О том, как...

Ужин в башне

Башня, которую отвели шуту, была самой высокой в замке. Когда-то в ней жил астролог, предсказывавший королям войны и неурожаи, но после того, как его предсказания трижды не сбылись, башню отдали первому, кто не боялся высоты. Дазай не боялся ничего. Чуя поднимался по винтовой лестнице медленно, как на казнь. Он не знал, что скажет этому человеку, который посмел говорить с ним как с равным. Не знал, что будет делать, если шут снова сядет на трон (в прямом смысле). Не знал даже, зачем идёт. Но шёл. Дверь в комнату шута была открыта. Чуя вошёл и замер. Башня была залита светом. Десятки свечей стояли на подоконниках, на столе, на полу — везде, где только можно было поставить. В этом золотом сиянии комната казалась не каменным мешком, а чертогом из детской сказки. Сам шут сидел у окна, поджав ноги, и смотрел на закат. Его колпак с бубенцами лежал рядом на подоконнике, и Чуя впервые увидел его без этого дурацкого головного убора. Дазай был красив — той странной, нечеловеческой красотой, которая пугала больше, чем привлекала. — Вы пришли, — сказал Дазай, не оборачиваясь. В его голосе не было насмешки. Только удивление. И ещё что-то, что Чуя не смог распознать. — Ты угрожал разнести западное крыло, — ответил Чуя, садясь на единственный стул, не занятый свечами. — Пришлось прийти. — Конечно, — Дазай повернулся, и его улыбка была почти нежной. — Исключительно из соображений безопасности. Он поднялся, подошёл к столу, где стоял кувшин с вином и две глиняные кружки. Разлил. Протянул одну Чуе. — Не отравлено, — сказал он серьёзно. — Я пробовал сам. — Я не боюсь яда, — Чуя взял кружку, но пить не стал. Он смотрел на шута, на его тонкие руки, на шрамы, которые он раньше не замечал. — С чего бы вам бояться? — Дазай сел напротив, и в его глазах мелькнула боль, которую он тут же спрятал. — Вы ведь ищете смерти. Я прав? Чуя молчал. — Я видел, как вы вчера бросились на пятерых разбойников, когда можно было послать стражу. Видел, как вы пьёте вино, которое другие боятся нюхать. Видел, как вы смотрите с балкона вниз — не на город, а на землю в тридцати футах под ногами. — Ты слишком много видишь для шута, — сказал Чуя глухо. — Я шут, — ответил Дазай. — Моё дело — видеть. И говорить. И вы единственный, кто меня за это не казнил. Он отпил вино и поморщился. — Отвратительное. Я просил у кладовщика лучшее, но он, кажется, решил, что шуту сойдёт и затхлое пойло. — Я прикажу его повесить, — сказал Чуя без тени шутки. — Не надо, — Дазай улыбнулся. — Он всего лишь не знает, что к шуту приходит сам король. Хотя, если честно, я сам не знал. Они замолчали. За окном темнело, свечи горели всё ярче, и комната казалась маленьким островком света в огромном каменном море. — Почему ты здесь? — спросил Чуя вдруг. — Ты мог бы быть где угодно. Ты умнее любого моего советника. У тебя язык острее моего меча. Почему ты служишь шутом? Дазай долго молчал, глядя на огонь. — Потому что здесь я могу говорить правду, — сказал он наконец. — И потому что здесь я могу быть рядом с вами. Чуя поставил кружку на стол. Вино осталось нетронутым. — Я не понимаю, — сказал он. — И не надо, — Дазай улыбнулся той самой странной улыбкой, в которой было больше грусти, чем веселья. — Это моя тайна. А шуту положено иметь тайны. Он встал, подошёл к окну, и в свете свечей его фигура казалась почти бесплотной — как будто ещё немного, и он растворится в темноте. — Вам пора, ваше величество, — сказал он тихо. — Завтра суд. Надо быть в форме. Чуя поднялся, но не ушёл. Он стоял в дверях, сжимая в руке невыпитую кружку, и смотрел на шута, который не оборачивался. — Дазай, — сказал он впервые не «шут», не «ты», а по имени. Дазай вздрогнул, но не обернулся. — Да, ваше величество? — Скипетр... оставь себе. Как память. Он вышел, и звон его шагов затих на винтовой лестнице. Дазай стоял у окна ещё долго. Когда свечи догорели, он взял со стола вторую кружку — ту, из которой пил Чуя, — и прижал её к губам там, где были следы короля. — Идиот, — прошептал он в пустоту. — Безумный, несносный идиот. И усмехнулся, услышав собственные слова — те же, что, наверное, сейчас говорил король в своей опочивальне.

