1.Мирослава

Утро воскресенья в доме на Химмаше всегда начиналось с голоса матери. Не с будильника, не с шума машин за окном, а с четкой, поставленной речи Евгении Павловны, которая, казалось, могла проникнуть сквозь любые стены и закрытые двери. — Мирослава! Подъем! Электричка в четырнадцать двадцать, а у тебя еще вещи не собраны, пельмени стынут, и Эвелина с Костей уже приехали! Проспишь же. Мирослава закатила глаза, еще не открывая их. Казалось, мама никогда не переключается с режима «зауч в гимназии» на режим «заботливая родительница». Командирский тон въелся в стены этой квартиры еще при жизни отца, а после его ухода стал для Евгении Павловны чем-то вроде спасательного круга, за который она цеплялась, чтобы не распустить нюни. — Я слышу, мам! — крикнула Мира в ответ, скидывая с себя теплое одеяло. В комнате было прохладно, батареи грели ровно, но не жарко — обычная история для середины января. Накинув халат, она подошла к зеркалу шкафа-купе. Короткое каре цвета пшеничного блонда топорщилось в разные стороны после сна. Она провела пальцами по волосам, приглаживая их, и окинула взглядом комнату. На стуле аккуратной стопкой лежали вещи, приготовленные еще с вечера: строгие брюки, пара водолазок, сменная рубашка для универа. Когда она вышла на кухню, за столом уже сидели все. Эвелина — с густыми каштановыми волосами, убранными в небрежный пучок, — тут же всплеснула руками. — Славик! — сестра никогда не называла её полным именем. — Какая ты у нас красавица! Блонд тебе очень идет, студенточка. Мира чмокнула сестру в щеку и кивнула Косте. Тот сидел с серьезным видом, в руках его быстро крутились ключи от нового «Хавала», который он припарковал во дворе. Зять был мужчиной немногословным, но Мира знала, что если что, он плечо подставит не задумываясь. — Привет, Кость. Не замёрзнешь нас везти? Там, говорят, к вечеру минус тридцать обещают. — Прорвемся, — коротко бросил он, поймав ключи в кулак и тут же снова начиная крутить их. — Машина прогретая. На столе дымилась тарелка с домашними пельменями — ритуал перед отъездом был нерушимым. Евгения Павловна, поджав губы, наблюдала за тем, как дочь ест. — Ты в институт-то хоть нормально одеваешься? — спросила мать, хотя прекрасно знала, что Мира уже три года живет в Екатеринбурге и прекрасно осведомлена о местных морозах. — У вас же УрФУ, там ветер на площади такой, что кости продувает. — Мам, все будет отлично. У меня есть и термобелье, и пуховик нормальный, — терпеливо ответила Мирослава. — Второе полугодие, все серьезно. На третьем курсе в УралЭНИНе уже не до прогулов. — Смотри мне, — голос матери снова повысился на полтона, выдав накопившуюся усталость рабочей недели. — Не позорься. Эвелина мягко улыбнулась, перехватывая взгляд сестры. Пока мама отвернулась к плите, она ловко сунула в карман Мирославиного пуховика сложенную купюру. Мира хотела возразить, но сестра приложила палец к губам. Это был их маленький ритуал. Эвелина всегда умудрялась подкинуть денег так, что мама не видела, а Костя делал вид, что занят своим телефоном. Сборы были недолгими. Проводы у двери вышли скомканными — Евгения Павловна, уже переключившаяся на «рабочий лад» и проверяющая что-то в телефоне, ограничилась сухим: «Звони, когда доедешь». Костя вынес тяжелую сумку в подъезд, а Эвелина накинулась на сестру с финальными объятиями. — Ты это... не пропадай, — тихо сказала сестра, пахнущая дорогой карамелью и домашним уютом. Дорога до железнодорожного вокзала заняла около часа. Мира смотрела на заснеженные улицы, на серое, тяжелое небо, нависшее над Екатеринбургом. Город жил своей привычной январской жизнью. На площади перед вокзалом ветер гулял так, как и предупреждала мама — злой, колючий, бросающий в лицо ледяную крупу. Мира натянула капюшон поглубже, схватила сумку и, махнув на прощание Косте, нырнула в теплое нутро электрички. В вагоне оказалось на удивление многолюдно — студенты возвращались в город после каникул. Кто-то дремал, уткнувшись в окно, кто-то шумно обсуждал сессию. Мира нашла свободное место у окна, стянула шапку, превратившую её идеальный блонд в одуванчик, и с облегчением выдохнула. Стекло запотело.