Полёт.

Металлические стены давили со всех сторон. На потолке одиноко перегорала лампочка. В одиночной камере тюрьмы Ковчега всегда была угнетающая атмосфера. На кровати в левом углу, свесив голову вниз , лежала девчушка. Айла Рейд. Сидела она тут уже два года — ну или чуть меньше — за глупость под влиянием бывших друзей: Джаспера и Монти. Те убедили попробовать травку, уверяя, что за это им ничего не будет, ведь они делают так уже долгое время. Только в этот раз им не повезло. Она сверлила взглядом стол напротив, забивая голову привычными вопросами: «Что сегодня дадут на обед?», «Как там мама, справляется ли она одна?». Но во всём этом затесался ужасно волнующий вопрос: «Как пройдёт завтрашний пересмотр дела?» Да, именно завтра — её 18‑летие, и, о боже, переслушивание дела. Вариантов два: либо она вернётся в родной сектор‑17, в их с матерью маленькую комнатку, до боли похожую на эту надоедливую ей камеру. Либо же её тело пропадёт в тьме космоса, а родившая её женщина рухнет на колени, горько рыдая и обнимая воздух, страдая по погибшей дочери. От представления рыдающей мамы кровь стыла в жилах, и девушка могла лишь поджать губы, протирая глаза. Она точно знает, что женщина такого не переживёт: со здоровьем у неё и так туго — слабое сердце, слабый слух, она работать‑то толком не может. А если Айла умрёт, что ж тогда случится… Из раздумий вытащил её грохот двери. Она смотрела на вошедших охранников вверх ногами, глупо хлопая глазами. Один внёс в камеру какой‑то железный бокс. При виде которого девушка подскочила: принесли ей явно не обед, и это настораживало. — Заключённый 350, встаньте лицом к стене, — послышался грубый хриплый голос охранника, в руке которого был иммобилайзер. От чего мурашки пошли по коже: неповиновение наказуемо, и она это знает по опыту. Любит бунтовать — на спине больно завопили зажившие шрамы. Не желая больше ощутить такое, она вскакивает с кровати, становясь в привычной уже позе. Потом один из стражников больно хватает её правую руку, заставляя оттянуться в сторону и повиноваться его действиям. После руку больно прокололи иглами из какого-то железного браслета , от чего девушка громко ругается, стараясь вырвать закованную руку, но за это её тянут лишь сильнее вниз. — Вы с ума сошли?! Что это, мать вашу?! — она разоралась на весь этаж, смотрела на запястье, обвитое холодным металлом, — под ним кожа всё ещё больно пульсировала, заставляя хмурить брови. Не успев даже одуматься, её больно хватают за плечи, буквально вышвыривая из привычной камеры, толкая вперёд. — Ауч! — она больно ударяется плечом об железный косяк входа, жмуря глаза. — У меня слушание завтра, какого хера, блять?! — шипит девушка, когда её тащат через толпу столь же непонимающих подростков. Все вокруг кричат, никто ничего не понимает. Она старается выбраться из крепких рук мужчины в возрасте, брыкается — пару раз даже получается вдарить в нос, за что получает пощёчину. Кожа ужасно горит, к глазам поступают слёзы. Тут она лишь пушечное мясо, с ней возится не собираются и насилие над ней, наверное, тоже разрешено — Твари вы ебливые! — она ещё раз толкается плечом, вызывая недовольство у охранников. Вскоре их проводят в привычный всем коридор, выстраивают в шеренгу. Никто всё ещё ничего не объясняет: охранники лишь проверяют наличие браслетов и что‑то записывают, а после, подталкивая вперёд, — к железной банке, никому не понятной. В тьме она даже не может разглядеть конец толпы, пока они наконец не рассаживаются и трое охранников не помогают им пристегнуться. Потом и они пропадают из вида. Сжимая ремни безопасности в маленьких ладошках, опасливо осматриваясь вокруг, она видит: все лица вокруг были ей совершенно незнакомы. От этого становится ещё страшнее. Рядом с ней сидит парень с очень выразительным профилем: прямой нос, ленивый, но довольный взгляд, не особо пухлые губы, волосы, зачёсанные назад. И Айла засматривается, когда парень оборачивается. — Че ты пялишься? — самовлюблённо выдаёт он, расплываясь в наглой ухмылке. — Я ток с опытными люблю, да и ты не в моём вкусе. Слишком ты… — плюёт он, облизывая нижнюю губу и пожимая плечами. От такого Рейд вспыхивает от злости, выпучивает свои карие глазенки и хлопает длинными подкрученными ресницами, выкатывая первое, что генерирует её мозг: — Да кому ты сдался, ублюдок самовлюблённый? — пародируя ухмылку соседа, она закатывает глаза и отворачивает голову. Но всё ещё чувствует чужой взгляд: он сам теперь её осматривает, а она лишь улыбается, поправляя мелированные концы волос. Вскоре железяку встряхивает, и в углу загорается экран. Там появляется знакомое всем лицо — лицо канцлера Телониуса Джахи. Вокруг все зашипели, кое‑кто громко крикнул ему пожелания мучительной смерти. Из‑за криков вокруг никак не получалось вникнуть в чужие слова, но она точно расслышала слово «Земля». Что? Земля? Их отправили на Землю? Она вновь осматривает незнакомые лица. Вдруг экран мелькает, всё вокруг ходит кругом. Она жмурит глаза, вспоминает матушку — слёзы вновь наворачиваются, она сжимает кулаки сильнее. Но вскоре всё прекращается, всё вокруг затихает, и кто‑то кричит, что они приземлились. Расстёгивая ремень, она пропадает в толпе, пытается выглянуть, но лишь видит, как девчушка с блондинистыми волосами ссорится с парнем в форме охранника, пока Айлу не толкают в плечо. К парню вперёд рвётся девушка — её она знает, встречались пару раз в столовой: Октавия Блэйк. Она влетает в крепкие объятия охранника, смеётся, жмётся к нему. Тот заботливо поправляет ей волосы, кивает на её вопросы. А после кто‑то в толпе язвит — да такую мерзкую шутку, что самой Айле становится мерзко. Октавия бросается вперёд, но Блэйк‑старший успевает оттянуть её за руку — осторожно, не так, как оттягивали её охранники на «Ковчеге». Блэйк что‑то шепчет, нежно улыбается, как ребёнку, — и на сердце становится теплее от этого, вспоминая маму и покойного отца. Вскоре Блэйк дёргает рычаг — двери распахиваются. Свежий воздух бьёт по лицу. Она ждёт смерти от радиации, но смерть не идёт — лишь слезящиеся от слёз глаза и счастливая улыбка.