Глава 7: Перевод

В школе было тихо. Слишком тихо для обычного утра. Даже самые громкие ученики сегодня приглушали голоса, а малыши из первого класса шли по коридору ровными рядами, будто боялись нарушить хрупкую тишину. В классе 9 «Б» все сидели по местам. Никто не бегал, не кричал, не кидался бумажками. Рэй сидел за своей партой, уставившись в стол. Мила рядом теребила резинку для волос, но не надевала её. Бао читал книгу, но не переворачивал страницы. Чит сидел смирно — впервые за всё время. Даже Чавапа, который обычно не мог усидеть на месте и минуты, сегодня молчал и только изредка косился на дверь. Мук положил свою тяжёлую лапу на плечо друга. Чавапа посмотрел на него. Медведь ничего не сказал — просто кивнул. Иногда жестов достаточно. Вошла Грейс. Она была в своём обычном костюме — идеально выглаженном, без единой складки. Но что-то в её лице изменилось. Под глазами залегли тени — учительница не спала эту ночь. Или спала, но плохо. — Дети, — сказала она, и голос её звучал ровно, но в этой ровности чувствовалась усталость, которую она пыталась спрятать за привычной строгостью. — У меня для вас новость. Класс замер. — Дерзкого перевели в параллельный класс. Шёпот прокатился по рядам. Кто-то выдохнул с облегчением — наверное, те, кто боялся его взгляда или длинных рук. Кто-то, наоборот, напрягся — Рэй, например, поднял голову и посмотрел на Грейс с недоумением. Мила сжала резинку так, что та треснула. — Там, конечно, нет учеников, — продолжила Грейс, поднимая лапу, чтобы успокоить шум. — Но это лучше, чем отчисление. Он остаётся в школе. Просто в другом классе. На другом этаже. — Он будет один? — спросил Рэй. Голос дрожал, но он старался держаться. — Один, — подтвердила Грейс. — Временное решение. Пока мы не придумаем, что делать дальше. — Это несправедливо, — сказал Бао тихо. Грейс посмотрела на него. — А что справедливо, Бао? Оставить его в классе, где он ударил Рэя? Где каждый день будет напоминанием о том, что произошло? Где дети будут бояться повернуться к нему спиной? Или отчислить его совсем, чтобы он болтался по улицам и наверняка сел в тюрьму? Бао замолчал. Потому что не знал ответа. — Это лучшее из худших решений, — сказала Грейс. — Поверьте, я тоже не сплю ночами. Она открыла журнал. — А теперь — урок. Открываем тетради. Урок начался. Но никто не слушал. В это время в кабинете 9 «А» класса на другом этаже Кабинет 9 «А» находился в западном крыле школы, там, куда редко заходили ученики. Когда-то здесь были уроки труда, но потом мастерскую перенесли в подвал, а класс забросили. Парты стояли старые, с вырезанными на крышках именами, стулья скрипели, доска была исписана мелом ещё прошлым учителем — никто не стёр. Дерзкий сидел за первой партой. Один. На нём была новая форма. Не та, в которой он ходил раньше — джинсы, толстовка, кроссовки. Нормальная, школьная. Белая рубашка — непривычно хрустящая, с длинными рукавами, которые он закатал до локтей. Красная жилетка — мягкая, с пуговицами, которые он не застегнул. Брюки — чёрные, стрелки ещё не разгладились. Даже ботинки — и те новые, кожаные, с непривычно твёрдой подошвой. Мать купила. Вчера вечером, когда он наконец вышел из комнаты. Молча достала из пакета, положила на стул, сказала: «Завтра пойдёшь в новой форме. Хватит уже ходить оборванцем». Он не спорил. Просто кивнул. Сейчас он сидел и ждал. Урока не было. Учителя должны были прийти — Грейс обещала, что кто-нибудь зайдёт, даст задания, объяснит материал. Но пока — никого. — Хоть бы сказали, что делать, — буркнул Дерзкий в пустоту. Никто не ответил. Он огляделся. Парты стояли в три ряда, по четыре в каждом. Все пустые. Стулья задвинуты. Доска — чистая, если не считать пятна от старого мела в углу. На подоконнике — засохший цветок в горшке. Когда его поливали в последний раз — неизвестно. Дерзкий вздохнул, встал, прошёлся по классу. Провёл пальцем по парте — пыль. Много пыли. — Ну и бардак, — сказал он. Он не знал, зачем это делает. Может, чтобы занять руки. Может, чтобы не сидеть на месте и не думать о том, что его снова отшили. Перевели в пустой класс, как прокажённого. От греха подальше. Дерзкий нашёл тряпку — валялась на подоконнике, сухая, жёсткая. Сходил в туалетную комнату в конце коридора, намочил её, отжал. Вернулся. Начал вытирать парты. Сначала свою. Потом соседнюю. Потом следующую. Тряпка оставляла мокрые полосы, которые быстро высыхали, но пыли становилось меньше. Он работал молча, методично, как робот. Протирал