Глава 6: Новички

Утро следующей недели встретило Дерзкого серым светом из окна. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и слушал, как на кухне гремит посудой мать. Обычное утро. Обычный день. Обычная жизнь, от которой хотелось выпрыгнуть в окно. — Серёжа! — крикнула мать из кухни. — Иди есть! Он не ответил. Полежал ещё минуту, потом сел, натянул старую футболку — рыжую, выцветшую, с дыркой на животе. Волосы на голове начали отрастать — короткая щетина, как у новобранца после отпуска. Лысым он себе нравился меньше, но хотя бы не мёрз. На кухне пахло яичницей и дешёвым кофе. Мать стояла у плиты в старом халате, с заспанным лицом и вечно уставшими глазами. — Садись, — сказала она, кивнув на стол. Дерзкий сел. Перед ним стояла тарелка с глазуньей, кусок хлеба и кружка с жидким чаем — сахар давно кончился, денег купить новый не было. Он стал есть. Молча. Мать села напротив, пила свой кофе и смотрела в окно. — Мам, — сказал Дерзкий, не поднимая головы. — Дай тысячу рублей. Мать поставила кружку. — Тебе зачем? — спросила она. Голос уже напряжённый. — Опять на сигареты с энергетиками? Дерзкий отложил вилку. Посмотрел на неё. — Тебе-то че? Заебала. Мать побелела. — Что ты сказал? — спросила она тихо. Очень тихо. — Сопляк? Она встала. Он не успел даже дёрнуться. Пощёчина вышла сильной — со всего размаху, ладонью. Голова Дерзкого мотнулась в сторону, на щеке заалел след. — Ай... — сказал он. Не от боли — от неожиданности. Он ожидал крика. Ожидал скандала. Но чтобы снова ударила — не ожидал. Мать стояла над ним, тяжело дыша. Глаза красные, но сухие. — Пошёл вон из моего дома, — сказала она. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. — Вон, я сказала! Дерзкий сидел, не двигаясь. Смотрел на неё. Потом медленно встал. — Хорошо, — сказал он. Взял со стола хлеб — кусок, который не доел. Положил в карман. Вышел из кухни, не оборачиваясь. Через минуту он уже стоял в прихожей, натягивая старые кроссовки. Рюкзак — за спину. Телефон — в карман. Сигареты — туда же. У порога задержался на секунду. Посмотрел на дверь в комнату матери — она не вышла. Не окликнула. Дерзкий вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Он стоял на лестничной клетке. Дышал. В голове было пусто. — Ну и хуй с тобой, — сказал он в закрытую дверь. И пошёл вниз по ступенькам. Не оборачиваясь. Ни разу. Дерзкий шёл по улице, потирая горящую щёку. Ладонь матери будто отпечаталась на коже — горело, ныло, тянуло. Он не плакал. Давно разучился. — Как больно... — сказал он вслух. Никто не услышал. Он остановился на перекрёстке. Налево — школа. Направо — пляж. Серая полоса неба, холодный ветер, ни одного человека вокруг. — Пойду в школу что ли... — пробормотал он, сделал шаг влево. Потом остановился. Посмотрел на свои кроссовки — грязные, старые. На футболку — выцветшую, с дырой. На отсутствие рюкзака. — А в жопу школу, — сказал он. И повернул направо. Пляж встретил его пустотой и холодом. Волны лизали гальку, ветер гнал позёмку из сухого песка. Лодки на горизонте качались, как игрушечные. Дерзкий сел на бетонный парапет, вытянул ноги, достал сигарету. Закурил. Выдохнул дым в серое небо. — Идиотка, — сказал он про мать. — Выгнала. Сама потом звонить будет. Он знал, что будет. Через день, через два — мать позвонит. Спросит, где он. Скажет, что волнуется. А потом снова ударит или выгонит. По кругу. Дерзкий докурил, затушил бычок о камень, сплюнул. Лёг прямо на парапет, закинул руки за голову. Глаза закрыл. Ветер