Часть 1

Ковчег встретил их гулом — тысячи голосов сливались в сплошной шум, который давил на уши, а лязг механизмов резал высокие частоты. Запах перегретого металла и дешёвой еды ударил в нос — резкий, чужой. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым. После бункера, где пахло сыростью и кровью, Ковчег казался раскалённой печью. Каждый шаг отдавался тупой болью в левом бедре. Там, глубоко, засел осколок — маленький, но наглый. Рана, зашитая в бункере кое-как, подручными средствами, без наркоза. Ксандр помнил каждую секунду той ночи: иглу, ремень между зубов, её руки — грубые, неопытные, но твёрдые. Райна держалась на шаг позади. Он слышал её дыхание — частое, поверхностное. Знал, что она оглядывается. Взгляд мечется от одного лица к другому, цепляется за детали, которые нормальный человек не заметил бы. Дышала как зверёк, которого впервые выпустили из клетки, но ещё не понял, что свободен. Не помнила ничего: ни имени, ни того, как оказалась в бункере. Ксандр помнил всё. Каждую минуту той недели, когда лежал беспомощный, как перебитая собака, и зависел от её рук. Она не была медиком. Но не бросила. Почему? Может, надеялась на награду. Может, просто не умела уходить. Теперь они квиты. — Вот. — Он остановился у здания с облупившейся краской. Регистрационный пункт, изнутри доносились голоса усталые, равнодушные. — Зайдёшь. Скажешь, что потеряла документы при эвакуации. Назовёшь имя. Всё остальное они оформят сами. Она взяла бумаги, посмотрела на них, потом на него. — А ты? — спросила она. Коротко. Неловко. Он не понял, что она имела в виду: «А ты как?», «А ты куда?», «А ты кто вообще?». — У меня свои дела. Райна ждала. Молчала. Думала, скажет ещё что-то. Объяснит. Пообещает. Ксандр посмотрел на её руки — пальцы сжимали край бумаг, костяшки побелели. В бункере эти руки промывали его раны. Сейчас они дрожали. — Живи. Развернулся и пошёл. Не оглянулся — даже когда услышал её шаги, нерешительные, затихающие, даже когда кто-то окликнул: «Гражданка, вы по какому вопросу?» Просто шёл вперёд, в свою жизнь. Он не знал, что эта жизнь только что закончилась.

***

В казарме стояла мёртвая тишина. Обычно здесь шумели — чистили оружие, спорили за картами, травили байки о вылазках. Воздух пах потом, порохом и дешёвым табаком — тягучей, противной смесью, которая въелась в стены. Ксандр ненавидел этот запах. Сейчас он казался лучше, чем эта пустота. Пустая казарма пахла иначе: пылью, застоявшимся воздухом, тем особенным холодом, который появляется, когда долго не заходят люди. Его койка стояла в дальнем углу, у окна. Выбрал это место сам, когда только попал в отряд. Чтобы видеть всех, чтобы никто не зашёл со спины. Паранойя? Может быть. Но за стеной паранойя спасала жизнь. Койка была пуста. Никто не занял её. Никто не взял его вещи. Он сел на край — матрас прогнулся, пружины жалобно скрипнули. Звук, который он слышал тысячи раз, но сейчас он резанул по нервам: слишком громко, слишком одиноко. Вокруг — никого. Все ушли на задания. Или в столовую. Или просто не хотели попадаться ему на глаза. Он снял куртку, потом рубашку — ткань отлипла от спины, там было влажно. Холодный воздух коснулся голой кожи, и по телу пробежали мурашки. Посмотрел на своё тело. Следы. Видел их сотни раз. Сейчас они выглядели иначе — не шрамы, улики, доказательства того, что он был, что он делал, что почти умер. Самый страшный — на левом боку. Длинный, неровный, от рёбер до таза. Тот самый. Зашитый в бункере. Рука потянулась к шраму сама — пальцы скользнули по грубой, натянутой коже. Не больно, уже нет, только глухое онемение, будто этот кусок тела принадлежал кому-то другому. Кожа под пальцами была тёплой, но он ничего не чувствовал. Как будто между ним и его телом проложили стекло. Он отдёрнул руку. Стыд? Нет. Стыд — это когда сделал что-то не так. Он не сделал. Он спас их. Увёл Колосса. Рисковал собой. Приказа не было. Зейн колебался, секунда — и все погибли бы. А Ксандр просто сдвинулся с места. Рванул к разведчику — маленькой летающей машине, юркой, как стрекоза. Завёл двигатель, взлетел, когда земля под ним уже плавилась. Он помнил жар — сухой, обжигающий, который сушил глаза, заставлял кожу на лице стягиваться. Увёл Колосса за собой. Петлял между руинами, уходил на бреющем, заставлял тратить заряды впустую, пока отряд не скрылся в укрытии. Машина слушалась минуту, две. Потом Колосс воздействовал на электронику — приборы взбесились, рычаги перестали отвечать. Разведчик просто рухнул камнем вниз, в руины. Удара не помнил. Очнулся в обломках — лицо в крови, солёной, липкой, нога не слушалась. Выполз. Почти без сознания. Но живой. Чудо? Везение? Не важно. Важно — он выжил. И вот это выживание привело его сюда. На пустую койку. В казарму, где от него отвернулись. Лёг на спину. Потолок — в трещинах. Одна трещина напоминала карту — извилистую линию, которая упиралась в стену и обрывалась. Тупик Как у него. Закрыл глаза. В темноте под веками поплыли пятна. Перед внутренним взором встало лицо Зейна. Не то, каким он запомнил друга в последний раз перед операцией — живое, сосредоточенное, с хриплым «Береги себя, капитан». А то, которое увидел в госпитале. Зейн пришёл не один — с цветами, какими-то дурацкими полевыми цветами в мятой бумаге. Они уже увядали, лепестки потемнели по краям, стебли согнулись. — Ты как? — спросил он тогда. — Живой. — Сильно болит? — Терпимо. Они помолчали. Зейн мял бумагу на стеблях, смотрел в пол. Странно — обычно он сверлил собеседника взглядом, хотел заглянуть в череп. Ксандра это бесило, сейчас — насторожило. — Что-то не так? — спросил он. — Всё нормально, — слишком быстро ответил Зейн. — Всё хорошо. Ты главное поправляйся. Он ушёл через пять минут. Цветы завяли к вечеру. Ксандр тогда не придал этому значения. Подумал — друг устал, переволновался, у каждого бывает. Дурак. Открыл глаза. Потолок никуда не делся — серый, в трещинах. В животе заворочалось что-то тёмное. Не голод. Не боль. Ксандр не умел это называть. Он вообще не умел называть чувства — это было не по уставу. Солдаты не чувствуют. Солдаты выполняют приказы. А что делать, когда приказа нет? Сел, потёр лицо ладонями — кожа была горячей, или руки холодными, он не мог понять. Взгляд упал на тумбочку. Жетон. Старый, потёртый, с выбитым номером. Взял его, провёл пальцем по граням — металл был гладким от времени, но края ещё острыми. Обычный металл. Но он носил его шесть лет. Шесть лет, восемь месяцев и… он сбился со счёта. Раньше этот жетон был символом. Честь. Долг. Ковчег. А теперь? Сжал его в кулаке — края впились в ладонь, остро, по-настоящему. Больно. — Хорошо. Больно — значит, жив. Он не знал, сколько просидел так — минуту, десять, час. Время потеряло смысл. Тишина давила. Только где-то далеко, за стеной, гудела вентиляция — ровно, монотонно, как дыхание спящего зверя. Когда разжал руку, на ладони остались красные полосы. Жетон лежал на колене, тускло поблёскивая. Убрал его в карман, встал и подошёл к окну. За стеклом — Ковчег. Уродливый, вечно гудящий. Серые коробки зданий, редкие огни, дым из труб. Его дом. Его тюрьма. Его предатель. Смотрел долго. Впервые за много лет — не как защитник. Как чужой. В этот момент внутри что-то сломалось — не хрустнуло, не треснуло, просто перестало работать. Будто кто-то щёлкнул выключателем, и свет погас. Он не заплакал — солдаты не плачут. Улыбнулся. Криво. Жёстко. Губы растянулись в усмешке, которая не коснулась глаз. — Ну что ж, — сказал он пустоте. — Посмотрим, кто кого. Голос прозвучал глухо — стены не хотели его слышать. Он ещё не знал, что Ковчег уже выиграл.

