Часть 2

Альберт пришёл ровно в восемь. Ксандр сидел за столом, но не работал — просто ждал. Левая нога, вытянутая под столом, пульсировала тупой, постоянной болью, знакомой уже как собственное имя. Он не принял таблетки. Хотел быть настоящим — даже если это означало страдать. Пунктуальность была тем качеством, которое он ценил выше смелости или честности. Она означала, что человек уважает чужое время. А значит — уважает и власть, которая это время назначает. — Проходите, садитесь, — Ксандр указал на стул напротив, стоящий под углом. Свет из окна падал в лицо гостю, а не ему. Альберт сел не спеша. Сухой, средних лет, в куртке без опознавательных знаков. Он положил на стол потёртый кожаный портфель — медицинский, такие выдавали лаборантам ещё в старых госпиталях. Расстегнул замок с мягким щелчком. — Я подготовил список, — сказал он, доставая папку. — Три вида мышечных стимуляторов. Разная степень токсичности. Два вида болеутоляющих, не маркируемых учётом. Экспериментальные составы — по запросу, но дороже. Он говорил сухо, без эмоций, как рапорт. Ксандру это нравилось — меньше театра, больше дела. — Цены? Альберт назвал цифры. Ксандр не перебивал. Каждая цифра отзывалась в голове эхом — он считал не деньги, а смерти. Сколько доз хватит, чтобы убить рабочего на заводе? Сколько — чтобы посадить на иглу патрульного, который потом будет работать за бесплатно? — Дорого, — сказал он, когда тот закончил. Голос был ровным, без агрессии — он просто констатировал факт, как врач ставит диагноз. — Качественный товар стоит дорого, — ответил Альберт. — Ваши клиенты это оценят. Эффект чище, побочных меньше. — Мои клиенты — умирающие рабочие. — Ксандр откинулся на спинку кресла, ощутив, как позвоночник протестует против движения. — Им плевать на чистоту. Им нужно, чтобы нога работала ещё две смены. Чтобы не чувствовать перелома до конца недели. Им нужен результат сейчас, а не качество. — Тогда зачем вам я? — Альберт чуть склонил голову. В его глазах мелькнуло не любопытство — оценка, проверка на вшивость. — На чёрном рынке полно дешёвой дряни. Половина — отходы лабораторий, разведённые спиртом. — Подделки убивают сразу, — сказал Ксандр. Голос стал тише, почти шёпотом. — Мёртвые клиенты не платят. Мне нужен товар, который работает, но доживает до следующей покупки. Чтобы они возвращались. Снова и снова. До последней кредитки. До последнего отрезка вены. Альберт помолчал. Потом кивнул. Не осудил, не одобрил. Просто принял условия игры. — Понимаю. Тогда скидка за объём. Двадцать процентов при закупе выше пятисот доз. Они торговались около часа. Ксандр ненавидел этот процесс — утомительное пережёвывание цифр, напоминавшее о том, кем он стал. Не разведчиком, не офицером, не даже комендантом. Торговцем. Скупщиком боли. Но он делал это хорошо. Система научила его выторговывать крохи надежды у тех, кто не хотел её давать. Теперь он выторговывал прибыль у тех, кто продавал отраву под видом жизни. — Договорились, — сказал наконец Альберт, закрывая папку. — Первая партия через три дня. Передача — на станции, как обычно. Южный туннель, секретный склад. — Как обычно, — повторил Ксандр. — Брон встретит. Он знает пароли. Альберт собрал бумаги и убрал в портфель. Но не встал. В комнате повисла тишина — тяжёлая, от несказанного. Ксандр знал этот момент — когда собеседник решает, стоит ли лезть под броню. — Вы ведь служили в разведке? — спросил Альберт. Голос был ровным, но вопрос прозвучал как выстрел. — Я слышал… вы спасли отряд. Увели Колосса. Один. Ксандр не ответил. Только смотрел — холодно, выжидающе. Внутри что-то сжалось — не боль, а память о ней. О шраме на боку, о пластине в ноге, о том, как он понял, что герой в нём уже