано, — и образ молоденькой девочки, что была ему как родная дочь и заслуживала куда лучшей участи, чем ей выпала.       Он потянулся к кружке, сделал большой глоток и вытер глаза рукавом. Слёзы, неизменно навертывавшиеся, стоило ему подумать о Ширен, снова потекли по щекам, и он так хотел — хоть ненадолго — забыть то, что с ней случилось.       — Чтааа... Чтааааа... — бормотал он, когда его поднимали со стула; люди его из последних сил старались не дать ему упасть, а сам он, казалось, всеми силами к этому стремился.       Прохладный ночной воздух на миг прояснил голову, и ему почудилось, что маленькая птица поглядела в его сторону и пискнула что-то нежное.       «Хоть не проклятый ворон», — подумал он, пока его вели улицами Блошиного Конца.       Его занимала ирония судьбы: Блошиный Конец пострадал меньше всего, когда Королева Драконов и Чёрный Дракон обрушили на город пламя. Словно горе и гнев Дейенерис Таргариен пали не на простой люд, а на знать и именитых граждан. Верно, некоторых жителей настигло пламя на пути Дрогона — но в целом сильнее всего пострадали другие кварталы. А это была большая редкость, когда война и битвы обрушивались на этот город или королевство.       Сколько времени его тащили до корабля — наполовину несли, наполовину волокли, — он не ведал. Может, отключился по дороге, а может, просто был слишком пьян, чтобы это его заботило. Кое-как его уложили в постель, и он заснул прежде, чем люди покинули каюту. Храп разносился по тесному помещению, заглушая стук маленького клюва в оконное стекло: птица как будто пыталась пробраться в тепло.       Во сне он беседовал с Тирионом и Варисом, рассуждая о свадьбе Джона Сноу и Дейенерис Таргариен, — а те смотрели на него как на слабоумного. Не желая спорить, он оставил тему брака и заговорил о Севере и предстоящих битвах. Обернувшись к окну, он поклялся бы, что видит маленькую птицу, пытающуюся разбить стекло, чтобы попасть внутрь.       С его королём было что-то не так. Джон Сноу никогда не отличался весельем, но сейчас он страдал, а Давос не знал, что сказать или сделать. Он пытался, умолял юношу раскрыться и рассказать, что его гложет, — и Джон, казалось, был на грани того, чтобы заговорить. Но стоило красной женщине появиться рядом — конец очередному разговору, который так и не начался. Давос не мог находиться рядом с ней ни минуты и потому пожелал Джону спокойной ночи, уйдя от них обоих. Птица громко зачирикала, когда он проходил мимо дерева, — но он не обратил на неё внимания и направился к себе.       Город горел, а Безупречные убивали уже сдавшихся людей. Тем временем Джон Сноу рисковал головой, пытаясь спасти тех, кто, возможно, был причастен к убийству домочадцев его отца и к заточению его сестры. Любой другой был бы не прочь поучаствовать в резне, и никто бы его не осудил. А Джон спорил с предводителем Безупречных — уступая им числом, но не страхом и не упрямством. Давос потащил его прочь, страшась за его жизнь, и не обратил внимания на птицу, чирикнувшую и пронёсшуюся у него над головой.       Каждый раз, подходя к двери камеры, он поворачивал обратно. Может, боялся того, что обнаружит за ней: не хотел видеть Джона Сноу сломленным — а именно таким, по всей видимости, тот и должен был быть. Он любил её — любой, у кого есть глаза, это видел, — и всё же вонзил нож ей в самое сердце. Одного этого хватило бы, чтобы сломить человека, — пусть даже после того, что она натворила, иначе было нельзя. И всё же Джона что-то терзало ещё с того момента, как они покинули Винтерфелл; он уже не был прежним, и Давос подвёл ещё одного короля, которому поклялся служить. Он повернулся и оставил его в одиночестве: меньше всего Джону сейчас был нужен совет человека, у которого никогда не водилось по-настоящему дельных советов.       — Убирайся, птица, — громко бросил он, проходя мимо маленькой пичуги, чирикавшей на подоконнике единственного окна тюремного коридора.       