холодил лысую голову, но ему было плевать. В это время в школе Класс сидел ровно. Грейс стояла у доски, рядом с ней — двое новеньких. Бурый медведь и серый кот. Оба в дорожной одежде, с рюкзаками за плечами. — Дети, — сказала Грейс. — Представляю вам новых учеников. Мук и Чавапа. Мук неуверенно махнул лапой. Чавапа улыбнулся во весь рот и подмигнул Миле, которая сидела за первой партой. Та смутилась и отвернулась. — Они путешественники, — продолжила Грейс. — Объехали полмира. Теперь будут учиться у нас. Надеюсь, вы подружитесь. Чавапа уже начал что-то шептать соседу по парте — Лео. Тот слушал с вежливым интересом. Мук сел рядом с Тигром и аккуратно положил рюкзак на пол. Грейс открыла журнал. — Староста, список отсутствующих. Бао встал. Спокойный, серьёзный, с планшетом в лапах. — Присутствуют все, — сказал он, листая список. — Кроме... Он запнулся. — Кроме Дерзкого. Грейс кивнула, будто ожидала этого. — Отметим, — сказала она. — Начинаем урок. Чавапа поднял лапу. — А кто такой Дерзкий? Грейс посмотрела на него долгим взглядом. — Трудный ученик, — сказала она. — Ты с ним ещё познакомишься. Если он вернётся. Чавапа хотел спросить ещё, но Мук толкнул его локтем. Кот замолчал, но глаза его горели любопытством. Рэй сидел на своём месте и смотрел в окно. Дерзкого не было. Опять. Дерзкий сидел на лавочке на бульваре, поджав под себя ноги и спрятав руки в рукава толстовки. Ветер дул с реки — противный, сырой, пронизывающий до костей. Октябрь в этом городе всегда был мерзким: не холодно, но и не тепло, просто сырость, которая забирается под одежду и сосёт тепло, как вампир. Он уже замёрз. Толстовка была тонкой — старая, выцветшая, с катышками на рукавах. Под ней — только футболка с дыркой на животе. Нормальной куртки у него не было уже года два, мать всё обещала купить, но деньги уходили на еду и коммуналку. А потом он перестал просить. Дерзкий поёжился, достал сигареты — пачка почти пустая, осталось три штуки. Закурил последнюю, прикуривая с третьей попытки — ветер задувал пламя зажигалки. — Заебалась эта жизнь, — сказал он в пустоту. Прохожих почти не было. В будний день, в такое время, нормальные люди сидят на работе или на учёбе. А он сидел на лавочке, смотрел на облетающие тополя и считал ворон. Мысли лезли в голову разные. Мать. Её пощёчина. Как она кричала: «Пошёл вон из моего дома!» Не из нашей квартиры — из моего дома. Она давно считала, что квартира принадлежит только ей. Отец сидел, она платила ипотеку, Дерзкий просто жил там как гость, которого терпят. Школа. Грейс с её вечной правильностью. Рэй, который смотрит щенячьими глазами и прощает даже то, за что прощать нельзя. Мила с дурацкими резинками. Бао — умный, правильный, весь из себя будущий лидер. И эти новенькие, про которых он услышал краем уха, когда мать выгоняла его и что-то кричала про школу. Полиция. Колония. Лысая голова, которая только начала обрастать щетиной — полусантиметровые рыжие иголки, колючие, как у ёжика. Он потрогал голову — непривычно. Раньше можно было спрятаться за чёлкой. Теперь нет. Сигарета обожгла пальцы. Дерзкий выругался, затушил бычок о край лавочки и сунул окурок в карман — привычка, от которой он не мог избавиться с тех пор, как его в первый раз поймали за мусором на детской площадке. Штраф тогда выписали смешной, но мать наорала так, что соседи вызвали полицию. Он посидел ещё немного, считая про себя до ста. Потом до двухсот. Ветер не стихал. Холод пробирал до костей. Дерзкий встал, прошёлся