О шуте, который смеялся над королем

В королевстве, где улицы тонули в грязи, а золото сияло лишь на шпорах знати, не было человека более опасного, чем король Чуя Накахара. Он правил не по праву крови, но по праву клинка: его гильдия воров и убийц держала в страхе весь южный тракт, а его имя шептали в тавернах с таким же трепетом, как имя самого дьявола. Король не терпел насмешек. Тот, кто смеялся над ним, смеялся последний раз в своей жизни. Кроме одного. Шут Дазай появился при дворе три года назад — никто не знал, откуда, и никто не решался спросить. Его колпак с бубенцами звенел даже в самых мрачных залах, а его язык был острее любого меча. Он говорил королю то, за что другого уже давно бы сгноили в подземелье, но король лишь мрачнел и… терпел.

***

Трон, которого коснулся шут

В тот день Чуя вершил суд. В большом зале, где факелы отбрасывали танцующие тени на каменные своды, перед ним стоял купец, обвинённый в краже королевского налога. Чуя уже поднял руку, чтобы вынести приговор, когда сбоку раздался знакомый звон бубенцов. Дазай сидел на троне. Не рядом, нет. Именно на троне — положив ноги на один подлокотник, а голову на другой, он лениво крутил в пальцах королевский скипетр, который никто не замечал, как он стащил. — Ваше величество, — сладко пропел Дазай, — вы сегодня похожи на пса, которого привязали к чужой будке. Гнев вас красит, но не настолько, чтобы я не заметил, как вы позавчера споткнулись о собственный плащ. В зале воцарилась тишина, в которой можно было расслышать, как падает игла. Купец побледнел. Стражники схватились за мечи. Только король не двинулся с места. — Слезь, — сказал Чуя ровным голосом, в котором не было ни угрозы, ни гнева. Только усталость. — Верни скипетр. У меня суд. — А если я не слезу? — Дазай прижал скипетр к груди, изображая оскорблённую девицу. — Что вы сделаете, мой король? Казните меня? В четвёртый раз? Чуя помолчал. Потом махнул рукой стражникам, чтобы те убрали купца. Суд был окончен. — Все вон, — приказал он. Зал опустел. Даже факелы, казалось, притихли. — Чего ты хочешь на этот раз? — спросил Чуя, опускаясь в кресло для советников. — Золота? Земель? Чтобы я публично признал, что ты умнее всех моих рыцарей? Дазай вдруг перестал улыбаться. Он спустил ноги с подлокотника, сел прямо, и в его глазах, обычно насмешливых, появилось что-то такое, от чего Чуя невольно выпрямился. — Я хочу, чтобы вы перестали, — тихо сказал шут. — Вешаться на каждом углу. Бросаться в бой с закрытыми глазами. Пить отравленное вино, чтобы проверить, не слишком ли крепко оно подействует. Я устал откачивать вас, ваше величество. В зале повисла тишина. Чуя смотрел на шута так, будто видел его впервые. Не маску, не колпак с бубенцами — а того, кто прятался под ними. — Ты не смеешь мне указывать, — ответил Чуя, но голос его дрогнул. — Я всё смею, — Дазай усмехнулся, но в глазах его не было смеха. — Я шут. А шутам можно всё. Даже говорить королю правду. Даже трогать то, что ему принадлежит. Он спустился с трона. Подошёл вплотную. Так близко, что Чуя слышал его дыхание и звон бубенцов, который сейчас казался не насмешкой, а чем-то иным. — Вы не умрёте, пока я не разрешу, — прошептал Дазай. — А я не разрешу никогда. Потому что кто тогда будет терпеть мои выходки? Кто будет краснеть, когда я скажу при всех, что король боится мышей? Кто будет... Он не договорил. Чуя ударил его. Не сильно, скорее для порядка — кулак скользнул по скуле, не причинив вреда. Дазай поймал его руку и прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — Я серьёзно, — сказал он, глядя прямо в глаза королю. — Если вы ещё раз попытаетесь умереть — я сам вас убью. А потом воскрешу и убью снова. И буду делать это до тех пор, пока вам не надоест. — Ты безумен, — выдохнул Чуя. — Это вы сделали меня таким, ваше величество. Их лица были так близко, что Чуя мог разглядеть каждую веснушку на лице шута. Тот, кто безнаказанно глумился над королём, сейчас смотрел на него с такой тоской, что у Чуи защемило в груди. — Пошёл вон, — сказал Чуя, отворачиваясь. Но руку не убрал. Дазай улыбнулся — впервые за всё время их знакомства не насмешливо, не колко, а по-настоящему, светло, как человек, который получил то, чего хотел больше всего на свете. — Слушаюсь, мой король, — тихо сказал он. Он вышел из зала, но перед дверью обернулся. — Кстати, скипетр я оставлю себе. На память. Чуя запустил ему вслед подсвечником. Дазай поймал и его, поклонился с преувеличенной грацией и скрылся за дверью. В зале остались лишь тишина и король, который всё ещё сжимал в кулаке воздух там, где только что была чужая ладонь.

***

Записка, которую король не смог сжечь

Наутро на троне лежал лист пергамента, сложенный втрое. На нём изящным, почти каллиграфическим почерком было выведено: «Ваше величество. Я тут подумал: если вы повеситесь, кто будет кормить вашего шута? У меня, как вы знаете, аллергия на работу по найму. А местные крестьяне не оценят моего чувства юмора. Ваш самый верный и невыносимый подданный, шут Дазай. P.S. Я спрятал ваш второй скипетр тоже. Если хотите его вернуть — приходите сегодня на закат в мою башню. Я велю приготовить ужин. Уверяю, он не отравлен — если только вы сами не настоите на этом. P.P.S. Если не придёте — я разнесу всё западное крыло своими выходками. И вы знаете, я это сделаю. Мне, в конце концов, позволено всё». Чуя сжал пергамент в кулаке, намереваясь бросить его в огонь. Но не бросил. Он сунул лист за пазуху, туда, где под камзолом билось сердце. И улыбнулся — так, как не улыбался уже много лет. — Идиот, — прошептал он в пустой зал. — Безумный, несносный идиот. А вечером, когда солнце окрасило башни в багрянец, король Чуя Накахара впервые за три года отправился на ужин без охраны, без свиты, один. К шуту.