***

Госпиталь пах смертью. Не той открытой, которая хватает за горло за стеной, когда Колосс разрывает человека пополам. А другой — вязкой, сладковатой, которая сочится из-под дверей реанимации, пропитывает бинты и халаты, застревает в лёгких. Этот запах оседал на языке металлическим привкусом. Здесь смерть не убивала. Здесь смерть ждала. Ксандр ненавидел это место. Он сидел на жёстком стуле в коридоре, прислонившись спиной к выкрашенной зелёной краской стене. Ждал сорок минут, или два часа. Он перестал следить. Напротив висели часы. Ксандр смотрел на них — стрелка почти не двигалась. Или двигалась? Он перестал понимать. Рядом на скамейке дремал старик с ампутированной ногой. Одеяло сползло с его колен, он дышал тяжело, с присвистом. Напротив молодая женщина перевязывала ребёнку палец — порез, ерунда, но она смотрела на него так, будто это была дыра в груди. Дальше по коридору кто-то плакал — глухо, в подушку. Ксандр сжал челюсти так, что заныли зубы. Ему не нужно было всё это. Ему нужен был вердикт. Слово. Бумажка, которая позволит вернуться за стену. Он знал, что может — тело слушалось. Нога болела, но он ходил. Руки дрожали по утрам, но он держал оружие — пальцы помнили хватку. Он справится, всегда справлялся. — Капитан ван Хейс? Голос был сухим, профессиональным, без сочувствия. Это хорошо. Сочувствие он ненавидел больше всего. Сочувствие пахло жалостью, а жалость — это когда тебя уже похоронили. Поднялся. Тело напомнило о себе — глухо, ритмично, в такт сердцу. Он не подал вида, не поморщился, не сделал лишнего движения. Врач оказалась женщиной лет сорока, с короткой стрижкой и глубокими тенями под глазами. Она выглядела так, будто не спала трое суток, может, так и было. Белый халат сидел на ней мешковато, на воротнике — пятно кофе. — Проходите. Кабинет был маленьким, заваленным бумагами, пахло медикаментами — резко, горьковато. На столе лежали рентгеновские снимки. Ксандр узнал свои: позвоночник, левое бедро, грудная клетка. Они смотрели на него мёртвыми серыми пятнами, в которых он не понимал ровно ничего. — Садитесь. Ксандр сел. Стул скрипнул. Женщина — доктор Хейл, он прочитал имя на бейдже — разложила снимки на световой панели. Включила. Свет прорезал темноту кабинета, высветил трещины на снимках — и на её лице. — Вы знаете, что у вас с позвоночником? — спросила она без предисловий. — Знаю. Компрессионный перелом. Два позвонка. — Три, — поправила она. — Третий вы даже не заметили. Адреналин, боевой синдром. Бывает. Она ткнула пальцем в тёмное пятно на снимке. Ноготь коротко стриженный, без лака. — Вот здесь. Осколок сидит в миллиметре от спинномозгового канала. Ещё немного — и вы бы не встали. Никогда. Он промолчал. В горле пересохло. — Левое бедро. Множественные осколочные. Сустав почти не восстановлен. Мы поставили пластину, но… Она замолчала, посмотрела на него. В глазах не было жалости — только усталая правда. И ещё что-то, что не мог прочитать. — Но? — Вы не сможете выполнять полевые нагрузки. Бег, прыжки, подъём тяжестей — всё это будет вызывать хроническую боль. Со временем — деформацию сустава. Инвалидность. Слово повисло в воздухе. Тяжёлое. Липкое. Ксандр не моргал. Смотрел на неё, на её губы, которые произнесли это слово, на снимки за её спиной. — Сколько времени у меня есть? — На что? — На службу. Доктор Хейл вздохнула, убрала снимки, села напротив, сложила руки на столе — пальцы сплетены, костяшки белые. — Капитан, я не буду вам врать. Вы не вернётесь в строй. Ни через месяц. Ни через год. Никогда. Ваше тело может не выдержать. Оно уже не выдерживает. — Оно выдержит. — Нет. Она сказала это твёрдо, спокойно, как приговор, без надежды на апелляцию. — Я видела десятки таких, как вы. Герои. Спасали отряды, закрывали собой, уводили Колоссов. А потом приходили сюда и клялись, что «выдержат». Некоторые действительно выдерживали — месяц, два. А потом падали. Кто-то — на полигоне. Кто-то — в уборной, когда никого не было. Я собирала их по частям. И каждый раз клялась себе, что скажу правду следующему. Ксандр смотрел на неё. Не дышал — или ему так казалось. Грудная клетка онемела. — Знаете, почему я стала военным врачом? — спросила она неожиданно. Он не ответил. Не мог. Язык прилип к нёбу. — Мой брат служил в разведке. Нулевой отдел. Четыре года. Двадцать семь вылазок за стену. Дважды был ранен. Однажды его отряд попал в засаду сатиров. Он вытащил двоих на себе, ползком, под огнём, три километра. Голос дрогнул, но она справилась, сжала пальцы сильнее. — Вернулся без ног. Обе ампутировали выше колена. Ему сказали: «Ты герой. Ты спас товарищей. Мы гордимся тобой». А потом… никто не пришёл. Отряд — редко. Командиры — никогда. Он сидел в своей комнате, смотрел в стену и ждал, когда его снова позовут. Она перевела дыхание. Ксандр видел, как дрогнула её нижняя губа — один раз, быстро. — Через год он повесился. Не потому, что не мог ходить — потому что не мог больше… бежать. Посмотрела на Ксандра. В её глазах не было жалости — только усталая, выжженная правда. И боль. Глубокая, старая, которая никогда не заживёт. — Я не хочу, чтобы вы повторили его путь. Поэтому я говорю вам правду. Не для того, чтобы сломать. Чтобы выжить. Ксандр молчал. Долго. В кабинете тикали часы — только сейчас их услышал. Где-то за стеной упал металлический поднос — звонко, резко. — Вы поэтому стали врачом? — спросил наконец. Голос сел — пришлось прочистить горло. — Я стала врачом, потому что не успела его спасти, — ответила она. — Теперь пытаюсь отмаливать грехи на других. Встала, подошла к окну — спина прямая, плечи напряжены. — Идите, капитан. Подумайте. Завтра я выпишу заключение. Но выбор — за вами. Ксандр поднялся. Не чувствовал боли — только пустоту. Там, где раньше была ярость и желание жить, теперь зияла дыра. Повернулся к двери. — Капитан. Остановился. Не обернулся. — Я не хотела вас обидеть. — Вы и не обидели, — ответил он. Голос был ровным, чужим. — Вы просто сказали правду. Вышел в коридор. Прошёл мимо старика с ампутированной ногой — тот уже проснулся и смотрел в одну точку. Мимо женщины с ребёнком — малыш перестал плакать, притих на руках. Мимо того, кто плакал в подушку — теперь там было тихо. Вышел на улицу. Вдохнул воздух Ковчега — тяжёлый, металлический, с привкусом выхлопных газов. И впервые за много лет захотел закурить. У него не было сигарет. Он прислонился к стене. Стена была холодной, шершавой — кирпич, крашеный серой краской. Закрыл глаза, дышал, пытался не думать. Не получалось. «Инвалидность». Не мог выкинуть это слово из головы. Попытался представить себя — без формы, без оружия, без отряда. Не смог. Перед глазами была только пустота. Серое ничто. Без формы, без краёв. Прижался затылком к стене — сильнее, ещё сильнее. Боль вспыхнула на затылке — острая, живая. Не помогла. Тогда он просто пошёл. Не зная куда. Лишь бы не стоять на месте.

