Часть 1

Вот первая глава фанфика «Осколки памяти: Эпилог забвения» Осколки памяти: Эпилог забвения Глава 1. Детство, которое кончилось вчера

***

Город Нортвуд пах летом. Этот запах невозможно было спутать ни с чем другим — смесь нагретого асфальта, скошенной травы и бензина от проезжающих мимо газонокосилок. Где-то вдалеке лаяла собака, где-то играла музыка из открытого окна, а на заднем дворе дома номер двенадцать по улице Кленовой происходило событие, которое местные ворчливые старушки назвали бы «нарушением общественного порядка». — Давай, давай! Жми! Люси Харт сидела верхом на своем скейте, разогнавшись до такой скорости, что ветер трепал ее короткие каштановые волосы. Она неслась по самодельному треку из досок и кирпичей, который они с ребятами соорудили еще в начале лета, и ее глаза горели азартом. На ней была потертая футболка с какой-то рок-группой, название которой она сама не могла прочитать, потому что буквы стерлись еще в прошлом году, и джинсы, разорванные на коленке не из-за моды, а из-за неудачного падения с велосипеда. — Тормози, Люси ! — заорал Сэмми, стоявший в конце «трассы» и державший в руках старый матрас, выполнявший функцию амортизатора. — Не тормози, тупица! — крикнула Ипас, сидевшая на крыльце и кушая яблоко. — Если разобьешься — будет очень весело! — Ты ужасная подруга! — крикнула Люси на лету, но улыбнулась. Она проскочила импровизированный трамплин из кирпича, на секунду взмыла в воздух, и мир вокруг нее замер. В тот самый миг, когда гравитация решила напомнить о своем существовании, доска вылетела из-под ног, и Люси полетела прямо в матрас, сбив с ног и Сэмми. Они рухнули в кучу мала, оба громко ругаясь и смеясь одновременно. — Черт! Люси! — Сэмми выбрался из-под нее, отряхивая свою светлую шевелюру от сена, которым был набит матрас. — У тебя что, инстинкт самосохранения отсутствует напрочь? — Инстинкт самосохранения — это скучно, — Люси перевернулась на спину и уставилась в небо, тяжело дыша. — Зато адреналин. Ипас спустилась с крыльца, подошла к ним и протянула Люси руку, помогая встать. — Ты похожа на пугало, — констатировала она, вытаскивая соломинку из волос подруги. — И у тебя ссадина на лбу. — Это придает мне брутальности, — отмахнулась Люси, но, почувствовав, что по щеке течет что-то теплое, прикоснулась пальцами и уставилась на кровь. — О. Да, есть такое. — Сиди, — скомандовал Сэмми, уже открывая свою сумку, в которой, казалось, был весь медицинский арсенал мира. — Я сейчас обработаю. — Ты всегда таскаешь с собой пластыри и антисептик? — спросила Ипас, наблюдая за тем, как Сэмми ловко, как заправский врач, протирает ранку. — Всегда, — серьезно ответил Сэмми. — Потому что вы двое вечно пытаетесь себя угробить. Кто-то же должен вас штопать. — А Вольт? — Люси оглянулась по сторонам. — Где этот молчун? — На крыше гаража, — Ипас кивнула в сторону дома. — Как всегда. Наблюдает. Они подняли головы. Вольт действительно сидел на плоской крыше гаража, свесив ноги, и смотрел на них сверху вниз. На его лице не было особых эмоций, но в глазах — тех самых, темно-серых, почти стальных — пряталась легкая усмешка. Он не любил шумные игры, не любил, когда все внимание было приковано к нему, но никогда не пропускал ни одной их встречи. Он просто был рядом. Всегда. — Эй, статуя свободы! — крикнула ему Люси, задирая голову. — Слезай! Или ты решил, что раз выше всех, то и главный? — Я и так главный, — спокойно ответил Вольт, но все же спрыгнул вниз, приземлившись на кучу старых шин, которую они использовали как тренажер для прыжков. — С чего бы это? — Люси уперла руки в бока. — Потому что я тебя не разбудил, когда ты вчера заснула на заднем дворе, и тебя не поймали родители, — ответил Вольт, подходя ближе. Люси открыла рот, чтобы возразить, но потом закрыла. Это было чистой правдой. Вчера они допоздна сидели у Ипас, смотрели старый фильм ужасов, и Люси так устала, что уснула прямо в шезлонге. Ее родители были уверены, что она ночевала у Ипас, а родители Ипас были уверены, что она ушла домой. Если бы Вольт не заметил спящую Люси и не накрыл ее пледом, она бы так и проспала до утра на улице. — Ладно, — сдалась Люси. — На один раз прощаю. Сэмми закончил обрабатывать ссадину, налепил пластырь и убрал аптечку. — Готово. Теперь ты выглядишь не как пугало, а как пират. Так даже круче. — Пиратка Люси, — мечтательно произнесла Ипас. — Звучит. Они расселись на ступеньках крыльца. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и фиолетовые тона. Город затихал, уступая место вечерней прохладе. Четверо подростков сидели в ряд, плечом к плечу, и смотрели, как мир вокруг них меняет цвета. Они были не просто друзьями. Это слово было слишком маленьким, слишком плоским, чтобы описать то, что их связывало. Они были четырьмя углами одного квадрата, четырьмя струнами одной гитары, четырьмя стихиями, которые случайно встретились и поняли, что по отдельности они — просто вода, земля, огонь и воздух, а вместе — целый мир. Вольт и Сэмми дружили дольше всех — с тех пор, как в пять лет Сэмми упал с дерева, а Вольт, который даже в детстве не отличался разговорчивостью, просто подошел, помог ему встать и сказал: «Не плачь. Бывает». Сэмми не заплакал. Вместо этого он спросил: «Ты умеешь строить шалаши?», и это стало началом всего. Люси ворвалась в их жизнь, когда им было по семь. Она переехала в Нортвуд из другого штата, и в первый же день в школе устроила драку с местным хулиганом, который посмел отобрать у первоклассника завтрак. Она была маленькой, щуплой, но дралась, как дикая кошка. Директор вызвал родителей, а Вольт, проходивший мимо, увидел, как она сидит на скамейке у кабинета, сжав кулаки, и смотрит в пол. — Ты победила, — сказал он, останавливаясь напротив. — Знаю, — ответила она, даже не подняв головы. — Тогда чего ты злишься? — Потому что он был выше меня. В следующий раз я буду бить первая, чтобы он даже не успел начать. Вольт тогда подумал, что это самая странная и самая интересная девочка, которую он когда-либо встречал. А через неделю Люси уже сидела с ними за одним столом в столовой, спорила с Сэмми о том, какой супергерой круче, и пыталась научить Вольта смеяться громче, чем он смеялся обычно (что было практически невозможно). Ипас появилась последней. Она училась в параллельном классе, и первое время они знали о ней только то, что она «та самая девочка, которая всегда читает на переменах и никогда ни с кем не разговаривает». Однажды Люси, которая не выносила одиночества в других, просто подошла к ней в библиотеке и сказала: «Ты читаешь Азимова? Я тоже его люблю. А еще я люблю пиццу с ананасом, и все говорят, что это отвратительно, но мне плевать. Пойдем обедать?» Ипас подняла на нее свои удивительные глаза — цвета теплого янтаря, с золотистыми крапинками — и долго смотрела, словно решала, стоит ли доверять этой шумной, вечно двигающейся девочке. Потом закрыла книгу, положив пальцем страницу, и сказала: — Ананас на пицце — это гастрономическое преступление. Но я пойду. С тех пор их стало четверо. У каждого из них была своя роль, свое место в этой странной, идеально сбалансированной системе. Вольт был стержнем. Не потому, что он хотел им быть, а потому, что так получалось. Он говорил мало, но каждое его слово имело вес. Когда возникала проблема, все инстинктивно смотрели на него. Он не был гением стратегии, не был самым сильным или самым умным. Но в нем была какая-то древняя, животная надежность. С ним было безопасно. Как за каменной стеной, которую он сам для себя и для них построил. Он любил Люси. Понял это в тот момент, когда она разбила ему нос. Это случилось за год до того, как мир рухнул. Они спорили о какой-то ерунде — о том, кто должен был мыть посуду после того, как они тайком устроили пикник на крыше гаража. Люси, как всегда, горячилась, размахивала руками, и в какой-то момент ее кулак случайно врезался ему прямо в переносицу. Хруст был слышен даже Сэмми, который сидел в трех метрах. — О боже! — Люси замерла, глядя на кровь, хлынувшую из носа Вольта. — Вольт! Я не специально! Я… почему ты не увернулся?! — Не ожидал, — спокойно сказал Вольт, зажимая нос рукой. — Ты быстро машешь руками. — Идиот! Идиот! — Люси заметалась, не зная, что делать. — Сэмми! Аптечку! Скорее! Сэмми уже бежал к ним, но Вольт поднял руку, останавливая его. — Не надо. Я сам. Он подошел к уличному крану, открыл воду и начал аккуратно смывать кровь. Люси стояла рядом, бледная, с дрожащими губами. Она могла ударить любого, кто посмеет ее обидеть, но не могла вынести мысли, что причинила боль кому-то из своих. — Дай я, — сказала она, когда Вольт потянулся за платком. Он молча протянул ей платок. Она встала на цыпочки (потому что он был выше на целую голову) и начала аккуратно промокать кровь под его носом. Ее пальцы были теплыми и слегка дрожали. Она дышала ему прямо в лицо, и он чувствовал запах ее духов — дешевых, цветочных, купленных в ближайшем супермаркете, но для него — самых лучших в мире. — Дура, — прошептала