Его разбудила песня. Птица сидела на спинке кровати, и пение было восхитительным. Несмотря на похмелье, он сел, слушал и закрыл глаза, позволяя звукам накрыть его. На сердце стало тихо и спокойно, и когда он почувствовал ветерок на щеках, то улыбнулся. Открыв глаза, он едва не обделался. Птица летела прямо перед его лицом, и её бусинки-глаза смотрели ему прямо в глаза.       Он отогнал её, и она перелетела на стол, где принялась клевать остатки еды. Давос встал, почесал зудящий зад и принялся искать ночной горшок. Мочевой пузырь наконец опустел — и облегчение было поистине несказанным. Прибравшись, он обернулся: птицы на столе не было, и почему-то её отсутствие ощущалось как утрата. Раздался чирик, и он увидел, что она копошится среди его книг, журналов и карт. Он снова отогнал её — и оторопел, глядя, как птица взлетела с большой картой в когтях.       — А ну отдай, маленький чёрт! — крикнул он, и птица ответила в том же духе: зачирикала ещё громче, чем он кричал.       Следующие несколько мгновений были точно из фарса. Давос гонялся за птицей по тесной каюте и не раз почти настигал её. Но всякий раз она ускользала, и не однажды он оказывался на полу — то мордой, то задом вниз. В конце концов он так и сидел — злой и одновременно ухмыляющийся, потому что, несмотря ни на что, ему было смешно, — когда птица перелетела на стол.       Давос смотрел, не веря глазам: она выронила карту, и та, упав из маленьких когтей, каким-то образом развернулась. Птица приземлилась прямо на неё, и Давос вскочил в панике — вдруг нагадит или сотворит что-нибудь столь же скверное и испортит карту, за которую он заплатил немалые деньги. Но птица просто чирикнула — раз, другой, третий — и запела ту самую песню, под которую он проснулся.       Давос медленно подошёл к столу, стараясь не спугнуть птицу и не дать ей повредить карту, — или так, по крайней мере, он говорил себе. Он слушал пение и чувствовал, как его снова накрывает покоем. Осторожно потянулся к карте — и едва не подпрыгнул, когда птица взлетела и уселась ему на плечо. Вблизи пение звучало ещё прекраснее — словно именно так его и надлежало слушать. Странная мысль: песня, для которой нужно быть близко к певцу, — и совсем не та, что пришла бы Давосу в голову когда-либо прежде.       Когда птица снова взлетела, он едва удержался, чтобы не потянуться к ней. Она опустилась на карту и коснулась клювом пергамента — не прорвала, действуя с предельной осторожностью. Пение не прерывалось, и Давос почувствовал, что должен понять, куда она указывает. Он видел Щитовые острова, Простор — но клюв птицы снова и снова тыкался в одно место на карте, и глаза её всё это время не отрывались от его глаз.       Старомест.       — Старомест? — произнёс он, и птица умолкла, склонила голову набок — и снова запела. — Ты хочешь, чтобы я отправился в Старомест?       Птица взлетела и уселась ему на плечо. Теперь пение звучало слаще, чем прежде.       Весь день он следил за тем, чтобы к путешествию всё было готово, а когда прилив стал попутным, они вышли в море. Что ждёт его там — он не знал. Но ответы, которых он искал, были в Староместе, и туда он поведёт «Чёрную Бету».       Винтерфелл, 306 г. п.З.       Красная Королева.       Она едва успела подготовить предложение для Железного Банка, как лорд Мандерли сообщил, что банкир уже в пути. Тихо Несторис, судя по всему, уже находился в Вестеросе, когда она дала знать, что желает встретиться. Долги Железного Трона никуда не делись от того, что на нём больше не сидела Серсея Ланнистер, — и Санса с нескрываемым злорадством это осознала. Банк отказался помогать ей без условий, которые обошлись бы ей в корону, доставшуюся такими трудами, — и она была рада, что теперь у них самих проблемы.       