Милостивая Медикус. Монстр

      Кровь заполнила рот привкусом железа. Ещё тёплая, она стекала по подбородку вниз, к шее, а оттуда забегала за воротник, пропитывая каждый сантиметр тёмной ткани.       Она могла бы образовать большое, красное пятно, идущее прямо к груди. Вот только это было бы незаметно на фоне огромной кровоточащей раны, посередине которой торчал клинок. Чужой.       Иногда к боли можно привыкнуть. Но не в момент, когда только успокоенные нервы снова и снова разрывались. Смерть за смертью, ранение за ранением ― воину, ранившему его, должно быть жестоким садистом, раз уж он не может прикончить кого-то менее болезненно.       Эта пытка походила на незаточенный топор, раз за разом опускавшийся на шею виновного. Он причиняет бесконечную боль, но не может разрубить нить жизни окончательно.       Когда ты убийца, милосердие проявляется в остроте лезвия.       Хотя, возможно, дело было совершенно в другом.       Даже если это и самые быстрые ранения: в сердце, в лёгкие, в голову, ― всё с треском срасталось, причиняя боль не меньше, чем сам клинок. С поразительной быстротой клетки вновь и вновь восстанавливались. Подобно деревьям, пускающим переплетающиеся корни глубоко в землю, разорванные ткани снова и снова тянулись друг к другу, затягиваясь прямо на глазах. Только гораздо, гораздо быстрее.       Его тело отчаянно цеплялось за существование. Оно не знало усталости от жизни ― оно было самой жизнью. И утекающая через открытые раны кровь не могла этому помешать. Никто не мог.       Тем не менее, каждая капля снова и снова что-то с собой уносила.

...

      ― Послушай, Блэйди, ― сказала она тихим, хриплым, спокойным голосом. ― Однажды твоя смерть станет настоящей. А пока ты ждёшь того момента, ты нам нужен.       Эта женщина была необыкновенным соперником. Мешая в бою искусство владения катаной с двойными выстрелами из пистолетов и собственными способностями плести паутину подчинения, она выделялась среди ряда других жертв.       У Женщины-Паучихи были тёмно-пурпурные волосы, завязанные в хвост с несколькими распущенными или полураспущенными прядями, мутные фиолетовые глаза и нежная светлая кожа. В некоторые моменты улыбку, игравшую на её губах, можно было назвать нежной... Но не стоило обманывать себя. Рано или поздно она укусит ― и уж стоило поверить на слово, кусалась она очень больно.       Но Блэйд уже привык к тому, что боль сопровождает каждый его шаг. В его теле вечно заперта Мерзость Изобилия, рвущаяся наружу и разрывающая всё, что сама же залечила. В его голове ― навеки окрашенные в красный воспоминания, всплывающие горечью на корне языка. «Из пяти трое должны заплатить».       Он опустил голову. Чёрная чёлка почти полностью скрыла выражение его лица. Он думал.       ― Пока не почувствуем страх, не поймём, насколько нам дорого существование, ― продолжила она. ― Пока не умрём, не осознаем ценности жизни.       ― Я умирал уже тысячу раз, Кафка, ― спокойно ответил он. Сейчас его голос больше походил на приглушённый рык из-за хрипоты.       ― И это странный дар, не находишь?       ― Это проклятие. Каждый раз надеяться, что он станет последним, и каждый раз разбивать надежду о собственную плоть.       ― Она разбивается гораздо быстрее, чем твой клинок. Удивительно, сколькими трещинами он покрыт.       ― Это единственное, что я хочу сохранить.       ― Ни капли в этом не сомневаюсь.

...

      В бою Блэйд действительно походил на монстра. Безумная улыбка на лице создавала впечатление, что он получал истинное наслаждение от чужих страданий. От криков ужаса.       На самом деле его забавляло, с какой уверенностью противники неслись вперёд, чтобы воткнуть в него клинок. А потом в их глазах навеки застывал ужас, потому что маниакальный смех становился последним звуком, сопровождающим их утекающую жизнь.       Он и сам ощущал себя монстром. Выпуская свою чудовищную сущность, он в каждом своём движении молил бытие о смерти. В отличие от его убийцы, он был милосерден ― он убивал один раз. И делал это быстро.       Вокруг лежала лишь кучка нелепых трупов. Солдаты ли, Мерзости Изобилия ― он не жалел никого, кто мог бы ему помешать.       Его алые глаза безошибочно определяли тех, в ком ещё трепыхалась воля к жизни. С острия меча стекала чужая кровь. На земле не осталось ни одного сухого места ― и запах железа пропитал воздух.       «Ты не монстр».       Этот шёпот звучал нежно, будто всплыв из глубины воспоминаний о прошлой жизни. Он принадлежал женщине, но кто она ― попытки узнать или вспомнить были тщетны.       Блэйд замер. На поле ещё остались противники, так что, чтобы прийти в себя, ему пришлось пропустить удар. Однако скорости ему не занимать ― можно было уследить только за длинными, тёмными волосами, следующими за его резкими движениями.       «Ты не монстр».       Опять.       Блэйд отмёл мысли в сторону, сосредоточив внимание на острие клинка. Небо неумолимо темнело, открывая взору холодные, безразличные ко всему происходящему звёзды.       «Ты не монстр, Инсин».       Он обернулся, будто говорившая могла находиться у него за спиной, и чужой меч тут же вонзился ему в плечо. Рана глубокая ― возможно, в других обстоятельствах она могла бы оставить инвалидом. Следом за первым ударом последовал второй, но уже в грудь.       Блэйд разрубил его одним ударом. Соперник был жалок ― будто не знал, куда нужно бить, ― но даже опыт его не спас бы.       Снова эта боль. Снова кровь, стекающая по его телу, наполняющая рот привкусом железа, оставляющая пятна на одежде. И снова треск восстанавливающихся тканей, органов.       Но картинка перед глазами расплывалась, будто бы взгляд застилала пелена слёз. Однако было сухо ― он разучился плакать с тех пор, как кто-то последний раз назвал его родным именем...       Он поднял взгляд к небу. Кровь, вытекающая с уголка губ, скатилась по подбородку к шее. Голова кружилась. Картинка плыла. В этой пелене нельзя было разглядеть звёзд...