по бульвару туда-обратно, разминая затёкшие ноги. Кроссовки промокли — он не заметил, как наступил в лужу. Носки тоже стали мокрыми, и это было последней каплей. — Ладно, — сказал он. — Пойду хоть в школу, что ли. Там тепло. Он пошёл не быстро. Ноги сами несли его в сторону школы, но мысли были далеко. Мать. Опять мать. Он достал телефон — батарейка на последнем издыхании, пятнадцать процентов. Пропущенных нет. Сообщений нет. Никто не искал. Дерзкий убрал телефон и прибавил шагу. Холод заставлял двигаться быстрее, а двигаться быстрее значило меньше думать. Меньше думать значило не чувствовать. Но чувствовать он всё равно продолжал. И это было хуже всего. Он пришёл в школу. Дверь впустила его с противным скрипом — петли давно пора было смазать, но никому не было дела. В коридоре было пусто. Все на уроках. Где-то на втором этаже голос Грейс что-то монотонно объясняла, и этот звук эхом разносился по пустому первому этажу, создавая жутковатую атмосферу заброшенного здания. Дерзкий шёл медленно. Кроссовки хлюпали — носки всё ещё были мокрыми, и это раздражало. Он не хотел никого видеть. Не хотел говорить. Не хотел объяснять, почему он не в форме, без рюкзака и с красным следом на щеке от материнской пощёчины. Он хотел просто забиться на свою последнюю парту, уткнуться в стол и провалиться сквозь землю. Но судьба распорядилась иначе. Из-за угла выскочил Рэй. Маленький львёнок бежал куда-то по своим делам — наверное, в туалет или за забытой тетрадкой, — и не заметил Дерзкого до последнего момента. А когда заметил, глаза его загорелись. — Дерзкий! — радостно сказал Рэй, подбегая ближе. — Ты пришёл! А мы думали, ты опять не... — Отвали, — бросил Дерзкий, даже не сбавляя шага. Рэй не отстал. Он шёл рядом, семеня короткими лапами, чтобы успевать за длинными шагами Дерзкого. — Ты где был? Все волновались. Грейс сказала, что тебя нет, и Бао записал в список отсутствующих. А эти новенькие пришли, Мук и Чавапа, они такие смешные, особенно Чавапа, он всё время шутит... — Рэй, я сказал — отвали. — Но ты же пришёл! Это хорошо. А почему у тебя щека красная? Тебя кто-то ударил? А где твой рюкзак? Ты не в форме, Грейс будет ругаться, но я думаю, если ты объяснишь... Дерзкий остановился. Рэй тоже остановился. Смотрел снизу вверх. Глаза большие, доверчивые, добрые. В них не было страха. Не было обиды за тот раз, когда Дерзкий скинул его с лестницы. Не было злости. Только какая-то дурацкая, бесконечная вера в то, что этот лысый рыжий ублюдок на самом деле хороший. Терпение Дерзкого лопнуло. Оно лопнуло не в один момент — оно трещало последние дни. Мать. Полиция. Колония. Лысая голова. Холодный пляж. Пустой бульвар. И теперь этот маленький львёнок, который лезет в душу, который не понимает слова «отвали», который смотрит этими своими щенячьими глазами и ждёт, что Дерзкий вдруг станет другим. — ХВАТИТ!!! — заорал он так, что эхо ударилось о стены и покатилось по коридору. — НАХУЯ ТЫ ЛЕЗЕШЬ КО МНЕ??? Рэй вздрогнул. Отступил на шаг. Но не убежал. Не закрыл глаза. Смотрел. Это и стало последней каплей. Дерзкий размахнулся и дал пощёчину. Очень сильную. Не так, как мать дала ему утром — в сердцах, по-бабски, со всего размаху, но без вложения. Дерзкий вложил в этот удар всю свою злость. Всю боль. Всё отчаяние последних дней. Ладонь встретилась со щекой львёнка с глухим, мокрым звуком. Рэя отбросило в сторону. Он ударился плечом о стену, поскользнулся и сел на пол. Не упал — просто сполз по стене и замер. — Тупой