мёртв. — Странно, — продолжил Альберт, не отводя глаз. Он выдерживал взгляд Ксандра, и это было редкостью. — Герой. Спаситель. И торгует стимуляторами для рабочих, которым платят копейки. — Герои дохнут молодыми, — сказал Ксандр. — А я ещё не наигрался. Альберт чуть усмехнулся. Без злобы, с пониманием — тот узнавал родственную душу. — Откуда вы берёте препараты? — спросил Ксандр, меняя тему. Он не хотел больше слышать о героях. — У меня есть доступ в лабораторию, — спокойно ответил Альберт. — Вопросы не задавайте, и мне не придётся врать. Лаборатория — она как система. Все знают, что она гниёт изнутри, но все делают вид, что так и должно быть. Тишина повисла снова. Ксандр смотрел на него несколько долгих секунд, потом кивнул. — Хорошо. Не буду. Альберт встал, поправил портфель и направился к двери. На пороге остановился, не обернулся. — Комендант, — сказал он куда-то в стену. — Удачного вам… бизнеса. — И вам, — ответил Ксандр. — Долгих клиентов. Дверь закрылась мягко, не щёлкая. Ксандр остался один. Он смотрел на закрытую дверь и думал о том, что Альберт не боится его. Не так, как курьер этой ночью, не так, как патрульные в коридоре. Может, потому что ему нечего терять. Может, потому что он такой же сломанный — просто иначе, хирургически точно, без шрамов на виду. А может, потому что они оба знали правду, которую не произносили вслух: В этом мире нет ни героев, ни злодеев. Есть только люди, которые делают то, что должны, чтобы не лечь на дно. И иногда это означало спасать отряд. Иногда — продавать яд рабочим. Он достал из ящика старый жетон разведчика. Крутил в пальцах, не глядя. Металл холодил кожу. В голове всплыл запах горелой плоти и крики бойцов, которых он вывел тогда из-под Зевса. Один. Ценой собственной ноги и всего, что делало его «героем». Жетон упал на стол с глухим стуком. Ксандр закрыл глаза. Боль в ноге стала острее — будто пластина внутри шевельнулась, напоминая, что тело уже не принадлежит ему. Что оно продано системе вместе с каждым подписанным приказом, с каждым запуганным курьером. Ничего не осталось. Только боль и пустота. — Заткнись, — прошептал он в тишину. И не понял, к кому обращается: к пластине, к системе или к тому человеку, которым он был когда-то.

***

Ночью он не спал. Лежал на кровати, смотрел в потолок и не мог сомкнуть глаз. Потому что тело требовало движения, а разум требовал забыть, но ни то ни другое не слушалось. Он встал, надел старую полевую форму, ботинки со стёртыми подошвами и вышел. Никто его не остановил — комендант имеет право ходить где угодно и когда угодно. Он направился на закрытый тренировочный полигон для офицерского состава и старшего командного звена — тот, куда новобранцам и обычным патрульным вход был запрещён. Как комендант сектора он имел туда постоянный доступ, и никто не посмел бы его остановить даже ночью. Полигон был пуст. Не спящий — опустошённый. Бетонные коробки препятствий стояли серыми кораблями в океане тени. Здесь оттачивался инстинкт, который теперь был только обузой. Он пришёл не за победой. Он пришёл проверить — насколько глубоко система вгрызлась в его плоть. Тренировочная полоса была знакомой до мурашек на коже. Сто метров ада, которые он пробегал сотни раз, с перебитой рукой, с обожжённым лёгким, с закрытыми глазами, чтобы учить тело действовать без сознания. Он знал каждый сантиметр: где лежит воронка от старого взрыва, где бревно шатается, где бетон скользкий от вечной пыли. Он встал на старт. Руки опустил вдоль тела, пальцы сжались в кулаки, почувствовав холод воздуха. Рывок. Нога отозвалась тупой, но терпимой болью — хорошо, знакомо, как старый друг, который превратился во врага. Первое препятствие — переворот через