Прядильщик Света. Пронизывающий холод

      Насколько бы тёплой ни была чужая кровь, она не могла растопить её лёд. Клинок, сотканный из миллиарда переплетённых снежинок, раз за разом вонзался в тело каждого, кто стоял на пути. Всех, кто осмеливался стать преградой, ждал один исход.       Когда-то серебро волос этой женщины вселяло в людей надежду. Она была храбрым воином, вдохновлявшим своим примером каждого, кому посчастливилось стоять с ней плечом к плечу.       Однако однажды ей пришлось сделать выбор.       Выбор был неверным.

…

      Он сделал всё правильно. Всё, как она учила, и так, как она попросила сама. Из юного Цзинь Юаня выйдет мудрый генерал, раз даже в её поражённом марой теле его удары ещё отзывались мощным электрическим током, хотя звуки сражений давно растворились в темноте.       И всё же её разум, сквозь который проросли ветви Древа Амброзии, утопал в реке мыслей. Она чувствовала, как её тело, будучи благословлённым мощью Эона Изобилия, приходит в порядок, с треском сращивая ткань за тканью, по памяти приводя органы в рабочее состояние и заставляя кровь бежать по венам, а проклятое тьмой сердце снова биться.       Она чувствовала, что тонет, но, не имея сил сопротивляться, плыла по течению метафорического источника жизни. Он обнимал её тело мягкой прохладой, проникая сквозь доспехи и ткани одежды, доходя до позвоночника, а после добираясь до самой души — будто та имела в теле границы, которые можно переступить.

…

      Ей снился сон.       Она держала пиалу ароматного чая. Тёплый ветер мягко обнимал её напряжённые плечи.       В тёмном напитке отражалось закатное небо. Листья, кружившие по краям сосуда, осели на дне. Поверхность жидкости, нетронутая рябью, отражала всё великолепие облаков, с завидным спокойствием плывущих по небосводу.       Оторвав взгляд от чашки, она посмотрела на своего спутника. Слева стоял голубоглазый пожилой человек. Несмотря на сеть морщин, покрывающих его лицо, и седые волосы, он всё ещё не терял своей привлекательности в гордой осанке, достойной великого кузнеца и славного воина; несмотря на множество пережитых потерь, он смотрел без слёз в глазах, и где-то возле зрачка, где внешняя красота заканчивается и можно разглядеть душу, был виден огонёк жизни.       Это была секундная вспышка, но этого хватило, чтобы воительница разглядела чёрные, жёсткие, непослушные волосы, окровавленные бинты, безумный оскал и холодные красные глаза. Огня жизни в них больше не было — и хотя цвет обжигал своей яркостью, будто взгляд его теперь говорил на языках пламени, — никакой радости в них не обнаружить.       До Цзинлю не сразу дошло, что его улыбка — гримаса боли. Ей показалось это таким… Знакомым?       Очнувшись от видения, она не сразу поняла, где находится, растерянно опустив глаза в пиалу. К своему удивлению, несмотря на небольшой размер посуды, дна, которое она могла рассмотреть пару секунд назад, не было видно.       — Не беспокойся, я слышала о целебных свойствах этого чая, — радостно сказала спутница. — Тебе должно быть полезно — при твоём-то напряжении. Фэн, скажи же?       Алые глаза Цзинлю сверкнули надеждой, но огонёк тут же угас, не оставив и следа.              Энергичная лиса с сиреневым окрасом волос и шёрстки на ушах, в зелёных глазах которой плясали игривые огоньки, и величественный длинноволосый видьяхара, взгляд которого был подобен массивному леднику, стояли прямо напротив. Никто будто бы и не заметил лёгкого замешательства их подруги.       — К сожалению, чай не вылечит её от пьянства, — едко подметил её друг. Драконьи черты этого существа были выражены сильнее, чем у других представителей того же вида ― таков был Верховный Старейшина.       Цзинлю нежно смотрела на них, улыбаясь тому, с каким рвением её подруга отчитывала холодного видьяхару за неуместные комментарии, яростно пробиваясь к его ушам, пока тот молчаливо делал вид, что выше этого конфликта, ища поддержки у старшего товарища. Тот, видя неловкость в лице важной персоны, смеялся даже громче лисицы, чем вгонял Старейшину в ещё больший ступор.       Кровь. Липкая. Горячая. Пропитавшая весь воздух в радиусе нескольких километров. Так много, что хотелось плакать, убегая от эпицентра событий со всех ног. Рев огромного чудовища, заслонившего своим телом горизонты, оглушал, мгновенно выводя из строя сотни Облачных Рыцарей, а после разрывая и безжалостно и без всякого отвращения пожирая их.       Едва ли осталось что-то от прежней лисицы — нежный сиреневый цвет пропитался чужой кровью. К поверхности тела создания, покрытого то ли шерстью, то ли чешуёй, намертво прилипли листья Древа Амброзии. Их было так много, что разглядеть что-то сквозь эту толщу было невозможно. Ещё больше их, будто зачарованных, кружило вокруг существа. С отважным воинственным кличем Цзинлю сформировала меч из чистого льда, занесла его над головой чудовища…       Но не смогла ударить. О, проклятое Древо — всё, чего она желала перед тем, как обезуметь — уничтожить его на корню, сжечь, расщепить на атомы: что угодно, лишь бы оно перестало существовать.       Очнувшись от видения, она судорожно пригубила пиалу, прежде чем обнаружить, что в ней не осталось ни капли чая.       Справа стоял её юный ученик ― уже, однако, взрослый, статный юноша с мягкой, даже ласковой улыбкой. Его светлые волосы непослушно трепались в высоком хвосте, напоминая львиную гриву. Ростом он уже давно её превзошёл, но в искусстве владения оружием, пожалуй, стоило ещё поучиться.       Цзинлю долго его рассматривала, будто пытаясь привыкнуть к тому, что её ученик уже вырос. Грудную клетку сжимало призрачное ощущение ― что-то идёт не так.       ― Вы научили меня всему, что знали сами, мастер, ― улыбка Цзинь Юаня погрустнела. ― Мне жаль, но, похоже, пришла пора прощаться.       Она заглянула в его золотистые глаза, ища в них игривые искорки, характерные детям, но… В них больше не читалось юношеской радости, которую она помнила, напротив — их застилала терпкая горечь утрат. Цзинлю направила взгляд на другие его черты. Он выглядел… Старше, чем она его помнила: несколько морщинок вокруг глаз, опущенные, натруженные плечи и уверенность, присущая уже не ученику ― генералу.       Она снова опустила глаза в пиалу. Вокруг них было слишком тихо и пусто — и только почти осыпавшаяся статуя первого Верховного Старейшины указывала вглубь Чешуйчатого ущелья.       — Хорошо, — сказала она, грустно прикрывая глаза и отводя руку с пиалой в сторону. — Я поняла. Настала пора просыпаться.

