Город Мертвых

Когда-то, лет так в шестнадцать, мне хотелось начать вести дневник. Ну, знаете, вот эти все штучки — блестки, вырезанные из журнала фотки Backstreet Boys, впечатления о первом сексе и первой выкуренной травке. Скажу по секрету, чувак — у меня тоже был такой. Только никому не говори, а? Хотя, можешь и сказать. Вряд ли в штате остались смертные, которые меня еще помнят. А на мнение других мне, уж прости, плевать... Так вот. Если бы я начала писать дневник, наверно, первым, что я бы в нем написала, было бы: «Привет, меня зовут Джослин Бэйтмен, и даже не думай прикалываться над моей фамилией, иначе я порву твою глотку, милый, и выпью всю твою кровь. Потому что я — вампир. И ты точно обо мне этого не знаешь». Ладно, утрирую. Глотку я тебе не порву. Но вот, что я вампир — очень даже правда. Самая правдивая правда, которая только может быть. Я уже сказала, чтобы не начинались штуки про «Настоящую кровь» и «Дневники вампира»? Особенно про «Дневники вампира». Март в Каире продувал кости совершенно ледяным ветром; Джо даже и не подозревала, что ветер может быть таким холодным. Всю свою жизнь (да и не-жизнь тоже) она провела в Аризоне — теплой и солнечной по далеким воспоминаниям; да и вообще, если вдуматься, она никогда не пересекала границу штата. Что ж, хоть в чем-то то, что с ней случилось после д`Эспин, стало хорошо. — Черт! — воскликнула Джо, с восхищенным трепетом коснувшись ладонью блока пирамиды Хуфу. Она не могла оторвать от той взгляд — и дело было, пожалуй, даже не в ее тореадорском проклятии, приковывающем мысли к произведениям искусства. Просто пирамида была древняя — Джо почти видела ее такой, какой она была тысячи лет назад. Целые тысячи. Она стояла здесь целые тысячи лет, неподвижная, спокойная и величественная, и тысячи лет еще простоит — и ничего-то в ней не изменится, пусть мир вокруг хоть на голову встанет. В этом было что-то невероятное, даже великое, ну просто... — Потрясающе, — сказала она, и, повернув голову, поймала взглядом улыбку Летова. Кажется, все это время он за ней наблюдал — со свойственной ему молчаливой задумчивой нежностью; он всегда за ней наблюдал — Джо знала. Еще тогда в «Гадюке», небрежно постукивая ногой под ритмы клубного индастриала и по привычке щурясь от резкого света огней, она это чувствовала и видела; вот только тогда ей казалось, что наблюдает он вовсе не за ней, а за оставшейся в ней тенью несчастной Айлы. — Меня как будто перенесло в прошлое, — быстро заговорила она, пытаясь выразить то, чем была полна ее душа, — понимаешь? Вот как будто увидела ее. Тогдашнюю. И... это... потрясающе! С верхнего блока слетела Рига, описав над ними широкий круг; усевшись на карниз, она по очереди посмотрела на Летова и на Джо своими умными желтыми глазами. Его не зря звали когда-то Орлиным Князем; Рига была, пожалуй, самой знаменитой орлицей ночного Тусона. И самым преданным соратником Летова. Не считая, конечно, саму Джо. — Даже не думал, что ты так впечатлишься, — мягко сказал он. — Хотя, думаю, этого следовало ожидать. Трудно не впечатлиться одним из семи чудес света, верно? — Я читала в путеводителе, что ей почти пять тысяч лет. Это даже больше, чем тебе! Он засмеялся, явно забавляясь ее восторгом. — Ну, я не такой уж старый, Джо. Когда я родился, она уже стояла сорок веков. И скажу тебе — я точно так же не мог в это поверить, когда впервые ее увидел. Улыбнувшись своим мыслям, он рассеянно погладил Ригу по спинке, а потом обратил взгляд своих светлых, будто вечно затянутых задумчивой дымкой глаз, на небо — в ту сторону, где скоро должна была зажечься утренняя звезда. Сегодня Летов посмотрел на восток три раза. А может, я что-то упустила — не знаю. Но я наблюдаю, всегда наблюдаю. Эта странная штука, как