За окном проплывали заснеженные платформы, редкие дома, бесконечные поля. В вагоне было тепло, и мысли текли медленно, лениво. Она подумала о парах. Кажется, одна из первых в этом полугодии — по специализации. Еще в декабре она случайно заглянула в расписание и заметила, что ведет ее Вадим Игоревич. Тогда она просто обрадовалась, что предмет ведет молодой преподаватель, а не очередной бородатый профессор с указкой. Интересно, какой он на лекциях? Строгий, наверное. В деканате о нем хорошо отзывались. Мира поймала себя на том, что думает об этом уже минуту, и слегка поморщилась. О чем вообще думать — о паре, о лекциях. А не о том, как преподаватель выглядит. Это же глупо. Телефон завибрировал в кармане. Женя. — Да? — ответила она, прижимая трубку к уху. — Ну чё, как ты? Выехала? — голос друга звучал бодро, но с хрипотцой — то ли только проснулся, то ли всю дорогу пел. — Ага, уже в электричке.Мама, как всегда, на ушах стояла, зато Лина денег подкинула, — Мира усмехнулась, наблюдая, как за окном проплывают заснеженные платформы. — Ты как сам? Добрался? — Да я вообще вчера уже приехал. — Знаю, — рассмеялась Мира. — Ты без своих куриных ножек там хоть не умер с голоду? — Слушай, это база. Куриные ножи — это святое. Но маман вчера пирогов напекла, так что я в шоколаде, — Женя хохотнул. — А у тебя вещей много? Встретить? — Да не, одна сумка. Я сама дотащу. Ты лучше скажи, в общаге никого нет? Мира откинула голову на спинку сиденья, чувствуя, как напряжение последних часов понемногу отпускает. — Слушай, а завтра пары с утра? Я даже расписание не глянула, если честно. — Первая пара — в девять. У Трофимова вроде, — Женя понизил голос до заговорщицкого шепота: — Так что готовься, опять будет рассказывать, как он в молодости электростанции проектировал. — О боже, — простонала Мира. — Может, ну его? Прогуляем? — Славик, ну ты чего, — в голосе Жени появились нотки праведного возмущения, тут же сменившиеся смехом. — Ты же у нас ответственная! Куда это годится? Второе полугодие, третий курс, деканат ждет от нас подвигов! — Подвигов, говоришь, — фыркнула Мира. — Ну да, ну да. Поезд замедлил ход, за окном потянулись унылые гаражи и многоэтажки окраин. До вокзала оставалось минут десять. — Ладно, слушай, я скоро выхожу, — сказала она. — Давай завтра утром созвонимся, во сколько выходим? — В восемь.И не вздумай проспать, я стучаться буду. — А ты не проспи, — парировала Мира. — Давай, пока. — Давай. О, погоди! — спохватился Женя. — Рукопожатие наше забыли! Мира закатила глаза, но в голосе её звучала улыбка. — Серьезно? По телефону? — А чё такого? Никто ж не видит. Давай, готовь руку. Она огляделась по сторонам — соседние места пустовали, только через проход дремал парень в наушниках. Мира поднесла ладонь к трубке. — Так, хлопок, — скомандовал Женя, и она припечатала ладонь к динамику. — Мизинцы. Щелчок большими. И бамп! Она изобразила финальный удар кулаком по телефону и прыснула со смеху, представив, как это выглядит со стороны. — Ты идиот, Женька. — Сам знаю. Ладно, давай, до завтра. И доберись нормально, не замерзни. — Договорились. Мира убрала телефон в карман пуховика. На душе было легко. За окном уже виднелись огни вокзала, народ в вагоне начал подтягиваться к выходу, доставая сумки и накидывая куртки. Она тоже поднялась, поправила лямку на плече и потянулась к верхней полке за вещами. Впереди был морозный перрон, километр пешком до общежития и завтрашняя пара у Трофимова. Но сейчас, в этот момент, когда электричка замедляла ход, а в ушах еще звучал голос Жени, Мирослава чувствовала только одно — каникулы закончились, и это было даже неплохо.