бревно. Руки держали, корпус слушался инерцию, мышцы памяти вспомнили движение. Он приземлился мягко, прокатился вперёд по пыли, встал на бег и улыбнулся в темноту. Второе препятствие — сетка. Ритм «руки-ноги-руки», выбитый полигоном, адаптированный для тела с тремя переломами позвоночника и пластиной в бедре. Тело работало: не как прежде, хуже, медленнее, с хрустом в суставах, но работало. Третье — бревно через яму. Он перепрыгнул, приземлился, нога дрогнула, но выдержала. А потом — четвёртое. Простой прыжок через ров, метр в длину, не больше. Детская забава для того, кто перепрыгивал раскалённые трубы и обломки рухнувших зданий под огнём Колоссов. Он оттолкнулся левой ногой — и в полёте понял, что не долетит. Нога просто… отключилась. Предательски обмякла в последней фазе, не додав эти проклятые сантиметры, которые разделяли солдата от калеки, героя от ничтожества. Он рухнул на край рва — грудью о бетон, руками об острые камни. Удар выбил воздух, во рту появился вкус ржавчины и крови. Он лежал. Смотрел на звёзды — холодные, далёкие, как приказы командования. Дышал, пытаясь втянуть воздух, а не пыль. Он встал, медленно, как будто весь воздух стал водой, и попробовал снова. Теперь уже с разбегу, со злостью, с ненавистью к своему телу, к тому осколку, что всё ещё сидел в мышце, напоминая о моменте, когда он спас не себя — а отряд Зейна. Та же история. Нога подвела на взлёте, он упал, на этот раз ударившись коленом о край, и боль прошла ударом в голову, красной вспышкой за глазами. После третьей попытки он просто сел на край рва и обхватил голову руками. Те самые руки, большие, мозолистые, державшие штурмовые винтовки, штурвал разведчика, руку умирающего бойца — теперь они дрожали от неумения перепрыгнуть метровую яму. — Чёрт, — прошептал он в пустоту, и голос его был сухим, как выстрел. — Чёрт, чёрт, чёрт. Слёз не было — солдаты не плачут, коменданты тем более. Но внутри, где раньше были дело, долг, приказ — теперь была только белая, беспощадная ярость. Он смотрел на свои руки, которые дрожали не от боли, а от бессилия, и осознавал: система выиграла не только его должностью, не только его жетоном, она выиграла его телом, превратила оружие в хлам, сделала из него то, чем он сам когда-то брезговал. Когда первые лучи солнца коснулись бетона, окрасив его в цвет чужой крови, Ксандр встал. Отряхнул форму — на ней была пыль, песок, следы ржавчины, ничего, что не отстирать. Медленно пошёл обратно в свою квартиру, шаг за шагом, с прихрамыванием, которое теперь не скрывал. Но в спине — ровно, прямо, как под прицелом. Никто не узнал. Никто не должен был узнать. Потому что когда признаёшь, что сломлен — они окончательно выигрывают. А он не собирался давать им эту победу. Он найдёт другой путь — не через силу, а через то, что осталось острым: через разум, через злость, через ту самую трещину, которая рассекла его жизнь на «до» и «после». Должен найти.

***

Через несколько дней, без стука и предупреждения, вошёл Зейн. Ксандр сидел у себя в кабинете, но не за столом — у окна, на подоконнике, там, где раньше стояли казённые кактусы (он выкинул их на второй день). Листал раскрытую папку с печатями контрразведки, внутри которой лежали маршруты поставок медикаментов в серую зону. Он изучал их уже третий час, запоминая слабые места, точки, где система просачивается, как ржавчина сквозь краску. На столе остывала чашка с кофе, стопка рапортов, планшет с отчётами и пепельница. Старая, из мессового набора, набитая бычками до краёв. — Не стучишь? — спросил Ксандр, не оборачиваясь. Он видел отражение в стекле — Зейн в парадной форме, с погонами полковника, с конвертом в руке. — Дверь была открыта. — Я специально, — он наконец