5. Неожиданные Сбои

Во дворе школы имени Пушкина царил знакомый хаос. Здесь урок физкультуры давно утратил всякий смысл: вместо строгих физкультурных форм – джинсы, майки, кое‑где даже худи, будто ученики собрались на неформальную тусовку, а не на занятие. Кто‑то пинал мяч, не особо заботясь о правилах игры. Где‑то группа смельчаков затеяла «СИФУ» – с азартом швыряла тряпку, позаимствованную из школьного кабинета, целясь друг в друга. Несколько младшеклассников расселись прямо на асфальте и погрузились в баталии «Фишек» (соток), ‑ эти пластиковые и картонные кружки с героями мультфильмов, игр и блокбастеров лежали россыпью, и юные стратеги ставили фишки на кон, и с размаху лупили по ним ладонями. Выигрышные фишки ценились на вес золота, ими можно было расплатиться за игрушки, обеды в столовой, даже выкупить освобождение от домашнего задания. А физрук, отстранённый от урока, как какая‑то далёкая декорация, и небрежно опершись о стену школы, наблюдал за этим бедламом, и с философским спокойствием. Ему было абсолютно всё равно, чем занимаются подопечные, он милостиво разрешил даже младшеклассникам, чьи уроки давно закончились, присоединиться к физкультуре. Неподалёку между мальчиками развернулась целая драма; трое младшеклассников вели ожесточённую битву за сотки. Мальчишка турецкой национальности по прозвищу «Таркан» (в честь популярного европейского певца) рискнул сыграть на последние фишки; и проиграл. Два русских мальчугана, не скрывая злорадства, хохотали, тыча в него пальцами. – Отдай мои сотки! – Таркан вскочил, и глаза его горели неистовым огнём. Два старшеклассника инстинктивно схватили его за плечи, пытаясь удержать. – Неа, – лениво протянул один из соперников, демонстративно перебирая фишки. – У тебя уже 100 соток! Отдай мои! Русский мальчишка, застигнутый безумным взглядом противника, сначала нервно сглотнул, потом быстро взял себя в руки: – Я отдам, если ты отдашь деньги на завтрак. Согласен? – Даже сейчас жадничаешь! – прошипел Таркан, и взгляд становился всё безумнее. – Отдавай мои сотки. Но русский мальчишка, сохраняя хладнокровие, твёрдо произнёс: – Дай слово, что отдашь деньги на завтрак. Перед всеми. И лицо Таркана теперь исказила мучительная борьба. Прошло несколько томительных секунд, прежде чем он выдавил: – Даю слово. Отдай сотки. ‑ Скажи – Клянусь. – приказал русский мальчишка. Таркан уже еле дышал, он так и хотел ударить по чему ни будь рукой, чтобы успокоиться, но из последних сил усмирил ярость и снова выдавил: ‑ Клянусь. Отдай сотки. В этот момент, из‑за угла появилась Скелет‑Татьяна. Она выпорхнула из раздевалки, словно балерина, в белоснежной футболке и чёрных спортивных шортах. Её появление было подобно удару колокола; вся атмосфера затихла. – Товарищи, это что такое?! – прозвучал голос Скелета‑Татьяны. – Это урок физического труда! Я пожалуюсь директору на вас! Вы абсолютно не формируете дисциплину и командную работу! Физрук стоял так, будто сам превратился в младшеклассника. Одна из девочек‑младшеклассниц, которой эти слова пришлись по душе, весело подпрыгивая на скакалке, воскликнула: – Да, да, теперь у нас снова будет физкультура, наконец! И вдруг случилось нечто неожиданное: Скелет‑Татьяна издала странный звук, напоминающий писк неисправного робота. Её тело на мгновение застыло, словно зависший компьютер. Она не отрываясь смотрела на девочку со скакалкой. – Что она таращится? – невинно поинтересовалась малышка, перебрасывая скакалку. В следующее мгновение Скелет‑Татьяна рванулась вперёд с ловкостью пантеры, выхватила скакалку и… начала прыгать! Причём не просто прыгать, а исполнять настоящий театральный номер. И её голос взмыл ввысь: – Я любовь свою нашла, я полсвета обошла! Под собою ног не чую … Затем, не сбиваясь с ритма, она добавила с театральным пафосом: – Бейбутов, АХ‑ Бейбутов! Детишки смотрели на неё, разинув рты. А Скелет‑Татьяна продолжала скакать, и из её костяных губ лилась некая информация, которую