Хотя её собственное положение это почти не меняло. Казна была опустошена ещё больше, чем она боялась. Война, зима и людская жадность сделали своё дело. Рамси Сноу нанёс Винтерфеллу большой ущерб, когда разграбил замок, и, к счастью, его отец быстро занялся восстановлением — к несчастью, истратив на это большую часть казны. Остальное едва успели собрать, когда замок был отвоёван обратно. Семья Сансы никогда не купалась в золоте, но такой нищеты прежде не знала.       Повышение налогов не помогало и лишь плодило недовольство. Санса была уверена, что некоторые северные лорды утаивают от неё доходы, однако её позиция была ещё недостаточно крепкой, чтобы заставить их подчиниться. Придёт день — и она принудит их, заплатят сполна. Но сегодня был не тот день. Перелистывая книги, она поймала себя на том, что трёт пальцами переносицу, пытаясь унять головную боль от цифр. Счёт никогда не был её сильной стороной, и она попросила мейстера Уолкана немного упростить расчёты. Отчасти пожалела об этом: в арифметике она, может, и слаба, но значение цифр понимала, а эти цифры были скверными.       Она встала и решила не тратить ещё один день на попытки разобраться, что можно предложить и чем придётся пожертвовать. Вместо этого захотела прогуляться по замку и двору. Позвав охрану, она вместе с Джейни Пуль и леди Сервин — которую взяла в свои придворные дамы — неспешно двинулась по залам и коридорам родового замка. Стражники, слуги, лорды и леди — все приветствовали её, когда она проходила мимо. Поклоны, реверансы, тёплые улыбки — на иных лицах даже искренние, — каждый встречал её с почтением.       — Ваша милость.       — Моя королева.       — Здравствуйте, ваша милость, доброго здоровья.       Она махала рукой, улыбалась и прежде всего наслаждалась вниманием и почтением. Хотя она никогда не мечтала управлять холодным Севером, Санса всегда чувствовала, что рождена быть королевой. Сначала думала, что будет королевой Семи Королевств — бок о бок с Джоффри, — но этот сон быстро обернулся кошмаром. Потом, в борьбе за возвращение родного дома, целью стал Север, — и всё же часть её всегда верила, что это лишь ступень к большему. Теперь она была просто рада, что стала хоть какой-то королевой, и считала это меньшим из того, чего заслуживала.       Не Хранительницей, не леди, не принцессой — королевой она была рождена, и именно это заставило её так быстро обратиться против Дейенерис Таргариен. Это — и то, как Джон Сноу смотрел на неё. Наедине он был вполне управляем, и рано или поздно она забрала бы его корону, как и вышло, — но с Королевой Драконов рядом это было бы невозможно. Поженись они, объедини их права на престол — и, в отличие от ситуации с Браном, ей не удалось бы убедить лордов и леди, что независимый Север и есть то, за что они все сражались. Перед Джоном бы преклонили колено — они уже преклоняли, — и она не могла, не желала снова давать им этот выбор.       — Лорд Гловер, ваша милость, — произнесла Джейни, возвращая её из раздумий.       — Моя королева, — произнёс Робетт Гловер с поклоном и поцеловал её затянутую в перчатку руку.       — Лорд Гловер, — улыбнулась Санса.       — Не позволите ли говорить наедине, моя королева?       — Джейни, леди Сервин, подождите меня у ворот богорощи.       — Разумеется, ваша милость.       Санса приняла их реверансы и подождала, пока не осталась с Гловером наедине — насколько это вообще было возможно. Двое охранников держались в двух шагах позади — и не дальше. Бояться его она не боялась — просто больше не доверяла ни одному мужчине.       — Железный Банк, ваша милость. Они сдерут с Севера тяжёлую цену за свои деньги, а нам её не потянуть.       — И всё же зима здесь, лорд Гловер. Я хочу сделать всё возможное, чтобы нашему народу было легче её пережить.       — Безусловно. В связи с этим, ваша милость, я хотел узнать: вы дополнительно обдумали моё предложение насчёт земель за Стеной?       