комок шерсти, — процедил Дерзкий, опуская руку. Он не чувствовал облегчения. Не чувствовал злости. Не чувствовал ничего. Только пустоту. А потом Рэй заплакал. Не громко. Не истерично. Тихо — всхлип, второй, третий. Слёзы потекли из его глаз, смешиваясь с красным отпечатком на щеке. Он не вытирал их. Просто сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел на Дерзкого. В глазах львёнка больше не было доверия. И это было страшнее любого удара. Рэй поднялся. Медленно, держась за стену. Развернулся и побежал. Не быстро — его подкашивало, лапы скользили по линолеуму. Он бежал, не оборачиваясь, и его всхлипы разносились по пустому коридору, как выстрелы. Дерзкий остался стоять один. Посмотрел на свою ладонь. Она горела. Как и щека Рэя. Как и его собственная щека, которую утром засветила мать. — Так тебе и надо, — сказал он вслух. Но кому это было адресовано — Рэю, матери или себе самому, — он не понял. Дерзкий развернулся и пошёл в противоположную сторону. Не в класс. К выходу. Потому что оставаться здесь больше не было смысла. Он снова всех оттолкнул. Он снова один. Как всегда. Рэй вбежал в класс. Дверь ударилась о стену с такой силой, что зазвенели стёкла в шкафу с учебными пособиями. Все головы повернулись на звук — кто-то вздрогнул, кто-то вскочил с места, кто-то просто замер с открытым ртом. Маленький львёнок стоял на пороге, тяжело дыша. Лапы дрожали. Вся морда была мокрая от слёз, на щеке алел свежий красный отпечаток — чёткий, будто его приложили печатью. Шерсть на боку свалялась и торчала в разные стороны — там, где он ударился плечом о стену. Грейс замолчала на полуслове. Мел выпал из её лапы и покатился по полу, описав белую дугу. — Рэй? — спросила она. Голос спокойный, но в нём уже появилась та стальная нотка, которая заставляла даже самых непослушных учеников садиться ровно и не дышать. — Что случилось? Рэй не ответил. Он стоял на пороге и смотрел куда-то в пол, а слёзы всё текли и текли по его пушистым щекам, капая на грудь, на лапы, на пол. Мила вскочила первой. — Рэй! — она бросилась к нему, схватила за лапы, заглянула в глаза. — Рэй, кто тебя ударил? Кто? Говори! Рэй открыл рот, но из него вырвался только всхлип. Громкий, сдавленный, почти животный. Так плачут звери, когда им больно — не только телом, но и чем-то внутри, что называется душой. Бао медленно встал. Его лицо стало каменным. Он посмотрел на дверь, потом на Рэя, потом на Грейс. — Кто? — спросил он тихо. Голос звучал как приговор. Рэй покачал головой. Он не хотел говорить. Не хотел, чтобы его слова стали причиной ещё большей беды. Даже сейчас, с красной щекой и солёными дорожками на морде, он пытался кого-то защитить. Но Чит не выдержал. — Это Дерзкий! — выкрикнул он из задних рядов. — Я видел! Я выглянул в коридор, когда услышал крик. Он орал на Рэя, а потом ударил! Очень сильно! Рэй упал! Класс взорвался. Все заговорили одновременно. Кто-то возмущался, кто-то требовал наказать Дерзкого, кто-то просто кричал от страха и непонимания. Мила прижала Рэя к себе и гладила его по голове, повторяя шёпотом: «Всё хорошо, всё хорошо, я здесь». Буся закрыла морду лапами и тихо плакала. Алиса отложила вязание и смотрела на дверь пустыми глазами. Лео встал, сжав кулаки. — Я найду его, — сказал он. — И он пожалеет. — Лео, сядь, — голос Грейс прозвучал как хлыст. — Но... — Я сказала — сядь! Лео сел. Нехотя, сжав челюсть так, что желваки заходили под шерстью. Грейс вышла из-за стола. Подошла к Рэю, присела на корточки, взяла