Начало.

Кожа под его ладонями горит так, будто прикосновения оставляют следы раскалённой меди. От его низкого шёпота по спине бегут мурашки, которые нестерпимо щекочут, а вместе с ними — паника и глупое, запретное удовольствие. Айла, не слушая ни свой разум, ни предательский внутренний голос, прижимается к нему всем телом, будто в этот миг только он и существует в мире. Чужие, наглые ладони скользят по оголенному животу, не спеша поднимаясь выше — к грудной клетке, к коже под рёбрами — и каждое такое прикосновение отзывается в ней глухим, тревожным гулом, который глушит рассудок. — Мёрфи… — шипит она сквозь стиснутые зубы, сдерживая предательские стоны. Слишком приятно. Слишком много, и от этого — неправильно, не по тем правилам, которые она вбила себе ради безопасности. Страх и вожделение смешиваются в кислой горечи во рту. Он что-то бормочет ей в шею, его горячее дыхание обжигает кожу, прячет её в собственном запахе. Притягивает сильнее, так что кости ноют, а в голове — пустота, словно у неё вырвали часть мозга и оставили только дрожь. Его руки нежно и одновременно завладевающе оглаживают голую спину, будто он получает удовольствие не только от прикосновений, но и от самой её тряски, от того, как дрожит тело, от мокрой ткани майки, наконец рвущейся вниз. Хлюпающий звук ткани, сбрасываемой на пол, звучит для неё как приговор. Она остаётся перед ним в одних потертых джинсах и чёрном лифчике. Стыд тут же расползается по щекам жаркой волной, горят уши, как будто её разоблачили. Краснеет, словно глупая школьница, от каждого его взгляда, от каждого движения его пальцев по коже. Это унизительно. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой — и в этом вся парадоксальная гамма её чувств. Внутренний протест, давно дремавший где-то глубоко, поднимается, клокоча, превращаясь в голос, требующий контроля. Она собирает в кулак волю — резко, почти до ломоты в мышцах. Поворачивается к нему, поджимает дрожащие губы, придя в себя на мгновение. Смотрит на эту ебаную, самодовольную ухмылку, которая бесит её до дрожи, но всё равно притягивает, как магнит. Не понимает, почему снова и снова тянется к этим губам, к этой наглости. Это бесит сильнее всего. Не терпя, влепляет ему пощечину — со всей дури, со всей накопленной за этот день ярости, со всей нелюбви к себе самой за то, что позволила. Ладонь ударяет по щеке с оглушительным хлопком, и тут же сама девушка ощущает пожар на коже — как будто и её рука обожжена. На скуле парня расплывается отпечаток её пальцев — резкий, едкий, красный, как клеймо, которое и ей самому теперь напоминает о границе, пересечённой ими обоими. Он смотрит сначала с искренним, почти животным удивлением. В его глазах мелькает непонимание: только что она таяла в его объятьях, а теперь — лед и ненависть. Но удивлённая маска сползает быстро, и на лице появляется та самая ухмылка — медленная, довольная, как у хищника, поймавшего новую игрушку. — Ауч… — тянет Джон лениво, нарочито наигранно. Ему, понятное дело, не больно, но он умеет дожимать, выводить её из себя — и это ему даёт особое удовольствие. Он умеет это мастерски, и это знание сверлит её изнутри ещё сильнее. — Мудак! — выдыхает она, с силой толкая его в грудь, чтобы отодвинуть, создать хоть какую-то дистанцию между ними, хоть какой-то запас воздуха. На спинке стула находит сухую толстовку — чужую, но нужную ниточку приватности — и натягивает на себя. Ткань грубая, пахнет чужим пылом и дождём, но это лучше, чем стоять почти раздетой перед ним. Она чувствует, как внутри неё всё ещё бурлит, как кожный огонь под тканью не утихает. — Если ты думаешь, что тебе здесь всё дозволено, то ты сильно, просто катастрофически ошибаешься, — говорит она, и в голосе слышна сталь. Слова режут воздух как нож. Бросает ему ещё один колючий, озлобленный взгляд. В этот момент в помещение с грохотом врывается ватага мокрых и счастливых подростков. Кто-то громко кричит, перебивая остальных, смех рвёт тишину, радуясь внезапному ливню, молодости и беспечности. Их шутки, голоса и плеск воды разрывают интимный момент, превращая его в позорную сцену на виду у всех. Айла судорожно скользит глазами по толпе, ища тех, с кем когда-то общалась, тех, кто мог бы притвориться другом, дать повод уйти, спрятать её. Но рядом — только чужие, смеющиеся лица, чужие руки и чужие взгляды, которые делают её уязвимость ещё острее. — И не подходи ко мне больше! Понял?! — резко выстреливает она в его сторону, уже отступая к выходу, каждый шаг тяжелеет от стыда и злости. И уходит, но прежде оборачивается, потому что что‑то внутри тянет увидеть его ещё раз. Видит его — он уже воркует со своими друзьями, разговаривает, кажется, беззаботно, но взгляд всё равно переводит на неё. Ухмылка не исчезла; она только расширилась и стала ещё спокойнее, как если бы он знал, что это ещё не конец. Хочется врезать ему кулаком по этой самодовольной роже, плюнуть в самую душу, послать, проклясть, лишь бы не видеть больше, не желать больше его прикосновений и чтобы запах его тела исчез навсегда. Её внутренний протест и физическое влечение выглядят теперь как родные враги, каждый толкает её в разную сторону. Выскальзывая на ружу — в сырой воздух, где пахло мокрой корой и землёй — она делает глубокий, рваный вдох и плетётся куда глаза глядят, не думая, почти на автомате. Кожа под тканью толстовки всё ещё горит; кажется, что его прикосновения отпечатались не только на коже, но и в нервах. Было слишком хорошо, и от этого — противно, как будто предала сама себя. Выходя за пределы лагеря, не до конца осознавая направление, она сильнее бьёт кулаком по коре ближайшего дерева, желая выпустить из себя этот жар. Костяшки разбиваются о твёрдую оболочку, горячая багровая жидкость стекает по ладони, и боль пульсирует по запястью и пальцам. Это первая реальная, понятная боль, которую можно измерить — и она отвлекает. Но Айла не обращает внимания: боль и ярость глушат стыд, дают ощутимую реальность. Она уходит, спотыкаясь, почти не слыша окружающего. Только где‑то за спиной доносится топот шагов, лёгкий, почти бесшумный — словно кто‑то идёт по её следу. Она это не замечает сначала, слишком поглощена собой, но следы на влажной земле и однообразное шуршание готовы были подсказать, что за ней кто‑то идёт по пятам.