хвала далёкому

— Все бесы разом голосят. — Что? — Ставрогин откинулся на стуле и глянул на Верховенского аккурат как на прокажённого. Верховенский сжимал кирилловский мячик: тот самый, что Ставрогин подарил. Он должен был ответить нечто вроде «а, неважно», но только вот — продолжал сжимать. Ставрогин осклабился. Верховенский даже не среагировал. Когда это мы с тобою стали так близки? — Там, в роднике твоих глаз, висельник душит верёвку, — с какой-то обидой пробормотал Верховенский. «Эдак, ты, друг, будущее читать научишься», взволнованно подумал Ставрогин, но ответить — не отвечал. — Это Пауль Целан. Немецкий поэт, — пояснил Верховенский. И снова невпопад Ставрогин промолчал. Что он рассказывал миру? Что это он видит бесов, так что же Верховенский здесь: распереприсваивался чужой беды? Плагиат на плагиате, друг, и сказать-то нечего. Бездарность. Очнувшись снова от оцепенения, Верховенский вдруг пробормотал: — А я читал вашу исповедь. Не удержался вот, сам, без Федьки Каторжного и иных, пробрался к Тихону и умыкнул листочки-то с собою. Повисла неловкая пауза. Они как будто жили в разных измерениях: повешенный и верёвка. Ставрогин только сжал свою трость. — Знаете, с тех пор я с ума схожу, Nicolas. Нет у меня потому что ума этого, чтоб осмыслить. Беседую с пустотой — что беседую с вами: и то содержательней. Ну нет во мне ничего, чтоб ваше величие понять, а есть только упряжка из бесов, что гонит меня чёрт куда– а вы, впрочем, здесь всё равно, протяни и достань. Ставрогин поморщился, улыбаясь. Дескать, что ещё? Расскажи. Ну, Верховенский и рассказал бы: щедро. Протянул бы руку, за рукав поймал бы, а только дёрнулся бы Ставрогин — и там воздух образовался бы вместо рукава. И нет его будто, снова. А всё же есть ведь, да? — Ну, Ставрогин, неужели и того для меня вам — жалко? — Жалко, если нечего больше сказать. — А вы ведь вкладывались, наверно, в исповедь эту. И думали прямо. И ни помарки здесь, как будто прокламацию пишете, и сказано вами: распространять... Ставрогин встал, чтобы уйти. — А вы всё-таки хотели, чтобы я сказал что-то? Молчание: будто и не было рядом его. — Ну не могу я, Nicolas. Вы — моя лучшая половина, а что с вами, плохое или хорошее, так и так — не моего ума–