зачем мне жить, скажи, если ад веселей, чем земля?

— А я прочитал этот ваш доку́мент, — Верховенский выскочил из ниоткуда, как чёрту и полагается, в руках его виднелись листки на распространение. Он не дал и шанса Господу Богу выстроить правильную экспозицию, а Ставрогину — опомниться: сразу в атаку пошёл. Ставрогин хотел было его пришлёпнуть тростью, но тот, умелый и наученный, увернулся. — А я вам такое скажу, что вы и переживать-то перестанете. Ставрогин остановился посередь улицы. Если казнь неизбежна, рассудил он, лучше бы её ускорить и не сопротивляться. Верховенский нервничал. Стреляя, такие неизбежно промахиваются, а если режут — остаются сухожилия и виснет на них голова. Именно ради людей формата Верховенского, подумал Ставрогин, гуманисты и создали гильотины. «…и против людей вроде Ставрогина», улыбаясь, тыкнул бы Пётр пальцем в небо в ответ — и попал б. — Ваша исповедь, конечно, бесспорно меня впечатлила, — вернулся Верховенский к острой теме, тщательно осмотрев замершего Ставрогина, — но был у меня случай, в Петербурге, когда один молодой человек решил тоже мне исповедоваться, — правда не о своих грехах, о своих грехах каждый может, а будто бы о чужих. Отец давно его бросил, сослал куда-то на воспитание дальним родственницам, коих имел редкостное изобилие, а те, имея под каждым крылом по снопу собственных детей, позволяли мальчишке расти как сорняк на ветру, иногда только нанимая учителей. Трагическая история, не так ли? Трагическая, но для наших времён, скорей, обыкновенная, чем чудная. И вот, годиков до девяти мальчик оказался читать обученным, а нежностями не избалованным. Начитался о Боге — по ночам даже у него просил то бессмертия, то любви — каждую ночь, между прочим! И что же вы думаете? Как бы ни верил — повеситься решил. Почему решил, я уж сейчас и не вспомню, но причина была глубины неизмеримой, такой, как мне и не снилось! Только верёвку накинул на себя, так тут вбежал к нему учитель, как там его, пусть будет Иван Алексеич, — так вот вбежал к нему Иван Алексеич и давай слезами на коленях заливаться, мол, не губи себя, куда, не пущу я душу! И так, во всех этих слёзных переборах октав, лобызаниях и увещеваниях убедил-таки мальчонку, что жить ему стоит и есть для кого. Вот и вся история, Ставрогин. Понимаете? Ставрогин не понимал, но уточнил из вежливости: — А сейчас с этим мальчиком что? — Заклятым атеистом стал, и не атеистом даже, а нигилистом, хотя в душе-то он крайне религиозен и до сих. Ведь если вы просите о любви, а любовь передаётся вам как бы в насмешку (Ставрогин здесь оглядел Верховенского, и руки его дрожали, и плечи его тряслись), то сколько же в Боге таком… и чего? — Мы пустим пожары, — воспроизвёл забытое Ставрогин. Что-то начинало проясняться, но мысль не складывалась до конца. — Да, — глаза Верховенского торжественно округлились, — да! Понимаете, Ставрогин, вы меня за глупость попрекаете, а я много читал, когда маленьким был и ещё не утратил охоты, и даже Святых отцов я читал, и знаю, как-никак, что Бог одними детьми своими испытывает других. (Тут он схватился Ставрогину за лацкан пиджака, а тот даже не воспротивился). Вы не Бог, а лишь идол, Ставрогин. Так случается у негров… видели же вы негров в Египте… незачем Богу напрямую к нам снисходить, а можно посылать и всяких, и всякое… вы в бесов, во-первых, веруете — так пусть же будет и бес, главное, что не вы совершили той дряни. Послано в вас это было, посажено… тогда нет в этом вашей вины. А если наоборот вдруг вы? Тогда вы, дорогой, дитя Божье (Верховенский задыхался и смотрел, смотрел, смотрел ровно прям Ставрогину в лицо) — всего лишь игрушка Бога-садиста. А Матрёша, так она не выдержала посланного ей испытания… это то, что сказали б Святые отцы. — Очень я сомневаюсь… — пробормотал Ставрогин, но Верховенского не оттолкнул. — Так что, выходит, Бог по-вашему садист? — Садист, садист! И через вас он проводит то, что в нём априори задумано! И всё-таки, есть в этом смысл, раз тогда, когда Иван этот Алексеич мальчика расцеловал и всё прочее, — мальчик этот выжил и тоже готов расцеловывать! — Вы-то? Расцеловывать готовы? — мышцы Ставрогина напряглись: глаза у Верховенского гуляли по зыбкой тине, глаза слезились, хрусталики готовы были выскочить из-под радужки и уплыть. Из уголков тянулись к центру раскалённые нити сосудов. Такой на всё готов был и бил без промаха; подобному всё прощалось. — Землю, Ставрогин! Огнём и мечом! Один только верховенский Бог знал почему, но Ставрогин впервые в жизни почувствовал вдруг, как свободно стало дыхание. — Да я бы и сам вас расцеловал, Пётр Степанович, и глаза бы вам выпил до капли. — Правда, что ль? — Ладно как вы грех мой извернули, но со свободой воли крайне тонко подмечено. С этого, вероятно, и следовало начинать.