его за подбородок. Осмотрела щеку — отпечаток ладони был огромным. Взрослым. Человеческим. — Больно? — спросила она тихо. Рэй кивнул. Всхлипнул снова. — Сейчас придёт медсестра, — сказала Грейс. — Она посмотрит. Всё будет хорошо. Она поднялась, повернулась к классу. — Дети, — сказала она. Голос металлический, холодный. — Сидеть здесь. Никуда не выходить. Я схожу к директору. Она посмотрела на Бао. — Ты за старшего. Бао кивнул. Грейс вышла. Дверь за ней закрылась мягко — она никогда не хлопала дверями. В классе повисла тишина. Только Рэй всхлипывал в плечо Милы, и эти звуки разрывали сердца. Чавапа, который сидел за третьей партой и до этого момента просто наблюдал, наклонился к Муку. — А Дерзкий — это тот трудный ученик, про которого говорила Грейс? — шепнул он. Мук кивнул. Молча. Чавапа посмотрел на дверь. Потом на Рэя. Потом снова на дверь. — Мне он не нравится, — сказал Чавапа. — Мне тоже, — ответил Мук. Это был первый раз, когда они согласились друг с другом без спора. И этот факт пугал их обоих больше, чем любой спор. В коридор вышли все ученики школы. Нестройной толпой, но все — от малышей из первого класса до старшеклассников, которые обычно делали вид, что им всё равно. Кто-то в форме, кто-то уже в пижаме — занятия прервали, и никто не успел переодеться. В воздухе пахло страхом и предвкушением скандала. Дерзкий стоял у окна в конце коридора. Курил. Он не прятался. Не убежал, когда услышал топот множества лап. Стоял, прислонившись спиной к подоконнику, и выпускал дым в приоткрытую форточку. В одной руке — сигарета, в другой — зажигалка, которой он поигрывал, щёлкая крышкой туда-сюда. Лысая голова, красная щека, пустые глаза. Грейс вышла вперёд. За ней — Леон, хмурый, с гаечным ключом на поясе, готовый к чему угодно. — Дерзкий, — сказала Грейс. Голос твёрдый, как сталь. — Рэй мог умереть. Коридор замер. Дети переглянулись. Кто-то ахнул. Мила, стоявшая в первом ряду с заплаканным Рэем за спиной, побледнела. Дерзкий поднял глаза. Посмотрел на Грейс. Выдохнул дым в сторону. — Ты щас серьёзно говоришь? — спросил он. Голос спокойный. Даже слишком. — Я дал ему лишь пощёчину. Не избил. Не пинал. Не бил головой об стену. Просто пощёчину. А ты говоришь — умереть? Он затушил сигарету о подоконник, сунул окурок в карман. Сделал шаг вперёд. — Давай разберёмся, Грейс. По фактам. — Он загнул палец. — Первое. Пощёчина не может убить. Даже если очень сильно ударить. Череп не проломишь. Шею не сломаешь. Мозг не сотрясёшь, если только не вложиться по-взрослому, а я не вложился. Второй палец. — Второе. Рэй упал сам. Я его не толкал. Не скидывал с лестницы, как в прошлый раз. Он просто сел на пол. Сам. От неожиданности, а не от боли. Третий палец. — Третье. У него даже синяка не будет. Покраснело — и пройдёт. Он не инвалид. Не в коме. Не в реанимации. Стоит за твоей спиной и хлюпает носом. Живой. Здоровый. Немного обиженный. Дерзкий опустил руку. — А ты мне тут про смерть. Ты серьёзно, Грейс? Или ты решила сделать из мухи слона, потому что я тебе не нравлюсь? Потому что я не надеваю ваш дурацкий костюм и не играю в супергероя? Потому что я курю в коридоре и не слушаюсь? Так скажи прямо. Не надо прикрываться Рэем. Грейс молчала. Леон сжал гаечный ключ, но не двинулся. Из-за спины Грейс вышел Рэй. Маленький, с красной щекой, со следами слёз на морде. Он смотрел на Дерзкого. — Он прав, — сказал Рэй тихо. — Он меня не убивал. Просто ударил. — Рэй, — начала Грейс. — Нет, — Рэй покачал головой. — Я