Обдумала — и оно ей не понравилось. Мысль об ударе по одичалым была ей не по душе. Санса не питала к ним любви, как Джон, — но они сражались на их стороне и ушли, когда битва закончилась. Обернуться против них теперь — ударить в спину только потому, что у них могут быть несданные богатства или их земли таят какой-то неведомый прибыток, — с этим она примириться не могла. Не говоря уже о том, что это навлечёт гнев Джона Сноу, а лучше бы он вообще не смотрел в её сторону — тем более с мыслями о мести.       И всё же когда приходит беда, выбирать не приходится. Лучше пусть Север процветает, чем какие-то дикари по ту сторону Стены. Джон был объявлен дезертиром, и если он пойдёт на юг, голова его будет в опасности. Быть может, лучше отправить людей сделать дело задолго до того, как он вообще посмотрит на юг?       — Вы получаете моё разрешение, лорд Гловер. Я хочу полный отчёт о трофеях — корона должна получить свою долю. Я не против того, чтобы вы нажились на этом походе, но меня не обведут вокруг пальца с тем, что мне причитается, — можете не сомневаться, — произнесла она твёрдо.       — Даже мысли такой не держу, ваша милость, — сказал Гловер с поклоном.       Он был не слишком умелым лжецом — и даже не слишком старательным. Значит, придётся проследить, чтобы рядом с ним были её люди. Если он попытается её обмануть — а он попытается, она не сомневалась, — это тоже может обернуться к её выгоде: Север помнит подобное.       — А если я наткнусь на Джона Сноу, ваша милость? — с жаром спросил Гловер.       — Тогда я не сомневаюсь, что вы, как любой верный лорд, постараетесь привести в исполнение справедливый приговор, который ему вынесен.       — С превеликим удовольствием, моя королева, — произнёс Гловер почти с восторгом.       Санса улыбнулась вслед уходящему дурню. Если Гловер и впрямь столкнётся с Джоном Сноу, ей больше не придётся иметь дела с этим трусом. А если по какой-то прихоти судьбы встречу переживёт именно он — его время всё равно уже на исходе. Она едва не запела, почти вприпрыжку направившись туда, где её ждали дамы, — но стоило завидеть богорощу, как её слегка передёрнуло.       Как Королеве Севера, ей полагалось молиться тем же богам, что и весь Север, — а значит, слишком часто бывать здесь. Ей это не нравилось. Каждый раз, подходя к чардреву, она чувствовала, будто нечто незримое её судит, — а когда опускалась на колени в молитве, это ощущение лишь усиливалось. Решив на этот раз не заботиться о приличиях, Санса сослалась на холод и озноб, и в сопровождении Джейни и леди Сервин повернулась и направилась обратно — в тепло замка и уют Большого Чертога.       Двумя днями позже она восседала на Зимнем Троне и принимала Тихо Несториса. Банкир выглядел неприметно — ничто во внешности не выдавало ни богатства, ни положения. Не будь рядом с ним мрачных суровых людей, его легко было бы принять за простого купца, а не за человека, держащего судьбу Севера в руках. Она встретила его со всей пышностью и торжественностью, на которую способна королева, — однако, судя по всему, не произвела на него впечатления. Когда он предложил сразу перейти к делу, она внутренне возмутилась, однако одарила его самой неискренней из своих улыбок и пригласила в солярий.       Для себя он отверг угощение, хотя взял для своих людей. Она обрадовалась, когда он принял вино, и улыбнулась, увидев, как он отпивает арборского золота, которое она раздобыла специально для этой встречи. Почувствовав, что он не из тех, кто любит светские беседы, она сразу изложила, сколько хочет занять для Севера и на каких условиях, — и он долго молча смотрел на неё, прежде чем заговорить.       — С Севером нам редко доводилось иметь дела, королева Санса. С домом Волка — ещё реже. Это заставляет нас задуматься.       — Отчего же, лорд Несторис?       — Тихо, ваша милость, я не лорд, — произнёс мужчина, и хотя она ответила ему улыбкой, поправка пришлась ей не по вкусу. — Нам неведомо, насколько вы верны условиям, на которых мы могли бы договориться, ваша милость. Редко имея дело с вашим домом — а в последнее время не имея дела и вовсе — мы не можем знать, соответствует ли ваша репутация действительности.       — Вы оскорбляете меня, намекая, что я не блюду чести отца, Тихо, — резко бросила она.       — Я не был знаком с вашим отцом, ваша милость, а единственное наше дело с вашим домом касалось иного волка — Кригана Старка, Волка Севера. С тех пор минуло немало лет, и я надеюсь, вы сможете понять нашу осторожность.       Она кивнула, немало удивлённая тем, что Железный Банк действительно когда-то вёл дела с её домом, — хотя откуда ей было бы знать, вёл или нет.       — Есть ещё вопрос залога, ваша милость. Север — не земля изобилия, и последние годы дались ему нелегко.       — Это так, Тихо. Как и мне.       — Мои сожаления и соболезнования, ваша милость, — произнёс Тихо, и при этом было совершенно ясно, что ни в том ни в другом он нужды не испытывал.       — Известно ли вам что-нибудь о Даре Брандона, Тихо? И о Новом Даре?       Он покачал головой, и тогда она принялась объяснять — Санса намеренно не слушала тихий внутренний голос, твердивший, что он прекрасно знает об обоих.       — И что же это означает для Железного Банка?       — Эти земли снова в руках Севера, Тихо. Они — богатейшие угодья на всём Севере и вскоре принесут свой урожай. Или принесут, как только минует зима, — сказала она, и он посмотрел на неё с любопытством. — Мы готовы отдать часть урожая в залог, а быть может, и часть самих земель, если не сможем погасить долг. Хотя я не сомневаюсь, что до этого не дойдёт.       Санса наблюдала, как он обдумывал её предложение, и мысленно благодарила Семерых за подсказку лорда Мандерли. Когда Бран отказал в помощи, а Север вновь стал независимым, они больше не были связаны договорами, заключёнными южными королями или королевами, — и как наследница Брандона Строителя она имела право отозвать его дар. Мысль о том, чтобы использовать эти земли именно так, принадлежала Виману Мандерли, однако все, кто слышал её, считали, что она исходит от самой Сансы.       — Двадцать процентов годовых, ваша милость, — произнёс Тихо после долгого молчания, и она покачала головой.       — Пять, — предложила она.       В конце концов они сошлись на пятнадцати, и хотя это её не радовало, лучшего, по её разумению, было не добиться. Почти пятьсот тысяч золотых драконов, выплачиваемых в течение десяти лет — по пятьдесят тысяч в год плюс семь с половиной тысяч в виде процентов, — цена немалая, которая пожрёт значительную часть налоговых поступлений. И всё же её хватит, чтобы пережить зиму. Довольная заключённой сделкой — наконец можно вздохнуть свободнее — и надеясь, что вылазка Гловера пополнит казну, она приготовилась проститься с банкиром. Но тут слова Тихо перехватили ей дыхание — он спросил о Джоне Сноу.       — Джон Сноу, ваша милость. Где мне его найти?       — Зачем, Тихо?       — Мы не обсуждаем дела других клиентов Железного Банка с теми, кого они не касаются, ваша милость. Равно как мы не станем обсуждать с другими наши дела с вами.       — Джон был приговорён к Стене. По последним сведениям, он ушёл куда-то в земли за ней, — сухо ответила она.       — Стало быть, я ещё не закончил дел на Севере, — произнёс Тихо, поднимаясь. — Представитель банка будет ждать вашего человека в Браавосе, ваша милость. Прошу прощения, но день почти на исходе, а мне предстоит долгий путь.       Она кивнула и смотрела, как он уходит, а после стояла у окна и наблюдала, как он выходит за ворота. Часть её почти желала схватить его и вытрясти, зачем ему понадобился Джон; другая же часть просто боялась того, какой могла оказаться эта причина. Едва не выбежав из солярия, она поспешила через замок во двор и с облегчением увидела, что Гловер ещё не уехал.       — Милорд.       — Ваша милость, — сказал Гловер, склонив голову.       — Джон Сноу, милорд. Ваша королева требует его головы за дезертирство. Когда вы возьмёте её, я хочу, чтобы вы привезли её сюда — на всеобщее обозрение.       — Почту за честь, ваша милость.       Ощущая холод и глядя вслед уезжающему лорду и его людям, она не чувствовала ни стыда, ни боли при мысли о смерти Джона. Он не был ей братом по-настоящему, а если убийство кузенов — это родоубийство, то Вестерос полон людей, которых так можно было бы назвать. И скоро к ним прибавится женщина.       Мост Черепов, 306 г. от З.       Белый Дракон.       Буря бушевала, и было видно, что люди с Юга не сталкивались ни с чем подобным прежде. Даже вернись они к Стене и переночуй в Западном Дозоре, один-другой из них не пережил бы утро. По правде говоря, им повезло добраться сюда именно тогда, когда добрались. Будь они здесь немного раньше или немного позже — он сомневался бы, что всем им суждено вернуться к своим семьям.       Поскольку вольный народ — как и он сам — был вполне готов к такой погоде, Джекейрис распределил их по делам и велел позаботиться о гостях. Мехами поделились, огонь горел жарко, и был предложен горячий бульон — его принялись есть с жадностью. Некоторые рыцари и их стражи даже отведали богомерзкого козьего молока, и хотя сам он к нему не притронулся, зная: оно хотя бы разожжёт в них огонь и поможет пережить самое страшное.       Оглядывая разбитый лагерь, он вспоминал ночи в походе к Стене — с Тормундом, Ореллом и Игритт. Мысль о последней вызвала на его лице грустную улыбку: он вспоминал её с теплом. Пожелав рыцарям доброй ночи, он направился к своей палатке и устроился на ночлег. Призрак согревал его, и даже Сиракс покинула насест, чтобы прилечь рядом с ним и белым волком. Он уснул в считаные мгновения, и сны пришли, едва закрылись глаза. Сны о минувших днях и о людях, которых уже нет, — и о тех, кого ему так хотелось бы видеть рядом.       Джиор Мормонт за столом — ест похлёбку, которую он принёс ему. Пип с его шутками, вызывавший общий смех за едой. Гренн, злящийся на насмешки. И Эдд — такой же унылый, как всегда, — именно его ему не хватало больше всего.       Что бы ты подумал обо мне теперь, старый друг?       О том, что я сделал с нашими братьями?       Назвал бы ты меня предателем? Дезертиром?       Стал бы требовать моей головы?       Встал бы на мою сторону?       Он оставил вопросы без ответа — да и некому было отвечать на них — и обнаружил, что бредёт в одиночестве по Чёрному Замку, пустому, без единой живой души.       — Это никогда не было нашим местом, Джекейрис, — произнёс чей-то голос. Обернувшись, он увидел мужчину в тех же доспехах и плаще, что носил теперь сам, — с белым чардревным луком на плече и рубином, отчётливо видневшимся на шее.       Однако взгляд Джекейриса неотрывно тянулся к мечу на поясе мужчины, и он улыбнулся улыбкой мальчишки, когда Кровавый Ворон обнажил его.       — Тёмная Сестра — клинок Висеньи, Эймона Рыцаря-Дракона и Изгоя-Принца, — произнёс Кровавый Ворон, пока Джекейрис смотрел на него в восхищении.       — Вы… вы принесли его сюда? — спросил он, и Кровавый Ворон кивнул.       — Да.       — Вы принесли его за Стену?       — Да, но там он не остался.       Джекейрис смотрел на него — с надеждой, с нетерпением — и прежде, чем успел осознать это, они оказались в другом месте, которое он узнал. Круглая башня стояла на острове посреди небольшого озера. К ней вела дорожка из камней, и он наблюдал, как Кровавый Ворон перепрыгивал с камня на камень с такой лёгкостью, с какой дракон парит в воздухе. Следуя за ним, он с удивлением обнаружил, как легко делает то же самое, — несмотря на то что каждый камень был покрыт мхом и скользил под ногой.       