столешницы, ножки, стулья. Поднял упавшую ручку — чью-то, старую, без колпачка — положил на подоконник. Потом взялся за доску. Стер остатки мела влажной тряпкой, потом вытер насухо. Доска засверкала — по крайней мере, та её часть, которая не была исцарапана. Дерзкий отступил на шаг, оценил работу. — Неплохо, — сказал он себе. Сел за первую парту. Посмотрел на чистые столы, на вымытую доску, на цветок, который он тоже полил — из бутылки с водой, которую нашёл в шкафу. В дверь постучали. — Войдите, — сказал Дерзкий. Вошел Леон. С гаечным ключом на поясе, с планшетом в лапах. Увидел чистый класс, приподнял бровь. — Ты это… убирался? — Ага, — сказал Дерзкий. — Делать нехуй было. Леон хмыкнул. Прошёл, сел за учительский стол — старый, скрипучий, с отломанным углом. — Я буду вести у тебя уроки, пока не найдут нормального учителя, — сказал Леон. — Физра, труд, основы выживания. Остальное — Грейс или кто-то из старших. Договорились? — Договорились, — ответил Дерзкий. — Ты как? — спросил Леон неожиданно. Без привычной бодрости, без шуток. Дерзкий посмотрел на него. — Нормально, — сказал он. — Чисто тут. Спокойно. Леон кивнул. — Тогда начнём. Открывай тетрадь. — У меня нет тетради. Леон вздохнул, достал из планшета чистую тетрадь в клетку, протянул. — Держи. Запиши тему: «Первая помощь при ушибах и переломах». Дерзкий взял тетрадь. Открыл. Записал. Почерк был корявый, но разборчивый. Урок начался. Дерзкий пытался сосредоточиться на предмете. Правда пытался. Он даже сел ровно, положил руки на парту, как примерный ученик, и уставился в тетрадь, где корявыми буквами было написано: «Первая помощь при ушибах и переломах». Леон что-то рассказывал про иммобилизацию конечности, про шины из подручных материалов, про то, как отличить закрытый перелом от открытого. Голос у леопарда был бодрый, даже слишком — будто он пытался компенсировать своим энтузиазмом пустоту класса. Но Дерзкий не слушал. Точнее, слушал, но слова проходили сквозь него, как вода сквозь решето. Он слышал звуки, но не смысл. В голове вертелось своё: пустые парты, тишина вместо привычного гомона, запах пыли и старой краски, который не выветрился даже после уборки. И эта форма — белая рубашка, которая душила под горлом, красная жилетка, в которой было жарко, брюки, непривычно обтягивающие ноги. Он чувствовал себя чучелом. Не человеком. Не Дерзким. Просто экспонатом, который посадили в пустой класс и забыли. — …поэтому важно не двигать повреждённой конечностью, — говорил Леон, водя указкой по схеме на доске. — Дерзкий, ты меня слушаешь? — Ага, — механически ответил Дерзкий. — Что я сейчас сказал? Дерзкий замер. В голове — пустота. Ни одного слова. — Что-то про шины, — сказал он наугад. Леон вздохнул. Отложил указку, прошёлся по классу, заглянул в тетрадь Дерзкого. Та была почти пустой — только тема, записанная в начале урока, и больше ничего. — Ты даже не пытаешься, — сказал Леон без злости. Скорее — с усталостью. — Пытаюсь, — огрызнулся Дерзкий. — Но тут тихо. Слишком тихо. Я не могу думать в такой тишине. Леон присел на край парты напротив. Посмотрел на Дерзкого своими жёлтыми глазами. В них не было осуждения — только какая-то звериная, древняя мудрость, которая иногда проступала сквозь маску вечно чинящего что-то инженера. — В прошлой школе, — сказал Леон негромко, — у меня был ученик. Тоже трудный. Тоже никого не слушал. Тоже всё время пытался доказать, что он лучше всех, а на деле просто боялся. — Я не боюсь, — сказал Дерзкий. — Знаю, — кивнул Леон. — Ты не боишься. Ты злишься. Но злость — это та же боязнь, только перевёрнутая наизнанку. Ты боишься, что никто тебя не примет. Что все от тебя отвернутся. Что ты навсегда останешься один в этом пустом классе. Дерзкий хотел сказать что-то резкое. Послать Леона куда подальше. Встать и уйти, хлопнув дверью. Но не сделал ничего. Потому что леопард попал в точку. Не в десятку — в самое сердце. — И что мне делать? — спросил Дерзкий. Голос сел, прозвучал глухо, почти по-детски. — Для начала — написать конспект, — Леон хлопнул лапой по тетради. — А потом — не зацикливаться на том, что ты один. Потому что один ты только в этом классе. За его пределами — есть люди. И звери. Которые хотят тебе помочь. Даже если ты посылаешь их нахуй. Дерзкий усмехнулся. Горько, но без прежней злобы. — Ты при них так не выражайся, — сказал он. — А то Грейс расстроится. — Грейс уже расстроена, — ответил Леон, вставая. — Но не поэтому. А потому, что видит в тебе потенциал, который