она, не глядя ему в глаза. — Надо было просто отдать мне эту тарелку. Я бы и помыла. — Ты бы разбила, — так же тихо ответил он. — Не разбила бы! — Разбила. Ты всегда бьешь посуду, когда моешь. Она подняла глаза, и их взгляды встретились. Он смотрел на нее так, как никогда ни на кого не смотрел. Не как на друга, не как на сестру. Как на ту, без которой его мир был бы просто набором серых дней. — Что? — спросила она, смутившись от его взгляда. — Ничего, — он отвел глаза. — Спасибо. Она не поняла. Или сделала вид, что не поняла. Но с того дня между ними появилось что-то неуловимое — электричество, которое пробегало между ними, когда их руки случайно соприкасались, или когда она задерживала взгляд на его лице чуть дольше, чем нужно. Он не признавался. Не сейчас. У них было время. Впереди была целая жизнь. Сэмми был душой. Не в том смысле, что он был самым веселым (хотя веселым он тоже был), а в том, что он умел чувствовать. Он замечал, когда Ипас грустит, еще до того, как она сама это осознавала. Он знал, когда Вольту нужно побыть одному, а когда — наоборот, чтобы его вытащили из его раковины. Он был тем, кто сглаживал углы, кто находил нужные слова, кто умел слушать так, что после разговора с ним становилось легче дышать. Он любил Ипас. Эта любовь была тихой, как свет луны. Без громких признаний, без эффектных жестов. Она проявлялась в мелочах: в том, что он всегда приносил ей кофе именно с тем сиропом, который она любила; в том, что зимой он незаметно подсовывал ей в рюкзак теплые носки, потому что знал, что у нее вечно мерзнут ноги; в том, что когда она начинала говорить о чем-то, что ее волновало, он просто смотрел на нее и кивал, давая ей пространство высказаться, не перебивая, не советуя, если она не просила. — Ты странный, — сказала она ему однажды, когда они сидели на качелях в парке, а Люси и Вольт где-то носились по аллеям. — Почему? — спросил он. — Потому что ты единственный человек, рядом с которым я могу молчать, и это не кажется мне неловким. Обычно я чувствую, что должна что-то говорить, заполнять паузы. А с тобой… можно просто сидеть. И слушать, как скрипят качели. — Может, это потому, что ты не должна ничего доказывать, — сказал он. — Ты просто есть. И этого достаточно. Она посмотрела на него. В ее глазах отражался закат. — Ты всегда знаешь, что сказать, Сэмми. — Нет, — он улыбнулся. — Просто с тобой я говорю то, что думаю. С остальными приходится фильтровать. Она отвернулась, и он заметил, как покраснели ее уши. Он не сказал ничего больше. Но в тот момент он понял, что готов ждать. Сколько угодно. Потому что она стоила того. Люси была огнем. Она врывалась в любую комнату, как ураган, переворачивала все с ног на голову и оставляла после себя чувство, что жизнь — это нечто большее, чем просто череда дней. Она могла рассмешить в самой безнадежной ситуации, могла разозлиться так, что искры летели, и могла любить так, что это обжигало. Она была единственной, кто мог вывести Вольта из его вечной невозмутимости. Она была единственной, кто мог заставить Сэмми забыть о его дипломатичности и сказать то, что он действительно думает. Она была для Ипас тем, что вытаскивало ее из книжного мира в реальный — громкий, несовершенный, но живой. Она тоже любила Вольта. Но прятала это за колкостями и спорами. Ей казалось, что если она признается, то станет уязвимой, а быть уязвимой она не умела и не хотела. Ее научили, что слабость — это роскошь, которую она не может себе позволить. Ее семья переезжала семь раз за десять лет, и каждый раз ей приходилось завоевывать место под солнцем заново. Она научилась быть сильной, громкой, неуязвимой. Но с Вольтом она чувствовала, как ее броня дает трещины, и это пугало ее больше, чем любой хулиган в новой школе. — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после школы? — спросила она его однажды, когда они шли домой вдвоем. Сэмми провожал Ипас, и они остались одни. — Думал, — ответил Вольт. — И? — И не знаю. Может, открою мастерскую. Мне нравится работать с техникой. — Ты и сейчас с ней работаешь, — усмехнулась Люси. — Вечно копаешься в своем гараже. — А ты? — Я… — она замялась. — Я не знаю. Я никогда не думала дальше, чем на месяц вперед. Когда ты столько раз переезжаешь, ты привыкаешь не строить планов. Он остановился и посмотрел на нее. В сумерках его глаза казались почти черными. — А здесь ты надолго? — Не знаю, — честно ответила она. — Но мне бы хотелось. — Мне бы тоже, — сказал он. Они стояли