повернулся. Лицо его было бритым, но с тёмными кругами под глазами — те самые, что не смываются никаким сном, — чтобы видеть, кто решает зайти без спроса. Зейн замер на полушаге, почувствовав что-то — нехватку воздуха в кабинете или иное качество тишины. Но всё же сел на стул напротив, и конверт лёг на стол с мягким шелестом. Бумага была хорошей, дорогой, с водяными знаками, не для простых смертных. — Что это? — Представление. Тебя хотят наградить. За заслуги. Ксандр поднял бровь. Не удивился — усмехнулся. Коротко, без юмора. — За какие заслуги? За то, что я не развалился? Или за то, что теперь подписываю бумажки, пока другие разваливаются за стеной? — За то, что ты спас отряд. — Тот самый отряд, который меня списал? Зейн помолчал. Ксандр заметил, как его пальцы сжались на краю стола — он знал этот жест ещё с тех времён, когда они делили последний паёк, когда друг был другом, а не председателем комиссии, выносящей приговоры. — Я не мог остановить это решение. — Ты подписал, — голос Ксандра остался ровным. — Этого достаточно. Зейн сжал челюсти. Челюстная мышца дрогнула. — Если бы я отказался, меня бы просто убрали из комиссии. И ничего бы не изменилось. Ксандр откинулся на спинку кресла и снова достал жетон — старый, потёртый, с выбитым номером. И принялся крутить его в пальцах, уже не глядя. — Знаешь, — сказал он наконец, — недавно я ходил на полигон. Ночью. Пробовал пробежать полосу. Зейн замер — он не знал. — Не пошло. Нога. Пластина. Прыгнуть через ров не смог. Метр, Зейн. Метр чёртовой ямы. Он поднял жетон на уровень глаз, и свет люминесцентной лампы отразился в металле. — Я думал об этом. О том, что ты хотел как лучше. И знаешь, что я понял? — Что? — «Как лучше» не существует. Есть только «как есть». А как есть — я комендант. В дыре. Без будущего. Без отряда. Без… Он замолчал, и жетон упал на стол с глухим стуком. Зейн посмотрел на него — выбитый номер, потёртые грани. — Без чего? В глазах Ксандра — пустота, но не бездумная. Осознанная. Пустота комнаты, которую уже сдали на слом. Пустота человека, который перестал верить в то, что завтра будет лучше. — Без причины. Зейн побледнел, отвёл взгляд к пепельнице, к папке с печатями, к рукам Ксандра — они дрожали, но не от страха, а от переутомления, или от той самой боли, которую он отказывался замечать. — Я не знал, что так выйдет, — сказал он тихо. — Знал, — ответил Ксандр. — Ты просто надеялся, что я сломаюсь по-другому. По-тихому. Без шума. Чтобы никого не напрягать. Чтобы система не почувствовала вибрации. Он взял конверт, подержал в руке — тяжёлый, с наградным листом внутри, с гербом Ковчега, которому он больше не служил. Потом аккуратно, бережно, как будто это было что-то мёртвое, отодвинул обратно к Зейну. — Забери. — Ксандр… — Забери, я сказал. Не нужно мне их наград. Оставьте тем, кто ещё верит, что они что-то значат. Я — не из их числа. Зейн взял конверт, положил на колени и помолчал. Он хотел сказать что-то ещё — о совести, о долге, о том, что жизнь продолжается. Но увидел лицо друга — каменное, закрытое, с той трещиной внутри, которую уже ничем не залатать. — Ты изменился, — сказал он. — Нет, — ответил Ксандр, поворачиваясь обратно к окну, к серому небу Ковчега. — Я просто перестал притворяться. Теперь я — то, что вы из меня сделали. Наслаждайтесь. Зейн вышел. Дверь закрылась тихо, но Ксандр не слышал звука. Он уже смотрел в окно, считая огни на складах, где складывался товар для его нового дела. Ему не нужна была награда, ему нужен был корабль, билет, способ выбраться из этой клетки, которую назвали его жизнью. А Зейн, стоя в коридоре с конвертом в руках, впервые понял: он потерял не только друга, он создал врага, но какого — ещё не знал.

