4…Or exaudi nos misericors

Я быстрым шагом направлялась из леса. Моё лицо не горело, в глазах не было слез, движения почти не выдавали боли. Снова поражение. Поражение, на которое я шла, уже предчувствуя, что все будет так и не иначе. Я остановилась у дерева и прижалась к нему спиной, закрывая глаза. — И что ты и твои люди можете предложить взамен?   Противный голос. Глубокий, пробирающий до костей, заставляющий задыхаться. Я не знала, что бы со мной тогда было, если бы не моя метка. Мозг будто парализовало. Что предложить взамен? Как я могла это упустить? Как я вообще могла ослушаться ребят и прийти сюда?! Отец будет в ярости!   Сердце сжалось. Нет. Я не сделала лучше. Я не спасла ни одной несчастной души. Я только сильнее расшатала этот хрупкий мост между тьмой и светом. Я сделала только хуже!   Моя голова начала трещать, знакомая горячая липкая жидкость потекла от глаз по щекам. Вина. Боль. Отчаяние. Бессердечность. Глупость. Опрометчивость.   Я резко схватилась за голову в попытке угомонить настойчивый голос. Он шел из самой глубины меня. Был тем темным ядром, что отравляло мне жизнь. Что разъедало меня по кусочкам, стоило мне прикоснуться к греху. А тут я сама согрешила! Сама! — Я хотел спросить, как все прошло, но… — Уже знакомый голос вырвал меня из раздумий. Я распахнула глаза и сделала вкрадчивый шаг назад, небрежно вытирая кровь рукавами. Аластор стоял недалеко от меня с той же улыбкой. Ох, эта улыбка… Как она бесила! Какую ярость вызывала!  — Впервые вижу, чтобы люди плакали кровью.   Вот так просто? Насмехается? Да есть в этих сатанистах хоть что-то человечное?!   Моя злость достигала новых пределов, голосов в голове стало много, и все в унисон шептали об одном. Я резко выдохнула, проводя по лицу рукой и спросила холодно: — Что ты хотел?  Аластор моргнул с невинным видом и начал по новой, жестикулируя рукой: — А тебе и правда плохо. Я только что сказал, что хотел спросить, как все прошло. — У лидера спросишь. Мне нужно идти, скоро рассвет. — Я отвернулась, сдерживая новую волну слез, на этот раз самых обычных. Кровь противно стягивала щеки, засыхала и щипала кожу. Мне пришлось крепко зажмурить глаза, чтобы их не щекотали слезы. Одно движение в нужном направлении… — Мать!.. — Я поздно открыла глаза - земля уже приближалась. Та же слабо раненая нога опять за что-то зацепилась. Боль. Но не та, что я ожидала. Яркая, жгучая боль в правом запястье - и земля застыла. Сзади послышался тихий смех: — Как поздоровались, так и попрощаемся?   Я стиснула зубы. Руку будто сжимали горящим металлом. Равнодушие. Эгоизм.   Мои ноги быстро переступили ту преграду, а рука вырвалась почти агрессивно. На ней не было ни следа. Как всегда.  — Значит, моё любопытство не будет удовлетворено? — Аластор наигранно вздохнул, не одарив мой яростный жест вниманием — Какая жалость.  Я застыла. Прямо сейчас меня переполняла эта тьма. Влилась через простое прикосновение, спасшее меня от падения и осталась по сию минуту. Как мне хотелось выкрикнуть обо всем прямо сейчас!  — Плохо. Просто плохо. — Я судорожно вздохнула, все ещё стоя к нему спиной. Одна моя рука сжимала другую за запястье. Да если он меня ещё хоть раз тронет!..   Стоп. Не мои чувства. Не мои мысли. Ему и правда нельзя ко мне больше прикасаться. Но он дважды меня спас. Из нелепой, конечно, ситуации, но спас.  Мои мысли сплетались в единую нить, голоса снова замолкали. Я все ещё стояла спиной, чтобы Аластор не видел, насколько мне больно.  — Прости… Спасибо, что поймал. — Мой голос предательски дрогнул. Меня учили с детства: слабость всегда не к добру. Людям нужен кто-то сильный, кто-то светлый, кто-то уверенный. Меня учили изливать душу только близким друзьям, таким, как Вэгги с тех пор, как заметили метку. Вэгги… Наверняка уже всех на уши подняла. Надо бежать, с каждой минутой мое наказание становится тяжелее. — Прощай. — Сзади не послышалось ответа, я же не обернулась и пошла сквозь лес, вскоре впереди замаячили огоньки города. В луже возле леса мелькнуло моё отражение - светлая кожа теперь была почти белой, привычный яркий румянец сошел на нет, в волосах запуталась пара листов, а по щекам была тонким слоем размазана кровь.  — Слабая… — Сказала я себе шепотом. В моем голосе не было укора, только… печаль. Мне не стать как мама, как папа. Мне не стать сильной.   Дверь моего дома отворилась, я не подняла головы, мне было стыдно встретиться с отцом взглядом, зная, что я его опозорила и усугубила положение.  — Шарлотта Магн…! — Строгий голос моего отца оборвался на полуслове, когда он лицезрел мой внешний вид. Он не задал ни одного вопроса. Потом послышался раздраженный вздох, в котором так же читалась обеспокоенность. Мою руку взяла теплая шершавая ладонь и повела внутрь. Первым делом отец велел набрать мне ванну и подготовить сменную одежду. Пусть церковь Матери была беднее, но близость озера у города позволяла такую роскошь, как ванны.   Я задумчиво смотрела на свое отражение в воде, не решаясь зайти. От нее шел теплый влажный пар с запахом каких-то трав. Я коснулась воды одной ногой, сначала только пальцами, потом стала погружать её глубже, давая чистой воде обнять её с некой трепетностью. Но когда вода коснулась лодыжки, то я едва подавила вскрик боли. «Почему оно до сих пор болит?» Я в отчаянии посмотрела на ногу. На ней было всего несколько царапин от коры, но по ощущениям под кожей был разлит жидкий огонь, а пять точек на ней болезненно пульсировали, даже оказавшись вне воды. Грудь сжала обида: это место на ноге настолько порочное, что даже вода Матери отвергает мою боль. Хотя этот порок и был другим, в каком явно не чувствовалось похоти. От мысли о похоти все моё лицо зарделось, а от того, что я, обнаженная, стояла и рассматривала место, где меня касался мужчина разум сразу охватил стыд. И контекст или ситуация были неважны, ведь я стою здесь и смотрю на этот чертов невидимый след.