***

Следующие дни он провёл как в тумане. После госпиталя его отстранили от полевых выходов до решения комиссии. Формально он всё ещё числился в отряде, но никто не давал ему заданий, не включал в наряды. Сослуживцы отводили взгляды. Командиры делали вид, что его нет. Он был призраком в собственной казарме. Ксандр замечал это — как они замолкали, когда он входил, как опускали глаза, как начинали говорить шёпотом, думая, что не слышит. Он слышал всё. Дни слились в один бесконечный ком. Просыпался, ходил на обследования, спорил с врачами, писал рапорты, получал отказы, возвращался в казарму, ложился на койку и смотрел в потолок. Трещина стала его картой — изучил каждый её изгиб, каждое разветвление. Иногда ему казалось, что если проследить её до конца, то можно найти выход. Но трещина упиралась в стену. Он похудел — ремень пришлось затягивать на две дырки. Перестал бриться, щетина колола подбородок, но ему было всё равно. Проводил пальцами по лицу и чувствовал жёсткие волоски — чужие, будто выросшие на ком-то другом. Еда потеряла вкус. Он жевал механически, не чувствуя ни голода, ни насыщения. Хлеб был картонным. Каша — тёплой пастой без вкуса. Он глотал, потому что надо, потому что тело требовало. Сослуживцы избегали его. Не потому, что боялись — просто не знали, что сказать. Капитан ван Хейс, который увёл Колосса, спас отряд, был легендой — теперь сидел в казарме и смотрел в стену. С ним невозможно было говорить — отвечал односложно или не отвечал вовсе. Однажды вечером к нему подошёл новобранец. Зелёный совсем, ещё не нюхавший пороха. Форма на нём сидела мешковато — не обносилась ещё, не приняла форму его тела. Смотрел на Ксандра круглыми глазами — в них горел тот глупый восторг, который бывает только у тех, кто ещё не видел смерти вблизи. — Капитан, это правда, что вы увели Колосса класса «Зевс»? Ксандр поднял глаза. Парень стоял, переминаясь с ноги на ногу, теребил ремень автомата — нервно, быстро. — Правда. — А как? Я имею в виду… Это же машина смерти. Как вы выжили? Ксандр смотрел на него долго. В глазах парня горел глупый, мальчишеский восторг. Он смотрел на Ксандра как на героя. Не понимая, что герои — это те, кто не вернулся. — Убирайся. — Но я только хотел… — Я сказал — убирайся. Парень побледнел, губы дрогнули, сделал шаг назад, потом развернулся и почти побежал к выходу. Ксандр слышал, как стучат его ботинки по полу — быстро, панически. Смотрел ему вслед. Восторг. Какой дурак. Не было в этом никакого подвига. Не было геройства. Был страх. Был инстинкт. Тупая животная решимость выжить. Он не хотел быть героем. Он хотел быть солдатом. А теперь был никем. Посмотрел на свои руки — они лежали на коленях, неподвижные, чужие, пальцы чуть дрожали. Не от страха. От бессилия. От того, что некуда приложить силу. Встал, подошёл к окну. За стеклом — ночной Ковчег. Горели редкие огни — жёлтые, тусклые. Где-то играла музыка — глухо, издалека. Кто-то смеялся — высоко, по-женски. Он не помнил, когда смеялся в последний раз. Рука сама полезла в карман, нащупала жетон. Вытащила, посмотрела на свет. Металл блеснул — тускло, неохотно. «Ксандр ван Хейс. Нулевой отдел. Разведка». Больше не нулевой. Не разведка. Не разведчик. Сжал жетон, убрал обратно. Металл был холодным — даже через ткань кармана чувствовал этот холод. Вернулся к койке, лёг. Уставился в потолок. Трещина. Тупик. Закрыл глаза и провалился в сон без сновидений. Пустота. Чернота. Ничего.