***

О том, как шут учил короля танцевать

Прошёл месяц. С того вечера в башне что-то изменилось. Король по-прежнему вершил суд, казнил воров и повышал налоги, но теперь он чаще смотрел в сторону трона, где шут иногда сидел на ступенях, перебирая бубенцы на своём колпаке. Они не говорили о том разговоре. Не говорили о письме. Не говорили о том, почему король перестал искать смерти, хотя по-прежнему бросался в бой первым. Они говорили о другом. О погоде. О ценах на зерно. О рыцарях, которые слишком много пьют, и о советниках, которые слишком мало знают. И иногда — совсем иногда — Дазай позволял себе то, за что другие поплатились бы головой. — Ваше величество, — сказал он однажды, когда во дворе замка устроили праздник в честь окончания зимы. — Вы умеете танцевать? Чуя стоял на помосте, глядя, как простолюдины водят хороводы вокруг костра. Его лицо было мрачным — он никогда не любил праздники. — Я умею сражаться, — ответил он. — Это я знаю, — Дазай подошёл ближе, его колпак весело звенел на ветру. — Но танцевать? Уверен, ваши наставники учили вас и этому. Король должен уметь всё. — Должен, — согласился Чуя. — Но не обязан. — Тогда позвольте мне научить вас, — Дазай протянул руку. — Я не король, но я умею танцевать. И вы умеете, просто забыли. Чуя посмотрел на его ладонь — узкую, испещрённую старыми шрамами. Потом перевёл взгляд на костёр, где люди смеялись и кружились, забыв о налогах и войнах. — Ты шут, — сказал он. — Твоё дело — смешить, а не учить. — Моё дело — делать всё, что вы разрешите, — ответил Дазай. — А вы мне разрешаете многое. Чуя не ответил. Он сошёл с помоста и, не взяв шута за руку, направился к костру. Дазай пошёл следом. Они танцевали. Не так, как простолюдины — вцепившись друг в друга, спотыкаясь, смеясь над своими ошибками. Чуя был неуклюж: он привык к мечу, а не к ритму. Дазай был лёгок, как перо, и кружился вокруг короля, иногда касаясь его плеча, иногда запястья, направляя, поправляя, не давая сбиться. — Вы давите, — сказал он, когда Чуя наступил ему на ногу. — Танец — это не бой. Здесь не надо побеждать. — Я не умею иначе, — пробормотал Чуя. — Научитесь, — Дазай взял его за руки. — Смотрите на меня. Чувствуйте ритм. И не пытайтесь командовать. Танец — это когда двое становятся одним. Они кружились. Костер бросал тени на их лица, музыка становилась всё быстрее, и Чуя вдруг понял, что смеётся. Смеётся по-настоящему, как не смеялся, наверное, с детства. Дазай тоже смеялся — и в его глазах не было привычной пустоты, только огонь и отражение короля. — Видите? — прошептал шут, когда музыка стихла. — Вы умеете. Вы просто боялись. — Я ничего не боюсь, — ответил Чуя. — Боитесь, — Дазай не убрал рук. — Боитесь, что кто-то увидит, какой вы на самом деле. Не король. Не зверь. Человек, который умеет смеяться и танцевать. И который... Он не договорил. — И который? — переспросил Чуя. — И который устал, — закончил Дазай тихо. — Устал быть сильным. Устал быть королём. Устал быть один. Они стояли так близко, что Чуя чувствовал тепло его ладоней и видел каждую веснушку на его лице. Вокруг шумел праздник, но для них, казалось, не существовало никого, кроме друг друга. — Я не один, — сказал Чуя. Дазай улыбнулся — светло, почти по-детски. — Нет, — согласился он. — Не один.