не хочу, чтобы его снова посадили. Он и так из колонии только что. Класс зашумел. Кто-то сказал «из колонии?», кто-то переспросил «посадили?», кто-то просто охнул. Дерзкий усмехнулся. — Слышишь, Грейс? Даже ребёнок понимает, что ты перегибаешь. Он развернулся и пошёл к выходу. — Дерзкий, стой! — крикнул Леон. — Пошёл нахуй, — ответил Дерзкий, не оборачиваясь. Дверь хлопнула. В коридоре было тихо. Рэй стоял и смотрел на закрытую дверь. Мила обнимала его за плечи. Бао молчал. Чит не знал, куда девать глаза. Чавапа и Мук переглянулись — они не понимали половины, но чувствовали, что только что стали свидетелями чего-то важного. Грейс закрыла глаза. — Уроки отменяются, — сказала она устало. — Идите по классам. Дети начали расходиться. Медленно. Шёпотом. Леон подошёл к Грейс. — Что будем делать? — Не знаю, — ответила она. — Впервые — не знаю. Рэй стоял у окна и смотрел на улицу. Дерзкий уже пересёк школьный двор и скрылся за деревьями. — Ты не такой, — прошептал Рэй. — Я знаю. Ты не такой. Но Дерзкий не слышал. И вряд ли бы поверил. Дерзкий шёл по бульвару, пиная пустую банку из-под колы. Банка звонко подпрыгивала на асфальте, отражая серое небо мятой жестью. В кармане завибрировал телефон. Он не хотел смотреть. Думал — Грейс. Или Бао. Или кто-то из этих добреньких зверят, которые решат, что он нуждается в спасении. Но телефон вибрировал настойчиво, с короткими паузами — не сообщение, звонок. Дерзкий достал. На экране высветилось: «Мама». Он хотел сбросить. Палец завис над красной кнопкой. Но что-то внутри щёлкнуло — то ли усталость, то ли любопытство, то ли глупая надежда, которая ещё не умерла окончательно. — Чего? — сказал он в трубку. В трубке было тихо. Секунда. Другая. Потом мать заговорила — голос севший, будто она плакала или не спала сутки, а может, и то и другое. — Серёжа... — сказала она. — Прости меня. Дерзкий остановился. Банка, которую он пинал, укатилась вперёд, звякнула о бордюр и замерла в луже. — Чего? — переспросил он. Не потому что не расслышал. Потому что не поверил. — Прости, — повторила мать. — Я не должна была... Я не должна была тебя выгонять. И бить не должна была. Я... — она запнулась. — Я дура. Старая, уставшая дура. Дерзкий молчал. Сжимал телефон так, что пластик скрипел. — Ты не дура, — сказал он наконец. — Ты просто... вымотанная. — Иди домой, Серёжа, — сказала мать. — Пожалуйста. Я суп сварила. Твой любимый, с фрикадельками. И хлеб купила, белый, какой ты любишь. Дерзкий прикрыл глаза. В горле встал ком, который он не мог проглотить. Не плакал — давно разучился. Просто дышал. Глубоко. Через раз. — Приду, — сказал он. — Через полчаса. — Я буду ждать, — ответила мать. И добавила тихо-тихо: — Сыночек... Она повесила трубку первой. Или он? Дерзкий не помнил. Он стоял посреди бульвара, сжимая телефон в руке, и смотрел на банку в луже. Ветер дул в спину. Холодный. Сырой. Дерзкий сунул телефон в карман, поправил капюшон и пошёл домой. Не быстро. Не медленно. Просто — туда, где его ждали. Впервые за долгое время. Ближе к вечеру Дерзкий сидел у себя в комнате, уткнувшись в телефон. Свет не горел — только экран подсвечивал потолок бледно-голубым. Шторы задёрнуты, дверь закрыта. Тишина, если не считать звука его собственного дыхания и редких щелчков зажигалки, которой он поигрывал машинально, даже не зажигая. Он листал ленту — мемы, новости, какие-то ролики. Ничего не цепляло. Мысли были где-то далеко: мать, её извинения, суп с фрикадельками, который он съел молча, не