***

Зейн пришёл через три недели. Ксандр сидел в казарме один — все остальные были на задании. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался громким. Он чистил оружие: автомат лежал на коленях, разобранный на части. Затвор, ствол, магазин — каждый кусок металла знал на ощупь, мог собрать с закрытыми глазами. Пальцы двигались сами, механически, без участия мозга. В дверь не постучали — Зейн просто вошёл, как раньше, когда они были друзьями. — Можно? Ксандр не поднял головы. Продолжал протирать затвор. — Ты уже вошёл. Карвер присел на соседнюю койку. Матрас прогнулся под его весом. Пружины скрипнули — жалобно, по-старушечьи. — Хотел поговорить. — Говори. — Не при людях. — Здесь никого нет. Зейн помолчал. Ксандр чувствовал его взгляд на своих руках — тяжёлый, виноватый, — но не поднимал глаз. Тряпка скользила по металлу — вжик-вжик. — Ты подал рапорт о возвращении, — сказал наконец Зейн. — Да. — Его отклонят. — Знаю. Зейн молчал. Ван Хейс слышал, как за стеной гудит вентиляция, как где-то далеко хлопнула дверь. — Я не хотел, чтобы так вышло. Ксандр остановился. Медленно поднял голову, посмотрел на Зейна. Тот сидел, ссутулившись, в парадной форме — при всех регалиях, при погонах. Но выглядел усталым, под глазами — тени, в уголках губ — складки, которых раньше не было. — Не хотел? — переспросил он. Голос был спокойным — очень спокойным. — Ты подписал приказ, Зейн. Твоя подпись стоит внизу. — Это не я. — Это ты, — перебил Ксандр. — Я видел. Твоя подпись. Твоё решение. Он отложил тряпку, повернулся к другу — бывшему другу — лицом. Позвонки хрустнули — он не заметил. — Ты знаешь, что я увёл Колосса, чтобы спасти отряд. Твой отряд. Тебя. — Голос дрогнул — всего на секунду, но услышал эту дрожь и ненавидел себя за неё. — А ты меня — под зад. Карвер побледнел, губы сжались в тонкую линию — такую тонкую, что они почти исчезли. — Ты не понимаешь. — Что я не понимаю? — Медицина… — К чёрту медицину! Ксандр вскочил. Автомат упал на пол с глухим стуком — металл о бетон, звонко. Даже не обратил внимания. — Я нужен там! За стеной! Я знаю каждую трещину, каждую аномалию, каждый ход Колоссов. Я могу ещё… — А если не сможешь? — Зейн тоже встал, голос сорвался на крик — сорвался, захрипел. — Если в следующий раз Колосс тебя раздавит? Если ты не успеешь? Если твоя чёртова нога подведёт в самый ответственный момент, и ты погибнешь? И кто тогда — я? Я поведу отряд? Я? Они стояли друг напротив друга в двух шагах. Ксандр видел, как бьётся жилка на виске Зейна, как расширены его зрачки, как дрожат пальцы — сжимал их в кулаки, но дрожь не проходила. — Ты просто боишься, — тихо сказал ван Хейс. — Боишься, что в следующий раз тебе придётся принимать решение самому. — Я боюсь, что ты умрёшь, идиот! — выдохнул Карвер. Тишина. Ксандр смотрел на него. Видел, как дрожат его руки — уже не скрыть. Как блестят глаза — слишком ярко для мужчины, который привык командовать. В горле встал ком — тот самый, который он научился глотать ещё в первую вылазку, когда видел смерть новичка. Сейчас ком был другим — мягче, обиднее, царапал горло изнутри. — Ты уже убил меня, — сказал он, и голос был тихим, ровным. — Своим приказом. Своей заботой. Ты похоронил меня заживо. Отвернулся. Поднял автомат. Начал собирать обратно. Деталь за деталью. Щелчок. Щелчок. Металл холодный, знакомый. Единственное, что не предаёт. — Уходи, Зейн. — Ксандр… — Уходи, я сказал. Зейн постоял. Ксандр слышал его дыхание — тяжёлое, прерывистое. Потом шаги — сначала медленные, потом быстрее. Дверь закрылась тихо — почти бесшумно. Ван Хейс сидел, держа в руках собранный автомат. Гладил холодный ствол, пальцы скользили по металлу — туда-обратно, туда-обратно. Просидел так до утра.