…

      Ей было холодно.       В кромешной темноте не имело значения, открыты ли твои глаза ― ориентироваться пришлось на другие чувства. Но всё, что могли ухватить её рецепторы — пробирающий до костей мороз и находящаяся у неё в руках пиала. Трудно было сказать, полна она или пуста, но это уже не имело значения. Она переложила сосуд в правую руку и, отведя в сторону, наклонила.       Вот тогда, наконец, ей удалось что-то увидеть. Жидкость, переливаясь тёмными холодными цветами, вытекала, смешиваясь с рекой, находящейся у Цзинлю под ногами. Чая было так много, что возникали сомнения: могла ли одна маленькая пиала уместить в себе столько?       Когда внутри не осталось ни капли, девушка отпустила сосуд: он, плюхнувшись в источник, скрылся во тьме его глубин. Лёд, сформировавшийся под её ногами, тускло светился: жестокие воды жадно впитывали в себя этот свет, не давая ему расползтись. Кое-что им всё же скрыть не удалось. В потоке можно было высмотреть с десяток пиалок, один в один похожих друг на друга.       Проживать этот цикл снова и снова, прямо как тогда… Когда она с болью вбила своему товарищу возможность не стать монстром.       Как в кошмаре, где она снова и снова, ориентируясь на звук, убивает огромного монстра, и слышит в его крике голос своей дорогой подруги.       Как в отдалённом воспоминании, где звон кандалов оповещает о недовольстве Верховного Старейшины видьяхара, совершившего непростительный грех.       …И как свист глефы, занесённой её учеником против неё самой.       Многие теряют себя и становятся монстрами, растворившись в горьких воспоминаниях и поддавшись милости Чумы. Так почему же она не стала?

…

      Он не является просто так. И не показывает своей физической формы. Только тихий звон льда возвестит о его визите.       Он не судья. Не молчаливый арбитр. Его задача — не предать забвению. Даже если для этого его холод уничтожит жизнь, он будет помнить. Даже если для этого придётся остановить движение планет и звёзд, он будет помнить.       Был ли он источником света? Или тусклое свечение льда Цзинлю, жалкой бессмертной по сравнению с вечным и непостижимым, отражалось от его одеяния и умножалось тысячекратно?       Впрочем, не важно. Цзинлю не могла видеть этот свет, пусть и ощущала его присутствие.       Он не говорил, но это и не было нужно.       Трое из пяти должны заплатить…       Да, трое из пяти должны заплатить.       И одна из них…       «Я».