...

      Голова гудела. Тупая боль разливалась от затылка ко лбу, в ушах звенело. Однако звук вскоре прекратился, и Блэйд, поморщившись, открыл глаза. Первое, что предстало его взору ― корни. Огромные, тёмно-зелёные грубые твёрдые лозы, на которые он сейчас опирался спиной в положении полулёжа. Внизу ― пустота. Беспросветная и беспощадная. Не видно было даже сияния планет.       Он постепенно поднял взгляд. Корни уходили далеко вперёд и направлялись вверх, сопровождаемые лёгкими, естественными изгибами... Но внимание Блэйда привлёк другой образ.       Тонкие, изящные ноги, ногти которых были поразительно длинными и заострёнными, будто шипы у роз или когти у диких животных. Они свободно свисали с этой огрубевшей лозы ― таково было, видимо, единение обладателя с природой. Бледная кожа, подчёркиваемая тёмной корой, не имела ни единого изъяна, едва прикрытая воздушными тканями.       Рук было шесть. На каждой из них было украшение, так похожее на золото, и у каждой из них были длинные когти. Из-за этого и без того длинные пальцы казались ещё длиннее. Одежда этого существа почти не отличалась от естественных тканей, будто её никогда не сшивали ― настолько естественно она прилегала к телу, открывая взору тонкую, осиную талию и грудь, на которой было три прорези.       Похожие были почти по всему телу. Они раскрывались и закрывались, смотря на мир красным зрачком, будто бы это существо было всевидящим оком.       Одна из рук держала пшеничный колос. Так бережны были прикосновения, что казалось, будто одного неправильного движения достаточно, чтобы его уничтожить.       Светлые волосы существа были разбросаны по разветвлениям лозы, образовывавшей спинку своеобразного трона. Они сплетались, будто по природе своей были родственны. Аккуратные светлые локоны, темнеющие к кончикам, спадали по мнимо хрупким плечам существа.       Голова её была покрыта вуалью, едва-едва спадающей на лицо. Прямо сквозь неё росли оленьи рога. Обвязанные длинной лентой с непонятными надписями, они были едва ли не больше её собственного тела и испускали мягкое, золотистое свечение. За ними было видно три нимба ― самый маленький, располагавшийся у основания шеи и выглядывавший из-за вуали, был из двух переплетённых колосьев, два остальных ― гигантских, сияющих, испускавших волны света, похожие на странные, оглушающие вибрации, располагались позади трона.       Наконец, игриво прикрывая часть лица вуалью, существо, слегка наклонив голову, с интересом наблюдало за Блэйдом.       Великолепие Эона Изобилия трудно поддавалось описанию, но оправдывало все титулы Яоши. Она не могла не вызвать восхищения, но в то же время страх плотно оплетал позвоночник.       Её размеры могли бы измеряться в световых годах ― настолько крохотным, по сравнению с ней, себя чувствовал человек.       Заметив, что Блэйд пришёл в себя, она улыбнулась.       Вибрации, исходившие от её нимбов, усилились, и внутренний монстр Блэйда, издав непонятный рык, затих. Парень больше не чувствовал его, хотя ощущение затягивающихся ран всё ещё преследовало его кошмаром.       ― Ты не монстр, Инсин, ― мягко произнесла она, спустившись с трона и преодолев большое расстояние в считанные секунды. ― Ты просто не можешь им быть.       Она присела на корточки и, аккуратно зацепив ногтями тело Блэйда, посадила его к себе на вторую руку, заглядывая прямо в лицо.       Её руки были тёплыми, но не обжигали, а свечение яркое, но мягкое, немного его успокаивало.       ― Прими же, наконец, мой дар. И смирись с тем, что ты никогда не станешь кем-то другим. Ты его заслужил.

...

      ― Отлично. По крайней мере, ты всё ещё жив, ― улыбнулась Кафка.       Очнувшись от видения Эона, всё ещё пребывая в шоке, Блэйд не сразу заметил, что его одежда вымокла насквозь под благословенным дождём. Боль утихла ― и пусть он знал, что это не навсегда, он благоговел перед этой блаженной тишиной, когда его нервы не вопили от боли.       ― Что-то приснилось, пока ты был в отключке? ― спросила она.       ― Нет, ― вздохнул Блэйд, заботливо подняв клинок и вернув его на законное место.       «Прими же, наконец, мой дар».       Он поднял глаза к небу. Тучи и ничего, кроме туч.       «Ты никогда не станешь кем-то другим».       ― Она назвала меня по имени.       ― Кто?       ― ...Уже не важно.