***

День аттестации начался с дождя. Ксандр стоял у окна казармы и смотрел, как вода стекает по мутному стеклу. Капли собирались в ручейки, ползли вниз, оставляли за собой грязные дорожки. Ковчег за окном расплывался серым пятном — без формы, без границ, как его будущее. Он не спал всю ночь. Не потому, что нервничал. Просто не мог. Мысли ходили по кругу. Отряд. Комиссия. Зейн. Отряд. Снова комиссия. Надел форму — не парадную, полевую. Ту, в которой ходил за стену. Потёртую, местами прожжённую кислотой, с нашивкой разведотряда на рукаве — выцветшей, но целой. Ткань была мягкой от времени — обносилась, приняла форму его тела. Он хотел, чтобы они видели. Кто он. Кем был. Не стал доставать жетон. Только прижал ладонь к карману, чувствуя холод металла через ткань. Напоминание. Ты — солдат. Ксандр поднимался по лестнице медленно. Лифтом пользоваться не хотел — лифты для гражданских, для слабых. Каждая ступенька отдавалась в бедре глухой тянущей болью, но шёл ровно, не хромал. Не показывал. В коридоре перед дверью толпились люди — офицеры, писари, какие-то штатские с папками. Они косились на него, отводили взгляды, кто-то шептался — он не слышал слов, только звук. Не обращал внимания. Прошёл к двери, постучал. — Войдите. Голос был чужим. Официальным. Он вошёл. В кабинете было четверо. Трое — незнакомые офицеры, сидели с краю. Четвёртый — в центре, во главе стола. Зейн Карвер. Полковник. Председатель комиссии. Сидел прямо, в парадной форме, при всех регалиях. Лицо — каменное. Только глаза выдавали. Они скользнули по Ксандру — быстро, как по чужому, и сразу ушли в стол. — Капитан ван Хейс, — сказал Зейн официально, голос без интонаций, как у диктора. — Проходите, садитесь. Ксандр сел на единственный свободный стул напротив. Между ним и комиссией был стол — длинный, полированный, пустой, как пропасть. Поверхность стола блестела — он видел в ней своё отражение, размытое, чужое. — Ваше дело рассматривается уже три недели, — начал один из офицеров слева — лысый, с бакенбардами, голос скрипучий, как несмазанная дверь. — Мы изучили медицинские заключения, рапорты, показания сослуживцев. Сегодня вынесем окончательное решение. Ван Хейс кивнул. Не сказал ни слова. Пальцы лежали на коленях — неподвижно, спокойно. Только костяшки побелели от напряжения. Бакенбарды развернул перед собой папку, пролистал — бумаги шуршали сухо, официально. Остановился на нужной странице. — Капитан ван Хейс, вы проходите службу в элитном разведподразделении — Нулевом отделе. За это время зарекомендовали себя как… — он запнулся, подбирая слова, — …как один из лучших. Однако полученные вами травмы… — Я знаю свои травмы, — перебил Ксандр, и голос прозвучал резче, чем он хотел. — Я здесь не для того, чтобы их обсуждать. Бакенбарды поднял брови. Офицер справа — молодой, с усиками — недовольно засопел. — Капитан, соблюдайте субординацию. — Я соблюдаю. Но я пришёл говорить о службе. Я могу служить. Мои физические кондиции… — Ваши физические кондиции оценила медицинская комиссия, — сухо сказал Зейн. — У нас есть их заключение. Он подвинул по столу бумагу. Лист лёг ровно посередине, между ними. Белый, чистый, с печатью. — Ознакомьтесь. Ксандр взял. Не читал — смотрел. Текст расплывался перед глазами. «Не годен… противопоказаны… хронические боли… риск инвалидизации…» Бумага задрожала в руке — он заметил это, заставил пальцы успокоиться, положил лист обратно на стол. — Я оспариваю это заключение. — На каком основании? — спросил молодой с усиками. — На основании того, что я уже три недели хожу. Бегаю. Стреляю. Моё тело работает. — Ваше тело работает за счёт адреналина и болевого порога, который выше среднего, — ответил Зейн. В его голосе не было издевательства — только усталая констатация факта. — Это не значит, что оно справляется. Это значит, что вы игнорируете боль. Рано или поздно это приведёт к коллапсу. — И что? — Ксандр посмотрел на него в упор, зрачки сузились. — Все мы когда-нибудь коллапсируем. Но пока я жив, я могу быть полезен. — Полезен? — подал голос бакенбарды. — Вы предлагаете отправить за стену человека, который в любой момент может рухнуть? Который подведёт отряд? Который станет обузой? Кровь ударила в лицо — горячо, резко, ван Хейс почувствовал, как загорелись щёки, как напряглись желваки. — Я никогда не был обузой. — Пока что, — отрезал бакенбарды. — А в следующий раз? Он развернул к себе другую бумагу. Ксандр узнал её — рапорт о возвращении. Тот самый, который он писал ночами, перечёркивая и переписывая заново, подбирая слова, доказывая, доказывая, доказывая. Пальцы помнили ручку. Глаза — каждую букву. — Ваш рапорт отклонён, — сказал бакенбарды. — Единогласно. Он не услышал, как это было сказано. Голос доносился будто из-под воды — нереально, расплывчато. В ушах зашумело. — Вам предложена должность коменданта сектора, — продолжал бакенбарды. — Вы знакомы с обязанностями? Ксандр молчал. Смотрел на бумагу. На печать. На подписи. — Капитан ван Хейс, я задал вопрос. — Знаком, — выдавил он. Голос сел — пришлось прочистить горло. — Знаком. — Это почётная должность, — вставил молодой с усиками. — Ответственность за безопасность тысяч граждан. — И отличная возможность применить ваш опыт, — добавил бакенбарды. — Вы будете координировать работу патрулей, анализировать разведданные, заниматься… — Бумажками, — закончил Ксандр. Тишина. Офицеры переглянулись. Бакенбарды поджал губы. — Если вам не нравится предложение, — холодно сказал Зейн, — вы можете уволиться. Уволиться. Он перестал дышать на секунду, посмотрел на Зейна. Тот не отводил взгляд. Впервые за весь разговор. — Уволиться, — повторил Ксандр. — И кем я буду? Гражданским? Без профессии, без жилья, без… — Без того, что убивает вас, — закончил Зейн. — Выбирайте, капитан. Комендант или никто. Ван Хейс смотрел на него. На этого человека, которого он считал другом, которого спас, который выжил только потому, что Ксандр увёл за собой Колосса. — Ты серьёзно? — спросил он тихо, только для Зейна. — Ты ставишь меня перед выбором? Карвер молчал. Но в его глазах что-то дрогнуло — складка между бровями стала глубже. — Это не я ставлю, — ответил он так же тихо. — Это система. Я просто говорю тебе правду. — Правду, — усмехнулся Ксандр — усмешка вышла кривой, горькой. — Ты забыл, что такое правда, Зейн. Правда — это когда мы стояли плечом к плечу, и я сказал: «Уходите, я прикрою». А ты ответил: «Возвращайся живым». Правда в том, что я вернулся. А ты… Замолчал. Не договорил. Потому что не знал, как закончить. — Капитан ван Хейс, — вмешался бакенбарды. — У вас есть время до завтра, чтобы принять решение. Комиссия ждёт вашего ответа. Поднялся. Стул скрипнул по полу — резко, противно. Нога отозвалась болью — он не обратил внимания. — Не нужно до завтра, — сказал он. — Я согласен. Зейн дёрнулся — едва заметно, но Ксандр увидел: плечи напряглись, пальцы на столе сжались. — Согласны на должность коменданта? — переспросил бакенбарды. — Согласен. — Тогда подпишите здесь. Взял ручку. Смотрел на лист. «Даю своё согласие на перевод…» Буквы плыли перед глазами. Ручка дрожала в пальцах — заметил это, но не мог остановить. Заставил себя не думать. Просто поставить подпись. Ван Хейс. Всё. Отодвинул бумагу, поднял глаза. — Могу идти? — Да, — сказал Зейн, и голос его был пустым. — Комендант ван Хейс. Ксандр развернулся. Сделал шаг к двери. Потом остановился. Не оборачиваясь. — Ты хотел как лучше, Зейн? — спросил он тихо. — Получилось как всегда. И вышел. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Внутри было пусто. Абсолютно пусто. Как в бункере, из которого ушли все. Только где-то глубоко, на самом дне, тлело что-то чёрное. Не знал, как это назвать. И не хотел знать. На лестнице его догнали шаги. Он узнал их — тяжёлые, быстрые. Не обернулся. — Ксандр. — Отстань. — Ксандр, подожди. Зейн схватил его за локоть — пальцы сжали рукав крепко, почти больно. Ксандр вырвал руку. Резко. Грубо. — Не трогай меня. — Я хотел… — Карвер не договорил, сжал челюсть так, что желваки заходили. — Ты хотел? — он развернулся. Смотрел на Зейна пустыми глазами — как на мебель, как на стену. — Ты хотел, чтобы я жил. Да. Я помню. Ты боишься за меня. Ты заботишься. Ты такой хороший друг, Зейн. Такой заботливый. Что ты сделал? Ты вырвал меня из единственного места, где я был нужен. Ты поставил меня за стол с бумажками. Ты превратил меня в… Замолчал. Не договорил. Потому что не знал, в кого. — В кого? — спросил Зейн тихо. — В ничто, — ответил Ксандр. — Ты превратил меня в ничто. Пошёл вниз по лестнице. Шаг. Шаг. Шаг. Нога болела — каждый шаг отдавался в бедре тупой, пульсирующей болью. Не замечал. Карвер остался стоять на площадке. И ничего не сказал вслед.