***

К полуночи тишина в кабинете стала невыносимой — и тогда Брон привёл курьера. Ксандр сидел за столом, листая бумаги — не потому, что они были важны, а потому, что это создавало нужную атмосферу. Пауза перед ударом. Он научился этому у самой системы, которая когда-то томила его бюрократической вознёй, пока он ждал вердиктов комиссий. Он не поднял головы, когда дверь открылась, не посмотрел на вошедших, только сказал, не отрываясь от отчёта: — Садитесь. Курьер сел, и Ксандр услышал, как скрипнул стул. Как мужчина сглотнул — громко, неровно. Как Брон встал у двери, скрестив руки на груди. Брон молчал уже неделю, с тех пор как видел, как комендант отправил в медблок посредника с переломанными пальцами. Не за воровство — за небрежность. В комнате пахло потом, машинным маслом и страхом. И ещё сигаретами — Ксандр закурил снова, всерьёз. Закрыл папку и поднял глаза. Мужчина напротив был немолодым, лет сорока, с глубокими морщинами на лице, отпечатанными заводским пыльным воздухом. Красные прожилки в глазах — недосып, дешёвый спирт. Рабочий с завода. Ксандр видел таких сотни. Они были удобным инструментом — пока не начинали ломаться. — Третья партия за месяц, — сказал Ксандр. Дым из угла рта полз вверх, клубился под лампой, — и третья проблема. Курьер дёрнулся. — Комендант, я… — Ты опоздал, — перебил Ксандр. Голос был ровным. Спокойным. Без эмоций — эмоции ушли, когда он понял, что больше не может вести за собой людей. — На два часа. Где ты был? — Я… поезд задержали на перегоне между секторами, я… — Поезд, — повторил он холодно. — Ты возишь товар, который стоит миллионы кредитов, а передвигаешься обычными пассажирскими поездами, забитыми людьми. Ты понимаешь, какой это риск? Один случайный досмотр — и всё. А я ненавижу риск. Он встал медленно, с едва заметным прихрамыванием — нога ныла по ночам, особенно перед дождём, когда пластина внутри начинала шевелиться, напоминая о себе. Обошёл стол и остановился над курьером так близко, что тот пах дешёвым табаком и потом. Ксандр достал из кармана зажигалку — серебристую, тяжёлую, армейскую. Щёлкнул, и огонёк заплясал в полумраке, отражаясь в потных глазах курьера. — Я знаю, где живёт твоя жена, — сказал Ксандр. Тихо, почти дружелюбно. — Седьмой квартал. Я знаю, где учится твоя дочь — третий класс, любит рисовать. Я знаю, что ты должен банку двадцать тысяч за квартиру, которую взял в ипотеку пять лет назад, когда ещё верил, что Ковчег — это временно. Он наклонился ещё ближе, поднёс пламя к лицу курьера. Не обжечь, просто показать, что огонь есть, что он здесь хозяин. — Если ты откажешься или подведёшь ещё раз, — продолжил он, — я не трону тебя. Ты мне не интересен. Но твоя семья… С ними я побеседую лично. И знаешь, что я скажу им? Я скажу, что ты умер. Что предал их. Что убежал с чужими деньгами. А потом посмотрю, как они будут жить с этим. Курьер рухнул на колени без слов и зарыдал — тихо, судорожно, стараясь не шуметь. — Я понял, — прошептал он. — Я всё понял. Я буду работать. Я не подведу. — Знаю, — сказал Ксандр, выпрямляясь и возвращаясь за стол. — Потому что в следующий раз я не стану предупреждать. Я не верю во вторые шансы. Система их не даёт — и я не даю. Он кивнул Брону, и тот шагнул вперёд. Крепко схватил курьера за локоть и рывком поднял на ноги. — Брон проводит тебя до выхода, — сказал Ксандр, разбирая стопку бумаг, уже не глядя на курьера. — Завтра новая партия. На этот раз — через западный блокпост. Там дежурит мой человек. Не опаздывай. И купи машину. Дешёвую, грязную, неприметную. Поезда оставь гражданским. Они ушли, дверь закрылась с мягким шелестом. Ксандр остался один — смотрел на пустой стул, на котором только что сидел человек, готовый продать всё ради страха. Думал о том, что когда-то