ее, Зов?.. Раньше я думала, что это миф. Но я до сих пор не знаю, что тащит его на восток — как не знаю и того, что погубило и лишило воли к жизни Айлу. Старые Сородичи — они ведь в чем-то как старые люди. Одно я уж знаю точно — после всего того, что мне пришлось пережить, после всего дерьма, которое я прошла — нет, я сделаю все, чтобы не отдать его этому Зову. Пусть он забудет, ну пожалуйста, ну хотя бы на время... А я буду наслаждаться каждой минутой, которая нам выпала. — Ты скучаешь по Тусону? — спросила Джо, одновременно и для того, чтобы хоть что-нибудь спросить, и потому, что ей действительно нужно было это спросить. — «Гадюка» была моим домом и элизиумом, — он перевел взгляд на нее, и тревога в душе Джо ненадолго улеглась. — Я скучаю по нему, по Голубке. По Карлосу и Александру. Но... разве жизнь не состоит из прощаний? По крайней мере, у меня есть память. И еще ты. Где-то вдалеке раздавались взвизги клаксонов, редкие голоса припозднившихся туристов и рабочих, обслуживающих яхты — ночные отголоски шумной и яркой городской жизни. Иногда Джо жалела, что уже никогда не сможет ощутить на коже палящие лучи летнего солнца, увидеть, как несутся по небу пухлые белые облака и окунуться в бешеный, веселый водоворот жизни дневного Каира; но она, кажется, привыкла и так. Рябь городских огней, отражавшаяся в неспокойной глади Нила, ничуточки не хуже, а в светлые, посеребренные лунным светом волосы Летова точно так же хочется запустить пальцы — как если бы их золотило и солнце. — Я тоже по ним скучаю, — призналась Джо. — Интересно, как они там? Из Голубки, наверно, получилась хорошая княгиня... Джо помнила ту — суровую носферату с лицом, похожим на ободранный череп, и все равно она не казалась отвратительной и страшной. Пожалуй, если кто и сможет собрать двор Тусона заново, то только Голубка с ее железным характером и неистребимой человечностью. И все-таки, сколько же всего дала ей Камарилья, подумала Джо; и что бы там ни говорил Джулиан и как бы пламенно ни доказывал, что ее время кончилось — ей никогда не хотелось его слушать. Ей просто хотелось порядка — хоть в чем-нибудь; в Камарилье ее приняли — черт, ее по-настоящему приняли, в кои-то веки, и Джо умела быть благодарной. И еще благодаря Камарилье она здесь, рядом с ним. Уже из-за одного этого можно было бы восславлять ее вечно. — Иногда я задумываюсь о том, что будет с нами дальше, — негромко сказал Летов. — Куда уходят Старейшины и кто останется, когда уйдут они все? Каким станет тогда мир? Попадет под власть маленьких дьяволят вроде этого Бану Хаким? Или никого из нас и вовсе не останется? Не нужно отвечать, Джо, — он прижал палец к ее губам. — Эти вопросы ответов не подразумевают. Она обвила ладонью его запястье, на котором тускло блестел браслет из грубо обработанных камней бирюзы, сделала шаг вперед — и оказалась в его объятиях. — Спасибо, — сказала она, прижимаясь лбом к его белому джемперу — он всегда носил белое, и Джо не знала никого, кому бы тот шел больше — и так и осталась стоять. — Тебе спасибо, — услышала она в ответ. И, кажется, каждый из них понял, за что. Что еще я могу сказать о себе? Меня зовут Джо Бэйтмен, я хорошо танцую, и если ты не можешь найти в Уоллмарте ни одной джинсовой куртки оверсайз и футболки с идиотской надписью — значит, мы с тобой разминулись у входа. Еще я когда-то неплохо пела и ненавижу своего сира. Помню, она отрезала головы неугодным, если они плохо танцевали — а перед тем заставляла меня показывать им класс... Черт, на планшете садится заряд. Пора закругляться. Все, чего я хочу — это подольше видеть его улыбку. И чтобы ничего не менялось. Ну и, может быть, следующей ночью поехать в Город Мертвых — каирский некрополь. Наверно, там тоже очень красиво.