***

Ксандр шёл по улицам Ковчега, не разбирая дороги. Дождь кончился, воздух был влажным, тяжёлым — оседал на лице мелкими каплями. Люди расступались перед ним — не потому, что узнавали. Просто он шёл так, как идут на смерть: прямо, не сворачивая, взгляд — вперёд, невидящий. Свернул в переулок. Остановился, прислонился лбом к холодной стене. Кирпич был шершавым, холодным — чувствовал каждую неровность. Спина горела. Нога пульсировала. Голова раскалывалась. Ударил кулаком в стену. Раз. Другой. Третий. Кость хрустнула. Боль пробила туман в голове — резкая, живая, настоящая. Посмотрел на руку. Кровь — тёмная, густая. Сбитые костяшки. Чужой бетон врезался в кожу, оставив серые вкрапления. Хорошо. Хоть что-то настоящее. Замер — на четвёртый удар не ударил. Рука застыла в воздухе. Тело помнило: бить можно только цель. Враг. Мишень. А стена — не цель. Стена — это конец. И он не знал, как бить конец. Прислонился спиной к стене, съехал вниз, сел прямо на мокрый асфальт. Холод проступил сквозь ткань формы — сразу, липкий, противный. «Комендант ван Хейс», — прокрутил это обращение в голове. Оно звучало как насмешка. Как будто кто-то назвал волка дворняжкой. — Кем я стал? — спросил он у неба. Небо не ответило. Оно было серым, низким, пустым. Достал жетон, посмотрел на гравировку. «Нулевой отдел». Теперь он — ноль. Без отряда. Без цели. Без смысла. Сжал его так, что грани впились в уже разбитую ладонь. Кровь смешалась с металлом — липко, тепло. — Я обещаю, — сказал он тихо. — Вы ещё пожалеете. Все. В голосе не было силы. Был только шёпот. Пустота. В переулке пахло мочой и гнилью. Где-то наверху орало радио — голос диктора, бодрый, чужой. Кто-то смеялся — высоко, беззаботно. Жизнь шла своим чередом. А он сидел в грязном переулке, с разбитой рукой, и смотрел в небо. Низкое. Чужое. Серое, как его будущее. — Комендант, — прошептал он. — Чёртов комендант. Потом встал, отряхнул форму — с коленей полетели серые капли. Засунул жетон обратно в карман. Металл был тёплым от крови. И пошёл домой. В ту самую казённую коробку, которую теперь полагалось называть этим словом. Потому что идти больше было некуда.