под фонарем, и вокруг них кружились ночные бабочки. Люси почувствовала, как ее сердце забилось быстрее. Вольт сделал шаг вперед, и на секунду ей показалось, что он сейчас ее поцелует. — У тебя волосы запутались, — сказал он вместо этого и аккуратно заправил прядь ей за ухо. — А, — выдохнула она, разочарованно и с облегчением одновременно. — Спасибо. Он кивнул и пошел дальше. Она догнала его, и они шли рядом, молча, но это молчание было не пустым. Оно было наполнено тем, что они не сказали, но чувствовали. Ипас была светом. Не кричащим, не ослепляющим, а мягким, теплым, как лампочка в окне, когда возвращаешься домой поздно вечером. Она была той, кто напоминал им, что мир не состоит из одних только проблем и вызовов. Она заставляла их замечать красоту в мелочах: в том, как падает снег, в первом весеннем цветке, пробившемся сквозь асфальт, в том, как пахнет свежеиспеченный хлеб из пекарни за углом. Она любила Сэмми. Эта любовь была похожа на медленное течение реки — спокойное, глубокое, неизбежное. Она не помнила момента, когда это началось. Просто однажды она поймала себя на мысли, что ее день не считается хорошим, если она не увидела его улыбку. Что когда он смеется, ей хочется смеяться вместе с ним, даже если шутка была не очень смешной. Что когда он грустит, ей хочется свернуться клубочком рядом и просто быть там. — Сэмми, — спросила она как-то, когда они сидели в библиотеке. — Ты веришь в судьбу? Он оторвался от учебника и посмотрел на нее. — В каком смысле? — В том, что все встречи не случайны. Что люди, которые оказываются в нашей жизни, оказываются там не просто так. Он задумался. Она любила в нем это — то, что он никогда не отвечал сразу, не говорил первое, что пришло в голову. Он обдумывал, взвешивал, искал правильные слова. — Думаю, да, — сказал он наконец. — Встречи могут быть случайными. Но те, кто остается… те, кто становится важными… в этом есть что-то большее, чем случайность. — И кто для тебя стал важным? — спросила она, и ее голос чуть дрогнул. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Ты знаешь. Она отвела взгляд, потому что ей стало страшно. Страшно от того, что она чувствовала, и от того, что это чувство было настолько сильным, что могло раздавить ее, если она позволит ему вырваться наружу. — Я тоже, — прошептала она так тихо, что он мог не услышать. Но он услышал. Он всегда слышал. У них было время. Это была их главная иллюзия, их самая большая ошибка — вера в то, что впереди бесконечность. В тот последний вечер, когда мир еще был цел, они сидели на крыше гаража, пили лимонад, который Ипас приготовила по какому-то своему особому рецепту, и смотрели на звезды. Люси, как всегда, громко спорила с Вольтом о том, есть ли жизнь на Марсе. Сэмми подливал масла в огонь, подкалывая то одного, то другую. А Ипас просто сидела, прислонившись к его плечу, и улыбалась. — А ты чего молчишь? — спросила Люси, поворачиваясь к ней. — Я смотрю, — ответила Ипас. — На что? — На вас. На этот момент. Я хочу запомнить его навсегда. — Звучит так, будто ты прощаешься, — хмыкнул Вольт. — Нет, — она покачала головой. — Просто… мне кажется, что такие моменты нужно ценить. Потому что они не повторяются. — Ерунда, — отмахнулась Люси. — У нас их будет миллион. — Миллион, — согласилась Ипас, но в ее глазах промелькнула тень, которую никто не заметил. Никто из них не знал, что это был их последний мирный вечер. Что завтра в городе завоют сирены, и мир, который они знали, рухнет в пропасть, из которой не будет возврата. Что из четырех углов квадрата один исчезнет, и троим оставшимся придется научиться жить с дырой, которую невозможно залатать. Но в тот момент они просто были вместе. Четыре подростка на крыше гаража, с лимонадом и звездами, смеющиеся и спорящие о ерунде. Они не знали, что это детство, которое длилось так долго, закончится ровно через четырнадцать часов. Вольт смотрел на Люси, и в груди у него разливалось тепло, которое он не умел называть словами. Сэмми чувствовал, как Ипас прижимается к его плечу, и хотел, чтобы время остановилось. Люси спорила о Марсе, но думала о том, как Вольт заправил прядь ей за ухо. Ипас слушала их голоса и пыталась сохранить в памяти каждую деталь, потому что где-то глубоко внутри, на каком-то подсознательном уровне, она чувствовала — это важно. Это нужно запомнить. Они не знали, что завтра начнется ад. Но в ту ночь, под звездами Нортвуда, они были счастливы. И этого никто не мог у них отнять. Конец первой главы.🌸