Войдя в башню, он поднялся за Кровавым Вороном по лестнице и вошёл в комнату на предпоследнем этаже. Пустая, голая комната — лишь огромный камин выделял её среди прочих. Почти в мгновение ока огонь вспыхнул, и он наблюдал, как Кровавый Ворон рассёк ладонь и позволил крови капать в пламя. Огонь взметнулся выше — и почти тут же угас.       — Пламя и кровь, — произнёс Кровавый Ворон, и Джекейрис наблюдал, как тот прижал окровавленную ладонь к каминной полке — и камень под очагом сдвинулся.       Меч был убран в чёрно-красные ножны с обмотанным вокруг них поясом. Рядом покоилось нечто, похожее на яйцо. Его чёрно-красная расцветка так напомнила ему Дрогона, что он на мгновение отвернулся.       — Много лет назад один глупец решил отдать это яйцо в награду ради утоления своей похоти. Этим глупцом был мой отец, и моим проклятием стало исправление его ошибок. Яйцо никогда не было предназначено мне, Джекейрис, — оно всегда было предназначено вам, как и этот меч. Найдите их оба и используйте с умом — ибо теперь именно вам суждено возродить наш дом.       Крик Сиракс разбудил его, хотя Кровавый Ворон к тому моменту уже исчез из сна, едва произнёс свои слова.       — Как какой-то женщине украсть тебя, когда здесь эти двое, Король Ворона? — раздражённо спросила Вель.       — Не украдёт, Вель. Поверь мне, я не такая добыча, как ты думаешь.       Она вышла из палатки — злая, раздражённая, — и он не верил, что слова его возымели действие. Обернувшись к своему орлу, он провёл рукой по её перьям и усмехнулся, когда та взлетела на насест: Сиракс взяла на себя роль часового до конца ночи. Впрочем, ему это было без надобности — сон не шёл. Вместо этого он лёг на спину и принялся обдумывать увиденное и свои дальнейшие шаги. Присутствие сира Хамфри и то, что тот назвал его своим королём, было интересно — и всё же Джекейрис не спешил считать это поддержкой дома Хайтауэров или Простора. А может, он по-прежнему был слишком недоверчив к тем, кто ещё не заслужил его доверия. Неважно — прежде всего он намеревался направиться в Корону королевы, а не в Старомест.       Четыре дня спустя.       Они скакали быстро, и он был благодарен людям из Простора за то, что те привели с собой лошадей. Правда, их не хватило на всех, и хотя держаться за Тормунда в седле было не самым приятным занятием, это всё же было предпочтительнее, чем то же самое с Вель. Та намеревалась украсть его, и никакие слова не могли разубедить её. Если что, он, пожалуй, лишь распалял её желание.       Поэтому он посадил её с сиром Хамфри, а сам ехал с Тормундом — и всю дорогу по Северу терпел бесконечные насмешки друга. Сир Хамфри — и тем более его брат — были недовольны этим объездом, однако ему было всё равно. Он по-прежнему не был уверен в этих двух людях — и ещё меньше в тех, кому они служат, — хотя в словах младшего он не улавливал лжи, и ни Призрак, ни Сиракс, похоже, не чуяли в нём угрозы.       Завидев башню вдали, он пустил кобылу быстрее, и та тут же послушалась. Вскоре они оказались у края озера, и, спешившись, он подвёл кобылу к берегу и дал ей напиться вволю. В небе над ними парила Сиракс, и он смотрел её глазами, убеждаясь, что вокруг на мили не было ни души. Подойдя к воде, он ступил на камни — и мог лишь представить, как выглядит со стороны для тех, кто шёл следом.       — Ваша милость, — окликнул его сир Хамфри, двинувшись следом.       — Камни-ступени, сир. Наш путь к вон той башне, — сказал он, указав в нужную сторону.       К тому времени как Вель и Тормунд присоединились к ним, все десятеро его спутников уже перебрались с берега к основанию башни, и четверо из вольного народа смотрели на неё с одинаковым благоговением. Люди из Простора — кроме, пожалуй, сира Хамфри — смотрели так же. Когда Джекейрис открыл башню и шагнул внутрь, он почувствовал, будто вернулся в сон, приснившийся несколько дней назад.       