***

Квартира пахла пустотой. Ксандр получил ключи через три дня после аттестации. Маленькая коробка на пятом этаже, в спальном районе, где стены такие тонкие, что слышно, как сосед кашляет, а соседка плачет. Казённая мебель: кровать, стол, стул, шкаф, выданные по ведомости. Пахло дешёвым деревом, краской и чем-то ещё — затхлым, старым. Вошёл, закрыл дверь и долго стоял в прихожей, не снимая ботинок. Смотрел на пустые стены, на голый пол, на окно, за которым тянулся всё тот же Ковчег — серый, равнодушный, вечный. Снял ботинки, прошёл на кухню. Плита не работала — кнопки не нажимались. Раковина была забита — стояла мутная вода с какими-то хлопьями. Холодильник гудел — ровно, монотонно, — но внутри было пусто. Только запах пластика и мороза. Не стал ничего менять. Первые дни жил как в трансе. Просыпался — не понимал, где находится. Смотрел на потолок — белый, без трещин. В казарме была трещина. Карта. Дорога в никуда. Здесь — ничего. Чистота. Стерильность. Смерть. Вставал, умывался холодной водой — она обжигала лицо, заставляла дышать чаще. Одевался, шёл на новую работу — в комендатуру сектора. Сидел в кабинете, листал бумаги, подписывал, отдавал распоряжения, возвращался домой, ложился, не спал. Глаза открыты — в никуда. Цикл. День за днём. Неделя за неделей. Перестал замечать время. Календарь на стене висел нетронутым. Первое число сменилось вторым, потом третьим — не переворачивал страницы. Они смотрели на него мёртвыми цифрами. Еда закончилась на четвёртый день. Он не заметил. На пятый — почувствовал голод. Пустота в животе — тянущая, ноющая. Но не пошёл в магазин. Просто лёг и закрыл глаза. Тело напоминало о себе болью. Нога — глухой пульсацией. Спина — ноющей, тянущей. Плечо — острой, при каждом движении. Разбитая рука — он плеснул на ссадины спиртом из походной аптечки, замотал бинтом кое-как, но толку было мало. Раны воспалились, покраснели, гноились. Он не обращал внимания. Боль была единственным, что убеждало его, что он ещё жив. На седьмой день пришёл Зейн. Ксандр лежал на кровати в той же одежде, что и неделю назад. Форма пропиталась потом — липкая, холодная. В комнате пахло несвежим бельём и чем-то кислым. Шторы были задёрнуты — он не помнил, когда это сделал. Может, вчера. Может, неделю назад. Стук в дверь. Он не пошевелился. — Ксандр, открой. Я знаю, что ты там. Зейн. Голос напряжённый, обеспокоенный. Ван Хейс закрыл глаза. — Ксандр! Стук повторился — громче, настойчивее, кулаком, глухо, тяжело. — Открой, или я выломаю дверь. Он не сомневался, что Зейн это сделает. Встал, прошёл к двери босиком по холодному полу. Открыл. Зейн стоял на пороге — в форме, при погонах. В руках — пакет с продуктами. Увидел Ксандра — и замер. — Боги… — выдохнул он. Ксандр знал, как выглядит. Небритый — щетина уже не колола, а лежала жёстким ковром. Грязный — на шее, на руках, под ногтями. Чёрные круги под глазами — глубокие, синие, как синяки. Воспалённая рука — красная, горячая. В форме, которую не снимал неделю. Он видел себя в зеркале накануне — и не узнал. — Что тебе надо? — спросил ван Хейс. Голос сел, звучал хрипло — как у человека, который не говорил несколько дней. — Зайти. — Зачем? — Поговорить. — Не о чем. Попытался закрыть дверь, но Зейн упёрся ногой — ботинок стукнул о дверь глухо, настойчиво. — Пусти. — Уйди. — Нет. Они смотрели друг на друга. Карвер не отводил взгляда. В его глазах была тревога — настоящая, не служебная. И ещё что-то — страх? Ксандр не мог разобрать. — Я принёс еду, — сказал Зейн тихо. — Ты выглядишь так, будто не ел неделю. — Не твоё дело. — Моё. Ван Хейс хотел ответить что-то резкое — набрал воздух в грудь, открыл рот, но не нашёл сил. Отступил на шаг. Зейн вошёл. Прошёл на кухню, поставил пакет на стол, огляделся. Увидел пустые бутылки из-под воды, грязные кружки, засохшие крошки на столешнице. Не сказал ничего — только плечи напряглись едва заметно. Начал разбирать продукты: хлеб — свежий, пахнущий дрожжами, консервы — тяжёлые, металлические, крупы — в прозрачных пакетах, что-то ещё — не смотрел. Ксандр стоял в дверях и смотрел. — Зачем ты пришёл? — повторил он. — Сказал же — поговорить. — А я сказал — не о чем. Зейн повернулся к нему, взял стул, сел, показал на второй. — Сядь. — Не хочу. — Сядь, Ксандр. Что-то в его голосе заставило подчиниться. Ван Хейс сел. Напротив. Как тогда, на комиссии. Только сейчас не было стола. Не было пропасти. Был только Зейн — уставший, виноватый, чужой. Ксандр слышал, как Карвер сглатывает, как скрипит половица под его ногой. И больше ничего. — Ты себя убиваешь, — сказал Зейн. — Я вижу. — Я себя не убиваю. Я просто… — Что? — Не знаю. Он замолчал. Зейн ждал. Смотрел на него не отрываясь. В комнате было тихо — только холодильник гудел. — Я не знаю, что мне делать, — выдавил Ксандр, и голос дрогнул — ненавидел себя за эту дрожь. — Всю свою жизнь я знал, что делать. Приказ. Исполнение. Следующий приказ. А теперь… нет приказов. Нет отряда. Нет… ничего. — Есть ты. — Этого мало. Карвер наклонился вперёд, положил руки на колени — пальцы сжаты, костяшки белые. — Послушай меня. Я знаю, что ты злишься. Ты имеешь право. Я знаю, что ты считаешь меня предателем. Может, так оно и есть. Но я не хочу, чтобы ты умер. Не так. Не здесь. — А как я должен умереть? — Ксандр посмотрел на него. Впервые за много дней в глазах появилось что-то живое. Злость. — Героем? За стеной? С оружием в руках? Так ты меня этого лишил. — Я лишил тебя смерти, — тихо сказал Зейн. — Я оставил тебе жизнь. Даже если ты её ненавидишь. Ван Хейс усмехнулся — криво, горько, усмешка не коснулась глаз. — Ты называешь это жизнью? — А что ты называешь жизнью? Беготню за стеной, риск, адреналин, пули? Это не жизнь, Ксандр. Это самоубийство в рассрочку. — Это было то, что я умел. — Научись чему-то новому. Ксандр замолчал. Смотрел в пол. Пальцы сжимали край стула так, что побелели костяшки, дерево скрипело под нажимом. — Ты не понимаешь, — сказал он наконец. — У меня ничего не было, кроме отряда. И ты это знаешь. Ты знал. И всё равно… Не договорил. Встал, отошёл к окну, отдёрнул штору. Свет ударил в глаза — яркий, непривычный. Зажмурился на секунду. За стеклом — вечерний Ковчег. Огни. Люди. Жизнь. Чужая. — Мне нужно время, — сказал он, не оборачиваясь. — Оставь меня. Зейн посидел ещё минуту. Ксандр слышал его дыхание — ровное, но частое. Потом скрип стула. Шаги. — Еда на столе. Поешь. Пожалуйста. Он не ответил. Карвер пошёл к дверям, остановился на пороге. — Ты не один, Ксандр. Даже если тебе так кажется. Ушёл. Дверь закрылась — тихо, почти бесшумно. Ван Хейс стоял у окна и смотрел на город, который когда-то был его домом. — Один, — прошептал он. — Как есть — один.