сам был таким же: только его шантажировали не деньгами и семьёй, его шантажировали надеждой, обещанием, что всё вернётся, что он снова будет нужен. «Мы ещё найдём тебе применение», «Потерпи», «Ты ещё нужен», — говорили все. Он нужен. Кому? Канцлеру? Ковчегу? Нет. Теперь он нужен только себе. И он использует те же методы, что и система — страх, контроль, предельную эффективность. Он стал её зеркалом, её карателем внутри самой себя, тем, кого когда-то сам ненавидел. Мысль о ненависти оборвал голос Брона, вернувшийся в его кабинет. — Этот — четвёртый за месяц, — сказал Брон, закрывая дверь. Ксандр не поднял головы. Листал бумаги — не важные, просто чтобы занять руки. На самом деле он смотрел на одну и ту же строку: имя погибшего курьера. Ещё один, кто не выдержал давления и сломался — сбежал, сдался или просто исчез в серых зонах Ковчега. — Знаю, — ответил он. Брон сел напротив — тяжело, устало. Он был бывшим патрульным, отчисленным за излишнюю жестокость. Теперь он руки Ксандра — те самые руки, что не мараются в грязи напрямую, но знают о каждом пятне. — Может, стоит найти кого-то надёжнее? — Брон потёр виски. — Платить больше, чтобы держались. Эти рабочие… они не вывозят. Их система уже сломала до нас. — Деньги не решают проблему, — Ксандр отложил папку. Его голос остался абсолютно ровным. — Проблема в них. Они слабые. Ломаются под грузом. Начинают пить, опаздывать, терять товар. Или просто исчезают — бросают всё и уходят в неизвестном направлении, потому что страх передо мной стал меньше, чем страх перед собственной жизнью. — Тогда зачем мы их берём? — Брон поднял глаза. — Берём ведь. Снова и снова. — Потому что сильные не пойдут на такое, — Ксандр посмотрел на него, и в глазах его была не жестокость, а усталая, выжженная пустота человека, который видел слишком много смерти, чтобы верить в лучшее. — Сильные находят другие способы выжить. Или их уже нет в живых. Они дохнут за стеной, выполняя приказы. Брон помолчал, а потом спросил то, о чём думал давно: — А если кто-то из них заговорит? Сдаст тебя кому-то выше? Или Совету? — Не заговорят, — Ксандр усмехнулся — криво, жёстко, без тепла. — Потому что знают: семья, работа, крыша над головой — всё это держится на моём слове. А если я скажу «нет», если я подпишу бумагу о том, что они — ненадёжные элементы… они потеряют всё. Станут ничем. — Ты их шантажируешь? — тихо спросил Брон. — Я даю им мотивацию, — поправил Ксандр. — Шантаж — это когда ты хочешь чего-то нового. Я просто поддерживаю статус-кво. Они работают, я их защищаю. Взаимовыгодно. Брон покачал головой. Не осуждающе — скорее с тоской человека, который видит, как глубоко провалился его начальник. — И долго это будет продолжаться? — спросил он. — Этот конвейер сломанных курьеров? Ксандр замолчал. Перед глазами встало лицо с досье — чёрно-белая фотография, Райна Рейн. Он не знал, почему думает о ней. Почему она казалась ему другой. Может, потому что она уже пережила худшее — выжила, потеряла память, но не сломалась. Может, потому что не искала лёгких путей. А может, потому что он хотел верить: есть материал, который не треснет под его весом. Есть человек, которого он не сможет сломать. — Пока не найдётся тот, кто не сломается, — сказал он тихо. — Кто выдержит давление. Кому не нужна будет моя защита, потому что он сам себе стена. Он открыл ящик стола, достал досье и положил перед собой фотографию — ту самую, с проходного пункта. — Скоро, — сказал он, глядя на лицо Райны. — Скоро такой появится. Брон не понял, о ком речь. Но спрашивать не стал. Он видел это выражение — смесь отчаяния и надежды, которой не место в глазах коменданта. Ксандр закрыл досье, и в комнате снова стало тихо — только гул вентиляции за стеной и далёкий шум Ковчега за окном.

