у пули-дуры глаз намётан

— А потом? — Ставрогин постукивал по столу, постукивал по Библии. Шатова, и без того нервного, оно отвлекало. — А потом... — неужто Ставрогин думал, что ему так просто теперь собрать мысли, чтобы между ними вбивать этот стук? Грязная игра. Как всегда со Ставрогиным. — Навёл на себя. Застрелился. Что тут ещё говорить. — И не сказал ничего? — А что должен был? Ставрогин замолк и даже стучать перестал, и тут-то Шатов поймал себя на обратном: лучше бы пусть ещё и ногою притопывал, чем тишина. — Сами-то что думаете? — одними губами переспросил, будто уступая Шатову. Что уступая, свидетельство кончины?.. Шатов покачал головой. — Думать стараюсь не думать, — отрапортовал, — хотя дело не в том будто, что не в меня. Ничего не предвещало. Я даже не знаю, почему считаете, что я должен знать больше вас. — Умный человек же был. — Даже слишком уж умный. — Меньше века прожили бы — и узнали бы, какова цена его словам. — Дак вы, Ставрогин, бездарностью называли. — Он и был бездарность. Пока живой. Обратно Кириллову, знаете. — А теперь, как мёртвый стал, так и гений? — Нет, не то чтобы, — Ставрогин закусил кончик пальца на кожаной перчатке, но не попытался стянуть, — просто я думал, что он глупее меня, а он умнее меня. — Отчего? — Потому что, знаете, что я ему говаривал? Что сделаю кое-что и... пойду-с. — Куда пойдёте? — Туда, куда он ушёл. — А теперь, якобы, не пойдёте? — Нет, не пойду. Червяк раньше солнца успел. — Смертию смерть поправ, получается... — Ну вы Верховенского-то с Христом не мешайте. — А я и не мешаю. Но, как считаете, знал он, что если он убьётся, то вы не станете? Ставрогин сложил складку между бровей и просидел так с минуту — в исключительном напряжении дьявольского лица. Как мысль в капкан поймал вдруг неожиданно, так и расслабился полностью весь, даже обмяк. Рассмеялся даже, но странным смехом. — Куда ему. Да и мог бы он разве... — ...а в детстве подушку крестил. У Ставрогина вдруг — болезненно, больно и странно как-то — резко дёрнулась к распятию рука.