***

Ксандр не ел. Продукты стояли на столе три дня. Хлеб зачерствел — корка потрескалась, мякиш высох. Консервы покрылись пылью — тонким серым слоем. Пил воду. Иногда — кофе. Без сахара, без молока. Горький, как всё вокруг. Язык привык к горечи. Спать он перестал совсем — ложился, закрывал глаза — и лежал. Мысли шли по кругу: отряд, Колосс, Зейн, комиссия, снова отряд, снова Колосс. Иногда засыпал на час-два. И тогда приходили сны. Ему снилось поле. Не то, за стеной — серое, мёртвое, усеянное осколками. А другое. Зелёное. С травой по колено — мягкой, шелестящей. И небом, в котором плыли облака — высокие, белые, неторопливые. Он стоял посреди этого поля и не понимал, где находится. Рядом никого не было. Только ветер — тёплый, почти ласковый — и трава, которая шелестела под ногами. — Ксандр. Голос был знакомым. Он обернулся. Позади него стоял он сам. Такой же, но другой. Без шрамов. Без усталости. В старой форме разведчика — той, которую списали, когда он получил повышение. На рукаве — нашивка отряда. Целая. Не выцветшая. — Ты кто? — спросил Ксандр. — Ты, — ответил тот. — Тот, кем был. Помнишь? — Помню. Другой Ксандр улыбнулся — не насмешливо, тепло. Так, как он сам не улыбался уже годы. Глаза сузились, в уголках собрались морщинки. — Помнишь, как мы в первый раз пошли за стену? Тряслись как осиновый лист. Держали автомат так, что костяшки побелели. А потом увидели Колосса — и замерли. Не от страха. От восторга. От того, что такое вообще возможно. — Помню, — повторил он. Голос сел. — А помнишь, как вытащили новичка из-под обломков? Он ногу сломал, кровь хлестала, сатиры уже рядом. А ты просто... пошёл. Не думая. Потому что надо. — Помню. — А теперь кем ты стал? Ксандр молчал. Трава шелестела. Облака плыли. Ветер трепал волосы. — Комендантом, — сказал он наконец. Слово прозвучало как плевок. — Комендантом, — повторил другой, усмехнулся, но не зло. Грустно. — Ты серьёзно? Ты, который уводил Колоссов, будешь сидеть в кабинете и разбирать бумажки? — Меня списали. — Тебя предали, — поправил другой. Подошёл ближе. — Зейн тебя предал. Ковчег тебя предал. А ты сидишь в своей дыре и умираешь по кусочкам. Это твоя месть? — А что я должен делать? Другой положил руку ему на плечо. Холодную. Мёртвую. Но почему-то не чужую. — Живи, — сказал он. — Назло им. Всем. Не потому, что есть ради чего. А потому, что сдаться — это признать, что они были правы. А они не правы. Ты слышишь? Они не правы. Ксандр хотел ответить, но поле исчезло. Трава сгорела — съёжилась, почернела. Небо погасло — стало серым, низким. Облака рассыпались пеплом — мелким, сухим. Проснулся. Потолок. Белый. Чистый. Сел на кровати, провёл рукой по лицу — щетина колола пальцы, щёки были мокрыми, провёл ладонью, посмотрел. Пальцы блестели. Вытер их о простыню. — Жить, — повторил он. — Назло. Встал, прошёл на кухню, открыл консервную банку. Металлическая крышка отскочила с резким щелчком. Съел содержимое, не чувствуя вкуса — мясо было резиновым, соус — жирным. Жевал и глотал, потому что надо. Потом включил воду, умылся. Холодная вода обожгла лицо, заставила дышать чаще. Побрился — впервые за две недели. Лезвие скользило по сухой коже, оставляя красные полоски. Он не обращал внимания. Посмотрел в зеркало. — Комендант ван Хейс, — сказал он своему отражению. — К вашим услугам. Зеркало не ответило. Из него смотрел незнакомец — похудевший, небритый, хотя только что побрился, щетина уже проступала синевой. С чёрными кругами под глазами, с воспалённой рукой. Но в глазах что-то шевельнулось. Не надежда. Не тепло. Что-то другое. Тёмное. Цепкое. Живучее. Вышел из дома и пошёл на работу.

***

Прошло два месяца. Ксандр не заметил, как они пролетели — и как застряли. Дни слились в серую ленту: подъём, кофе, комендатура, бумаги, дом, потолок. Но что-то изменилось. Он перестал ждать, что проснётся за стеной. Перестал проверять, на месте ли автомат — по утрам рука больше не тянулась к тумбочке. Перестал ненавидеть себя за то, что жив. Ксандр не научился жить заново. Он просто привык. А привычка — это не жизнь, но хотя не смерть. Стал жёстким. Холодным. Беспощадным. Подчинённые боялись его взгляда — отводили глаза, когда он проходил мимо. Гражданские — голоса. Люди старались лишний раз не попадаться на глаза. Не кричал. Не угрожал. Просто смотрел. И этого было достаточно. Не дружил ни с кем. Не общался. Не объяснял. Просто делал свою работу — так, чтобы все боялись, так, чтобы никто не сомневался: он здесь главный. Однажды вечером стоял у окна своего кабинета. За стеклом — всё тот же Ковчег. Гудящий. Предательский. Но смотрел на него без боли. Без злости. Без ничего. — Ну что ж, — сказал он тихо. — Посмотрим, кто кого. Ван Хейс уже знал, что делать — не сразу, но решился. Контрабанда. Серая зона. Свои правила. Там, где система бессильна, он будет сильным. А потом случайно наткнулся на досье. В его секторе, в дешёвых кварталах, живёт девушка. Райна. Та самая, что вытащила его из лап смерти. Та, что зашивала раны, когда он бредил. Она жила тихо, не нарушала закон, никому не мешала. Ксандр смотрел на досье долго — читал строчку за строчкой, смотрел на фото — маленькое, чёрно-белое. — Вот ты где, — сказал он пустоте. И усмехнулся. Холодно. Жёстко. Она станет его инструментом. Втянет её в контрабанду. Сделает своей. Потому что теперь он не просил. Он приказывал. Закрыл папку. Встал. Подошёл к окну. — Ты не знаешь, что я задумал, — сказал он городу. — Никто не знает. Помолчал. — Но скоро узнаешь. Губы растянулись в усмешке, которая не коснулась глаз. Через полгода он встретит её. Она перевернёт всё. Просто стоял у окна и смотрел на город, который когда-то был его домом.