***

А в одну из ночей ему приснилось поле. Выжженное, чёрное, где трава ломалась под ногами с хрустом, как кости. Небо было низким, красным, будто кто-то перерезал горло закату. Он стоял посреди этого поля и чувствовал, как земля уходит из-под ног — не буквально, а внутри. — Ксандр. До боли знакомый голос. Он не обернулся. Знал, кто стоит за спиной. — Опять ты, — сказал он. — Опять я, — ответил другой. Ксандр повернулся и увидел его — всё того же, без шрамов, без усталости, в старой форме разведчика. Только сейчас форма была не зелёной, а чёрной, как эта земля. Нашивка отряда выцвела до белизны, как кость на солнце. — Ты изменился, — сказал другой — не вопрос, а констатация. — А ты нет, — ответил Ксандр. — Я не могу. Я — это ты, который застыл. Который остался там, на полигоне. Который всё ещё пытается прыгнуть через этот чёртов ров и не может. Другой усмехнулся. Но не тепло, как в прошлый раз. Жёстко. Почти с ненавистью. — Помнишь, как мы уводили Колосса? — спросил другой. — Помню. — А помнишь, что сказал Зейн после? «Ты герой». Мы тогда не ответили, просто кивнули. Потому что знали — геройство не награда, это приговор, это клеймо, которое не смыть. — Я не герой, — сказал Ксандр. — Я комендант. — Комендант, — повторил другой и сплюнул в чёрную траву. — Ты теперь угрожаешь семьям курьеров, которые боятся тебя больше, чем смерти. Ты торгуешь ядом, который убивает рабочих медленно, чтобы они возвращались за новой дозой. Ты стал тем, кого мы расстреливали бы без суда. За дезертирство. За предательство. За то, что продал всё, ради чего жил. — Я выживаю, — голос Ксандра был тихим, почти жалким, и он ненавидел себя за эту тишину. — Ты умираешь, — другой сделал шаг вперёд. — Но не так, как я. Я умер быстро. В один день, на том полигоне, когда осознал, что никогда не прыгну. А ты — по кусочкам. Каждый раз, когда подписываешь бумажку о смерти солдата, чьё лицо не можешь вспомнить. Каждый раз, когда смотришь в глаза курьеру и видишь там тот же страх, который когда-то был у нас в бункере. Ты умираешь медленно, Ксандр. И продаёшь душу по частям. Земля под ногами хрустела, как черепа. — Зачем ты приходишь? — спросил он наконец. — Напомнить, — ответил другой. — Что ты ещё не забыл. Что внутри тебя ещё есть что-то, кроме пустоты. Иначе зачем бы ты держал её фото на столе? Зачем бы ты думал о ней, когда смотрел на «расходный материал» в кабинете? — Чьё фото? — Ты знаешь чьё. Другой махнул рукой куда-то в сторону. Ксандр проследил за жестом. Вдалеке, на краю выжженного поля, стояла фигура. Женская, лица не разглядеть, слишком далеко или оно было стёрто. Но он знал, кто это. — Она не сломается, — сказал другой. — Ты это чувствуешь, поэтому и смотришь на неё, потому что если она сломается под твоим давлением — то и тебя не станет. Совсем. Окончательно. — Она не знает меня, — ответил Ксандр. — И я… я не знаю её. Не ту, что была. Не ту, что есть. — Узнает, — другой подошёл вплотную, лицо в лицо. И Ксандр увидел, что глаза у него — его собственные глаза — пусты. Совсем пусты. Как у мертвеца. — И ты узнаешь себя. Вопрос только — хватит ли в тебе смелости на это. Или ты просто используешь её, как остальных, потому что боишься остаться один на один с тем, кем стал. Ксандр хотел ответить, но поле исчезло. Трава вспыхнула белым пламенем, небо рухнуло, как ткань, женщина растаяла, как дым. И он проснулся. В комнате было темно, шторы задёрнуты. Где-то за стеной кашлял сосед — тот самый, что плакал по ночам месяц назад, а теперь просто существовал. Ксандр сел на кровати, провёл рукой по лицу. Ладонь была сухой, горячей, пальцы дрожали. Сердце колотилось так, будто он действительно бежал по полосе, а не лежал на матрасе. Ты не бежишь. Ты никогда больше не побежишь. Он посмотрел на стол. Досье лежало закрытым — он не открывал его сегодня, или открывал? Он не помнил. Но почему-то казалось, что фотография Райны смотрит на него сквозь картон, сквозь темноту, сквозь ту самую трещину, которая рассекла его жизнь на «до» и «после». — Чёрт, — прошептал он в темноту. — Чёртово поле. Ксандр не спал больше — сидел на кровати, слушал, как гудит вентиляция, как где-то далеко хлопает дверь. И когда наступил серый, мутный рассвет Ковчега, он посмотрел на закрытую папку и сказал себе: — Ну что ж. Пришло время встретиться. Не потому что решил. А потому что больше не мог смотреть на выжженное поле в одиночестве.