***

О том, как шут говорил с королём о смерти

Та ночь стала началом чего-то нового. Чуя больше не прятал улыбку, когда думал, что никто не видит. Дазай перестал садиться на трон — по крайней мере, прилюдно. Но тени прошлого не отпускали так легко. Однажды ночью, когда луна висела над замком, как разбитый щит, Чуя не спал. Он стоял на балконе своей опочивальни и смотрел вниз, на чёрную воду рва, на острые камни, на пустоту. Он не слышал, как открылась дверь. Не слышал шагов. Только когда рядом зазвенели бубенцы, он вздрогнул и обернулся. Дазай стоял в дверях, без колпака, без улыбки. Он был бос, в одной рубахе, и в лунном свете казался призраком. — Как ты прошёл мимо стражи? — спросил Чуя. — Я шут, — ответил Дазай. — Меня не охраняют и не замечают. Он подошёл к балкону. Посмотрел вниз. Его лицо было спокойным, но Чуя видел, как побелели его пальцы, сжимающие перила. — Красиво, — сказал Дазай. — Падать отсюда — наверное, долго. Успеваешь подумать о чём-нибудь. Чуя резко обернулся. — Ты тоже? Дазай не ответил. Он смотрел вниз, и в его глазах было то самое выражение, которое Чуя так хорошо знал по собственному отражению. — Когда мне было пятнадцать, — сказал Дазай тихо, — я попытался утопиться в реке. Меня вытащил торговец рыбой. Сказал, что я испортил его улов. И дал пощёчину. Чуя молчал. — Я пробовал много раз, — продолжал Дазай. — Вешаться, топиться, резать вены, травиться. Всё, что можно. Но кто-то всегда вытаскивал. Или что-то ломалось. Веревка. Кинжал. Яд оказывался слабым. Он повернулся к Чуе. В лунном свете его глаза казались почти чёрными. — А потом я пришёл к вам. И понял, что хочу жить. Не ради себя. Ради того, чтобы видеть, как вы злитесь. Как вы смеётесь, когда думаете, что никто не видит. Как вы пьёте отвратительное вино, потому что не хотите, чтобы кто-то пострадал, если оно отравлено. Чуя не знал, что сказать. Он никогда не думал, что шут, который смешил двор своими выходками, носил в себе такую же тьму, как и он сам. — Я тоже, — сказал он наконец. — Пробовал. Много раз. А потом ты сел на мой трон и сказал, что я похож на пса. Дазай усмехнулся. — Вы помните. — Я всё помню, — Чуя отвернулся, чтобы не видеть этих глаз. — Помню, как ты в первый раз назвал меня трусом. Как ты украл мою корону и надел её на чучело вороны. Как ты... — Как я сказал, что не позволю вам умереть? — перебил Дазай. Чуя кивнул. — Я не шутил, — сказал Дазай. — Ни тогда. Ни сейчас. Он протянул руку. Не для танца, не для приветствия. Просто — коснулся пальцами запястья короля, где под кожей билась жилка. — Вы нужны мне, — сказал он. — Живым. Злым. Уставшим. Любым. Но живым. Чуя смотрел на его пальцы. На шрамы. На тонкую кожу, сквозь которую просвечивали вены. — Я не знаю, как жить без этой пустоты, — сказал он. — Научимся, — ответил Дазай. — Вместе. Они стояли так долго. Луна двигалась по небу, тени ползли по стенам, и где-то внизу залаяла собака. — Пошли спать, — сказал наконец Чуя. — Завтра суд. — Опять будете кого-то казнить? — спросил Дазай. — Если надо будет. — Тогда я сяду на трон. Чтобы вы отвлеклись. Чуя фыркнул. — Попробуй только. Дазай улыбнулся. И пошёл за королём в опочивальню, зная, что сегодня его не прогонят. Они легли на огромную королевскую кровать — король и шут, враг и друг, два человека, которые слишком долго были одни. Чуя лежал на спине, глядя в потолок. Дазай свернулся калачиком на краю, как кот. — Дазай, — сказал Чуя в темноту. — М? — Если ты когда-нибудь сядешь на мой трон прилюдно, я отрублю тебе голову. — Знаю, — сонно отозвался шут. — А потом воскресите? — Нет. Потому что ты больше не умрёшь. Я не позволю. Дазай затих. А потом Чуя почувствовал, как тонкие пальцы коснулись его ладони, лежащей на одеяле. Не сжали, не потянули. Просто легли сверху. — Спасибо, ваше величество, — прошептал шут. Чуя не убрал руку.