ты сам в себе не видишь. Он вернулся к доске, взял указку. — Продолжим. Открытые переломы. Первая помощь: остановка кровотечения, наложение жгута, иммобилизация. Дерзкий взял ручку. Медленно, будто ручка весила килограмм. Начал писать. Не аккуратно, но разборчиво. Слова ложились на бумагу корявыми буквами, но они были. Он пытался сосредоточиться. По-настоящему. И у него почти получалось. После уроков Дерзкий вышел из школы не через главный вход — через чёрный, мимо мусорных баков и старой скамейки, где когда-то курили старшеклассники. Сейчас здесь никого не было. Только ветер гонял сухие листья по асфальту, и где-то далеко лаяла собака. Он остановился на секунду, достал пачку сигарет — новую, купленную по дороге в школу, когда мать дала ему денег на обеды. Закурил, щурясь от ветра. Форма была непривычно тёплой — жилетка грела, рубашка не продувалась. Но он всё равно чувствовал себя не в своей шкуре. Белая рубашка, красная жилетка, брюки, ботинки — как ряженый. Как клоун. — Тупая параллель, — сказал он вслух. Слова повисли в воздухе и растворились в сером небе. Он не знал, кого имел в виду — себя, переведённого в пустой класс, или тех, кто его туда засунул, или всю эту школу с её супергеройскими играми и добренькими зверятами, которые лезут в душу со своей помощью. Дерзкий затушил сигарету о стену, сунул окурок в карман — привычка. И пошёл. Не домой. Не к матери, которая сейчас была на работе. Не к друзьям, которых у него не было. К пляжу. Он шёл не спеша, сунув руки в карманы брюк. Ботинки непривычно стучали по асфальту — раньше он ходил в кроссовках, тихо, почти бесшумно. Теперь каждый шаг отдавался эхом. Хорошо хоть форма не привлекала внимания — на улице было холодно, и редкие прохожие кутались в куртки и пальто, не обращая внимания на рыжего парня в странной одежде. Дорога до пляжа заняла минут двадцать. Дерзкий не торопился. Смотрел под ноги, на лужи, в которых отражалось серое небо, на облетевшие тополя, на брошенные качели в детском парке. Никого. Пусто. Как в его новом классе. Пляж встретил его пустотой и ветром. Волны лизали гальку, оставляя мокрые следы, которые тут же исчезали. Лодки на горизонте качались, как игрушечные. Небо сливалось с водой в одной серой точке, где уже нельзя было различить, где кончается одно и начинается другое. Дерзкий сел на бетонный парапет — тот самый, где сидел в прошлый раз, когда мать выгнала его из дома. Тогда было холодно. И сейчас холодно. Ничего не изменилось. Он достал сигарету, закурил. Выдохнул дым в сторону моря. — И зачем я туда хожу? — спросил он у чаек. Чайки не ответили — они сидели на воде, нахохлившись, и им было плевать на какого-то рыжего парня с проблемами. Он думал о школе. О Грейс, которая смотрела на него с усталостью и, кажется, сожалением. О Леоне, который пытался до него достучаться через уроки по первой помощи. О Рэе, который вчера стоял под его дверью и шептал: «Мы просто хотим убедиться, что ты в порядке». О Миле, которая плакала. О Бао, который молчал, но его молчание было тяжелее любых слов. И о новеньких — Муке и Чавапе. Они смотрели на него с любопытством и страхом. Для них он был монстром. Рыжим, лысым, злым монстром, который бьёт маленьких львят. Дерзкий усмехнулся. — Монстр, — сказал он. — Смешно. Он докурил, затушил сигарету о парапет, сунул окурок в карман. Посидел ещё немного, глядя на воду. Волны шуршали галькой. Ветер дул в спину. Дерзкий встал, отряхнул брюки. Форма уже не казалась такой чужой — привык, наверное. Или просто замерз и рад был хоть какой-то защите от ветра. — Ладно, — сказал он. — Пойду домой. Он пошёл обратно. Не быстро. Не медленно. Просто — туда, где его никто не ждал, потому что мать была на работе, а других желающих не осталось. Он сам всех оттолкнул. И теперь пожинал плоды. Дома он разулся, прошёл на кухню, поставил чайник. Достал из шкафа печенье — дешёвое, квадратное, без вкуса. Сел за стол, положил перед собой телефон. Ни одного сообщения. Грейс не написала. Леон — тем более. Рэй молчал — наверное, боялся или обиделся. Мила, наверное, плакала где-то в своей комнате. Буся пекла булочки, но уже не для него. Дерзкий отпил чай. Горячий, обжигающий. Поставил кружку. — Ну и хуй с вами, — сказал он. Лёг на кровать, не раздеваясь. Форма неприятно стягивала плечи, но он не стал её снимать. Закрыл глаза. Сон не шёл. Он лежал в темноте и слушал, как тикают часы на стене. Тик-так. Тик-так. Время шло. Дерзкий никуда не спешил. Ему некуда было спешить.