Ночь Всех Мертвых

Мигель Сантос, значившийся в секретных документах Второй Инквизиции как сержант Сантос, не желал признаваться себе в том, что он постыдно нервничает. Это было самое первое его серьезное задание, которое должно было стать ступенькой в мир пока еще не высших, но уже значимых чинов организации; а пробиться туда, когда ты родился, живешь и пока вряд ли имеешь возможность выбраться из благословенной Мехико — не самая легкая задача. Он, правда, старался — старался изо всех сил, выражая преданность, послушание и готовность на любой подвиг во имя священной борьбы с проклятыми пустотелыми; и его старания наконец окупились. Этой ночью — ноябрьской Ночью Всех Мертвых — Мигель должен был найти и выследить убежище двух опасных пустотелых, прибывших из Аризоны несколько ночей назад. Мигель терпеть не мог американцев — без разницы, живых или мертвых; проблем хватало и с местными, глубоко укоренившимися в городе вампирами. Отделившись от громкой, орущей толпы в перьях и разноцветных масках черепов, он медленно шел вдоль Пасео-де-ла-Реформа в сторону Чапультепека, на ходу вытаскивая из кармана пальто смартфон. Источники предоставили ему единственную фотографию в более-менее удобоваримом качестве — по крайней мере, лица объектов Мигель видел достаточно четко. Это было селфи, сделанное со вспышкой на самом дешевом Xiaomi Redmi — судя по пейзажу на заднем плане, где-то на окраине Далласа; на фоне темного неба и ободранной вывески какого-то придорожного кафе улыбались двое молодых людей. Точнее, задорно, весело и с еле уловимой насмешкой в камеру улыбался только юноша — судя по смуглому лицу и слегка раскосому разрезу глаз, не то индиец, не то араб; его же спутница, остроносая брюнетка, которую тот обнимал за плечо, лишь приподняла один уголок рта, хмуро уставившись куда-то вдаль. Они выглядели совсем юными и напоминали скорее трудных подростков из типичного сериала по Netflix — из тех, которых играют актеры на пять-семь лет старше, имеющие очень отдаленное отношение к настоящим трудным подросткам. Неудивительно, потому что их проблемы с самоопределением наверняка закончились примерно в начале девяностых годов прошлого века. Эти двое — денверский барон анархов и одна из элитных курьерш побережья — год назад зверски уничтожили офицера Донати из тусонского подразделения, проводившую спецоперацию в одном из вампирских логовищ. Уже за одно это их следовало стереть с лица земли. Поганую могильщицу из клана Гекаты и ближневосточного выродка, возомнившего себя невесть кем. Жаль, что ему пока не доверяют карательные операции — он бы... — Ciao! На фоне Алтар-а-ла-Патриа, окруженная шестью белыми колоннами, стояла и без улыбки на него смотрела девушка в черной кожаной куртке. При свете луны она казалась прозрачно-белой, словно кусок кварца — впрочем, Мигель мог поклясться, что она такая при любом свете. Даже при свете солнца, которое моментально ее убьет. Он почувствовал, как его ноги приросли к асфальту: тень, падавшая от пустотелой, как будто удлинилась и подобралась к нему, мягко обернувшись вокруг его голеней и колен. — Ты так старательно меня искал, — пустотелая стремительно зашагала ему навстречу, и на ее шее засверкало несколько металлических латунных крестов, — что я подумала и решила облегчить тебе задачу. Нехорошо заставлять ждать такого достойного signore, верно? Не отвечая, Мигель выхватил из-за пояса револьвер и разрядил в нее всю обойму. ...но попал лишь в сгустившееся на том, где она стояла, месте, облако мрака. — Чертова ведьма! — Она не ведьма, — сказал хрипловатый мужской голос за его спиной, и Мигель почему-то понял, что это и есть самое страшное; у его горла очутилось холодное лезвие. — Она плохо знает итальянский, не разбирается в технике и недавно разбила мою машину. Но она точно не ведьма. Она из клана Гекаты. Лезвие впилось в его кожу глубже. — Знаешь, чего я не понимаю? Того, по какому праву вы взяли на себя смелость решать, кому из нас жить, а кому — умирать. Мы, Сородичи, сами решим, чем и как наказать неправедных и недостойных... — И кстати, ты в курсе, что ваша Донати была гулем? — прозвенело из облака мрака, и Мигель заскрипел зубами от злобы. — Это вранье! — Это правда. Приятно знать правду, да? А теперь я свершу свой суд. Я приговариваю тебя к смерти. Последним, что в своей жизни видел Мигель Сантос, значившийся в секретных документах Второй Инквизиции как сержант Сантос, была яркая осенняя луна, искрящаяся на изогнутом широком лезвии ножа. Не видать ему повышения. ...