***

О том, как король дал шуту имя

Утром Чуя проснулся от того, что на него падал солнечный свет. Он не сразу понял, почему в опочивальне так светло — шторы были дёрнуты, окно распахнуто, и на подоконнике, свесив ноги, сидел Дазай. — Ты чего не спишь? — спросил Чуя хриплым со сна голосом. — Я никогда не сплю долго, — ответил шут, не оборачиваясь. — Мне снятся плохие сны. Чуя сел на кровати. Солнце освещало фигуру Дазая, делая её почти прозрачной. — Какие сны? — Разные. Про реку. Про верёвку. Про вас, падающего с балкона. Чуя помолчал. — Я не упаду, — сказал он. — Я обещал. — Я знаю, — Дазай обернулся, и в его глазах не было привычной насмешки. — Но я всё равно боюсь. — Ты боишься? — Чуя усмехнулся. — Шут, который не боится короля, боится снов? — Я боюсь остаться один, — тихо сказал Дазай. — Без вас. Они смотрели друг на друга. В комнате было тихо, только птицы щебетали за окном да где-то внизу гремели телеги. — Не останешься, — сказал Чуя. — Я приказываю. Дазай улыбнулся — той самой светлой улыбкой, которая появлялась на его лице всё чаще. — Слушаюсь, мой король. Он спрыгнул с подоконника и направился к двери, но на полпути остановился. — Ваше величество, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы когда-нибудь задумывались, почему я остался? — Ты говорил. Чтобы говорить правду. Чтобы быть рядом. — Это правда, — Дазай повернулся. — Но не вся. — А какая вся? Дазай подошёл ближе. Остановился в шаге. — Я остался, потому что в первый раз за долгое время мне не хотелось умирать, когда я смотрел на вас. Потому что вы злились, а я смеялся. Потому что вы могли меня убить, но не убили. Потому что вы... — он запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то уязвимое, чего Чуя никогда раньше не видел. — Потому что вы не смотрите на меня как на шута. Вы смотрите на меня как на человека. Чуя встал с кровати. Он был ниже ростом, но сейчас, когда стоял так близко, это не имело значения. — А ты смотришь на меня как на короля? — спросил он. — Нет, — Дазай покачал головой. — Я смотрю на вас как на человека. Который устал. Который боится. Который хочет жить, но не знает как. — Я знаю, — сказал Чуя. — Я хочу жить. Сейчас. Здесь. С тобой. Он взял шута за руку — ту самую, вчерашнюю, которая лежала на его ладони. — Ты не умрёшь, — сказал он. — Ни от чьей руки. Ни от своей. Я не позволю. Ты понял? Дазай смотрел на их сцепленные пальцы. Его губы дрогнули. — Даже если я сяду на трон? — Даже тогда, — Чуя усмехнулся. — Я просто отлуплю тебя как следует. — Обещаете? — Обещаю. Дазай поднял глаза. В них не было пустоты — только свет, отражённый от солнца, и король, который смотрел на него так, как не смотрел никто и никогда. — Тогда я тоже обещаю, — сказал он. — Жить. Ради вас. — Ради нас, — поправил Чуя. Дазай кивнул. И, не разжимая рук, потянул короля к выходу. — Пойдёмте завтракать, ваше величество. Сегодня у нас будет долгий день. — Почему это? — Потому что я собираюсь украсть ваш третий скипетр. А вы будете меня ловить. — Ты уже украл два, — Чуя не удержался от улыбки. — А третий самый красивый. Я хочу полную коллекцию. Они вышли в коридор, и стражники, видевшие эту пару — короля и шута, идущих рука об руку, — сделали вид, что ничего не заметили. Потому что иногда шутам позволено всё. Даже то, за что другим рубят головы. Даже любить короля.