Поднявшись по лестнице, он вскоре добрался до двери на предпоследнем этаже и задержал дыхание, толкая её. Комната внутри была точно такой же, как во сне, — разве что чуть запылённей, и в воздухе стоял затхлый запах. Но выглядела она почти в точности так же, и прежде чем кто-либо успел заговорить, он направился к камину.       — Ветки, Тормунд, — крикнул он, и мгновение спустя разжигал огонь теми ветками, которые попросил Тормунда набрать днём раньше.       Взяв кремень, он ударил раз, другой, третий — на третий раз огонь занялся. Он подождал, пока тот разгорится как следует, затем достал кинжал и снял перчатку.       — Это будет выглядеть странно и, быть может, смутит вас, но поверьте — так нужно, — сказал он, рассёк ладонь и позволил крови капать в огонь.       Как и во сне, пламя взметнулось вверх, и на краткий миг ему показалось, что оно охватывает его. Затем почти так же быстро, как взметнулось, опало, и огонь угас сам собой. Он прижал окровавленную ладонь к каминной полке там, где видел то же самое у Кровавого Ворона, — и на мгновение ничего не произошло. Но прежде чем он успел впасть в уныние, камень сдвинулся, и перед ним открылись меч в ножнах и драконье яйцо рядом с ним.       — Неужели это… — начал было сир Хамфри, пока Джекейрис поднимал меч и обнажал клинок.       — Да, Тёмная Сестра, — произнёс он благоговейно, разглядывая лезвие. Затем убрал меч в ножны, застегнул пояс на бедре — и тонкий клинок занял своё место по правую руку, почти зеркально отражая Длинный Коготь слева.       Взяв в окровавленные руки драконье яйцо, он почти сразу ощутил его тепло, а следом — странное ощущение, которому не мог подобрать названия. Слова, произносившиеся вокруг него, едва доходили до его слуха — он смотрел в глубину чёрно-красной чешуи и видел, как дракон ломает скорлупу и вырывается на волю. В мгновение ока видение исчезло, и в руках у него было нераскрытое яйцо — и всё же он был уверен, что видел, как красно-чёрный дракон вылупился. Укладывая яйцо в небольшой мешок, который протянул Тормунд, он заметил, что кровь, скопившаяся в ладони, исчезла — и рана, судя по всему, затянулась.       — Как вы узнали, ваша милость? — спросил сир Гарт, и в его голосе звучало не только неверие, но и куда больше почтения, чем прежде.       — Это принадлежит мне по праву рождения, сир Гарт. Их оставили здесь для меня, и я просто слишком долго не брал то, что моё. Этой ошибки я больше не повторю.       Когда той ночью они разбили лагерь, он впервые по-настоящему взмахнул Тёмной Сестрой. Клинок почти пел, рассекая воздух, и ощущался такой же частью его самого, как Призрак, Сиракс или драконье яйцо. Если бы кто-нибудь когда-то спросил его, держит ли он в руках клинок вернее Длинного Когтя, он бы расхохотался и назвал спросившего дураком. Теперь он был уже не так уверен. Хотя расставаться с мечом, столь верно служившим ему, он пока был не готов.       До корабля, на котором прибыли сир Хамфри и сир Гарт, добираться пришлось неделю. Они много говорили, и хотя младший из двух братьев, казалось, был явно более горяч в своём желании служить ему — по какой-то своей причине, — старший тоже несколько оттаял. Он слушал, как они рассказывают об отце, братьях и сёстрах, и об одной из сестёр по имени Малора, которая, судя по всему, могла быть зеленовидцем. Это она отправила их на Север, к Стене. Она искала его — значит, именно с ней ему и предстояло говорить и расспрашивать.       Когда корабль отчалил, он смотрел назад — на Стену — и думал, увидит ли её когда-нибудь снова. Затем смотрел на Север и знал, что увидит, — ибо у него были дела с его королевой и с некоторыми из её лордов. Плывя на юг, он понимал, что там его ждёт немало дел. Когда Сиракс опустилась на борт рядом с ним, а Призрак встал у его бока, он возложил руку на рукоять Тёмной Сестры и почувствовал, как огонь внутри него начинает подниматься.       — Час Дракона грядёт, — произнёс он и вместе с Призраком и Сиракс спустился в каюту.