Когда их преследователь наконец обмяк в руках Джулиана, Фелисити решила, что пора выходить; она обеими руками стряхнула с себя тень и бросила ту обратно на асфальт. Первым делом она подбежала к нему и обеими ладонями толкнула его в грудь. — Ты опять гонишь на мой итальянский! — Все, что ты знаешь об Италии, — Джулиан сложил свой керамбит и сунул тот в карман окровавленной черной толстовки, после чего склонился над трупом инквизитора и принялся деловито его обыскивать, — это то, что оттуда родом твой любимый Тарантино и то, что ты высмотрела в «Земле любви, земле надежды», пока его не сожрал вирус. — Который ты запустил в мой ноутбук, — обвиняюще сказала Фелисити. В ответ он с упреком посмотрел на нее широко раскрытыми глазами — знай она Джулиана чуть меньше, точно повелась бы на этот невинный полудетский взгляд. Все велись. Кроме тусонского князя — но в его-то почтенном возрасте стыдно было бы, пожалуй. И Фелисити до сих не могла поверить, что он не размазал их обоих по стене за то, что они сделали с Айлой. — Ты никогда этого не докажешь. Он взвалил мертвого инквизитора на плечо, словно тот был не очень тяжелым мешком с картофелем, и понес его в сторону озера. Фелисити потащилась следом, время от времени поглядывая на свои бессменные ручные «никсон регулус»; в это время года рассвет наступал не то что бы рано, но некоторые привычки въедаются, как плохо отстиранная кровь в дешевую синтетику. Какой прелестный каламбур. — Жалко, что он не стал призраком, — мечтательно сказала Фелисити, когда мертвец благополучно пошел ко дну радовать компанию местных чапультепекских озерных жителей. — Я бы хотела иметь спектра-инквизитора. Даже у моего сира такого не было! — Наверно, ей не хотелось таскать в убежище всякую дрянь. Джулиан вдруг сильно заинтересовался чем-то в районе ее ключиц; протянув руку, он дернул ее за отворот куртки и гневно скривился. — Жучок, — он показал Фелисити крошечную пластмассовую коробочку размером с полфаланги. — Кто-то в толпе прицепил. Он размахнулся и отправил приблуду в озеро; Фелисити облокотилась о парапет. — Скажи, это когда-нибудь кончится? — спросила она тихо. — Я работаю над этим, — глухо ответил он, глядя на разбитое в озере отражение луны. — Десять лет. Двадцать. Может быть, пятьдесят. Со временем мы сдвинем их точку зрения. — Как? — Так же, как это работает и у людей. Вспомни историю, Фелисити. Например, чернокожие были рабами, с ними не считались, и прав у них было меньше, чем у животных. Понадобилось двести лет, чтобы все изменилось. Посмотри на сегодняшние тренды — в американском человеческом сообществе любой черный засудит тебя за косой взгляд. — Это что-то вроде обратной колонизации, получается, — пробормотала Фелисити. — Некорректный пример. Но я тебя поняла. — Возможно. Вот даже в девяностых, когда мы с тобой еще были живыми, разве тебе не доставалось за то, что ты делла Пассилья, а не обычная Джонс или Питерс? Фелисити печально покачала головой. — Я работала в прачечной, там одни только итальянки и мексиканки со мной в смене и были. Но в школе — да, как только не смеялись... — Вот видишь. А я малайзиец, который следует пути ахль аль-сунна, и здесь этого было бы достаточно, чтобы меня сбросили с Золотого Моста. Но все меняется. Мы просто должны раскачать этот маятник — и тогда все навсегда станет по-другому. На лице Джулиана появилось странное, только ему присущее выражение — то ли милая мальчишеская улыбка, то ли дикий волчий оскал; непонятным образом они друг другу не противоречили. В этом был весь он — одновременно цинично-расчетливый техноман и идеалист с болезненным чувством справедливости; Фелисити не могла понять, как настолько противоречивые качества уютно уживаются в одном-единственном человеке. Порой он был невыносим настолько, что ей хотелось вытолкать его из убежища прямиком под восходящее на востоке солнце, а следом сжечь на барбекю его безумные разноцветные шмотки, расколотить его игровую приставку и продать Камарилье его научную лабораторию — но Фелисити знала, что без него ее существование потеряет немалую часть смысла. К тому же, вдруг у них получится? Нет, ну правда? — Раскачаешь тут, — все-таки проговорила она. — Когда с одной стороны Вторая Инквизиция, с другой Старейшины, и всем им чего-то надо... — Мне все равно, что нужно Старейшинам и Инквизиции тоже! — вспылил Джулиан. — Я знаю, что нужно мне. И я это получу, чего бы мне это ни стоило. — Даже меня? — криво усмехнулась Фелисити, вспомнив одновременно про Айлу, сыворотку и его исчезновение на несколько лет. — Нет, — после нескольких секунд молчания ответил он. — Тебя я лишаться не желаю. Как же я буду жить, если, — он нежно улыбнулся и склонился над Фелисити, мазнув по ее лицу концами волос, — если некому будет бить мою машину, потому что свою ты, блин, уже разбила, когда тебя пытался подрезать китаец на красном «мицубиси»! — Да ты опять все испортил! — заорала Фелисити, уже собравшаяся накинуться на него с по меньшей мере миллионом поцелуев; в ответ он звонко и искренне захохотал. Вдали доносилась музыка и радостные крики празднующих; с Пасео-де-ла-Реформа шла процессия из намалеванных краской черепов, Катрин в широких шляпах и разряженных в перья и шелк веселых мертвецов. Кто-то даже помахал им рукой, видно, приняв залитых кровью героев Дзюндзи Ито на толстовке Джулиана за маскарадный костюм; тот не растерялся и крикнул в ответ что-то по-испански. Когда ж он все успевает, подумала Фелисити почти что с завистью. — Сегодня noche de la Muertos, — сказал он, лениво окидывая взглядом веселящихся людей. — В эту ночь живые одеваются мертвецами, а мертвые — оживают. Так вот, Фелисити, я ожил, и я намереваюсь жить и дальше. Как минимум до две тысячи сотого года. Ты со мной? — Я с тобой, — ответила Фелисити. Ночь Всех Мертвых, так или иначе, только начиналась.