поднимая глаз. Она не пыталась говорить о школе. Не спрашивала, почему у него красная щека — своя, не Рэева. Просто сидела напротив и смотрела, как он ест. Дерзкий уже почти задремал — телефон выскользнул из пальцев и уткнулся в подушку, — когда в дверь позвонили. Звонок был не один. Сначала короткий — кто-то нажал и отпустил. Потом ещё один, подольше. Потом третий — с настойчивостью того, кто не уйдёт, даже если не откроют. Снизу послышались шаги матери. Шаркающие, усталые — она только-только села отдохнуть после работы. Дверь открылась. Щёлкнул замок, скрипнули петли. И началось. Сначала голос матери — растерянный, высокий: «Ой, а вы кто?.. Ой, а зачем так много?..» Потом голос Грейс — спокойный, объясняющий: «Мы к Сергею. Это учителя и его одноклассники. Мы хотим поговорить». Потом голос Леона — громкий, как всегда: «Мы ненадолго, мы просто... мы хотим помочь». А потом загудели голоса детей. Мила что-то пищала про «мы волновались», Бао что-то объяснял про «важно поговорить», Рэй, кажется, просто мяукнул что-то невнятное. И ещё кто-то — Чит, Лео, Тиг, Буся, Алиса, даже новенькие — Чавапа что-то быстро тараторил, а Мук его одёргивал. Дерзкий сидел на кровати, не двигаясь. Достал наушники из кармана, не спеша нацепил их на уши — сначала одно, потом другое. Телефон включил музыку. Громко. Чтобы не слышать. — Нихуя себе, — сказал он сам себе, но даже сам себя не услышал из-за музыки. — Как цыганский табор. Он лёг на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Наушники давили на уши, но он не снял их. Глаза закрылись. Сон не шёл — мысли мешались, голоса снизу всё равно пробивались сквозь музыку, но он старался не слушать. О чём они там говорят с матерью? О нём. О том, какой он плохой или какой несчастный. О том, что его нужно спасать или наказывать. Дерзкому было плевать. Он просто хотел, чтобы все ушли. Оставили его в покое. Навсегда. Но они не уходили. Снизу всё гудело, как улей. Чьи-то лапы топали по коридору — кто-то поднялся на второй этаж. Шаги остановились у его двери. Дерзкий замер. Пауза. Потом тихий стук. Осторожный, почти робкий. — Дерзкий? — голос Рэя. Тонкий, неуверенный. — Ты там? Мы... мы просто хотим убедиться, что ты в порядке. Ты не отвечал на сообщения. Грейс волнуется. И я... я тоже. Дерзкий не ответил. Только нажал на телефоне кнопку «громче». — Ладно, — сказал Рэй через минуту тишины. — Мы тогда... мы внизу. Мама твоя сказала, что можно посидеть на кухне. Мы чай будем пить. Если захочешь выйти — мы здесь. Шаги удалились. Дерзкий лежал на кровати, сжимая телефон в руке. Музыка орала в ушах — какой-то тяжёлый рок, в котором слова нельзя было разобрать. Он закрыл глаза. Внизу гудели голоса. Чайник, наверное, вскипел. Звякнули чашки. Дерзкий так и не вышел. Он пролежал так до тех пор, пока голоса не стихли. Сначала ушли учителя — хлопнула входная дверь, Грейс что-то сказала матери на прощание. Потом дети — топот множества лап, шепот, смех. Кто-то обронил: «Передайте ему привет», кто-то ответил: «Завтра увидим». Потом тишина. Мать поднялась наверх. Постояла у его двери, но стучать не стала. Только сказала через дверь: — Они булочки принесли. Бусины. Я на стол положила. Дерзкий не ответил. Мать вздохнула и ушла. Он снял наушники только через час. В комнате было темно. Тишина давила на уши сильнее, чем музыка. На столе в коридоре лежал пакет с булочками. Корица пахла так, что запах просачивался под дверь. Дерзкий закрыл глаза и не открывал их до самого утра.