она будто смаковала: ‑ Товарищи, в далёкие 40‑ые, фильм «Арши мал алан» и голос Рашида Бейбутова стали светом на фоне войны и разрухи. Да‑да, девочки по всей стране нашей, от Москвы до Баку, прыгали со скакалками во дворах и пели его песни из чудной картины. Ах ты, моя дорогая, ааххх золотая! По толпе прокатился шёпот. Побледневший физрук решил прокомментировать происходящее для своих подопечных: – Это, кажется, модуль сороковых годов, культурное наследие, ей конец … Потом физрук рискнул обратиться к Скелету, и осторожно пролепетал: ‑ Эм … да, Бейбутов – свет нашего детства. Верните мне скакалку, пожалуйста. И тут Скелет‑Татьяна снова замерла, словно отключившись. Затем снова раздался писк, и она «ожила», и послышалась ровная речь: – Прошу прощения, технический сбой, объект: Рашид Бейбутов! Так, урок сегодня провожу я. Друзья, начинаем с разминки: бег и приседания! В то же самое время «сбой» произошёл со Скелетом‑Георгием на уроке рисования. В момент, когда звонок прозвенел, и класс испарился в мгновении ока, Скелет остался на месте. Его костлявая рука продолжала наносить краски на холст, и очень плавно, почти гипнотически, с мастерством; его кисть слишком профессионально скользила по холсту. Учительница, заметив неподвижного Скелета, просто растерялась; её глаза расширились, а пальцы нервно сжали край стола. В голове у неё проносилось: «Что делать? Подойти? Как обратиться к роботу? Но ведь это же подросток… вроде бы…» Затем она несколько раз громко произнесла: – Урок окончен!  Урок окончен! Но никакой реакции, Скелет‑Георгий был словно полностью поглощён своей картиной; его череп слегка был наклонён, глазницы неподвижно устремлены на холст. Тогда учительница стала медленно приближаться к нему; её шаги были почти бесшумными, как у кошки; любопытство, смешанное с тревогой, овладело ею. Она внимательно наблюдала за движениями Скелета, за тем, как точно и выверено он наносит мазки. И вот, добравшись до холста, она увидела… Школу? Да, похоже, это была школа имени Пушкина, но в какой‑то невероятной симфонии жёлто‑синих оттенков, будто художник смешал рассвет и грозовое небо. Школа словно уплывала в ветру; её контуры дрожали и переливались, как мираж в пустыне; здание казалось одновременно знакомым и чужим, будто существовало в другом измерении; крыльцо плавно изгибалось, окна мерцали, а крыша терялась в вихре красок. – Что… что ты рисуешь?! – не выдержала женщина, её голос дрогнул. Она инстинктивно отступила на шаг, будто боясь, что картина оживёт. – Если это наша школа, так изобрази её реалистично. – добавила она. И тут, череп скелета повернулся к ней так резко, что она вздрогнула, и на мгновение ей показалось, будто за ним действительно двигалась сама реальность; тени заплясали на стенах, а воздух стал густым, как сироп. – Я рисую школу так, как она выглядит на самом деле, – произнёс Скелет ровным,  механическим голосом. Его челюсть слегка щёлкнула, подчёркивая каждое слово. Учительница сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. – Но она плывёт?! – прошептала она, не отрывая взгляда от холста. – Так вы её видите всю жизнь иллюзорным восприятием. А так школа выглядит из Вечности. Это наша школа в реальности! – Скелет сделал паузу, его глазницы блеснули в тусклом свете лампы. – Вы живёте в мире теней, принимая их за истину. И стоило Скелету это произнести, как раздался пронзительный «писк», короткий, режущий слух. Рука Скелета немедленно прекратила наносить краски, кисть застыла в воздухе, словно пойманная в ловушку времени, и механические суставы издали тихий скрежет. А затем наступила тишина, и через пару секунд Скелет‑Георгий произнёс: – Тысячу извинений, произошёл технический сбой! объект – Винсент Ван Гог. Голова молодой учительницы закружилась. Ван Гог? Она прижала ладонь ко лбу, пытаясь осознать услышанное. Класс вдруг показался ей тесным и душным, а стены давящими, как будто сама реальность начала трескаться по швам, обнажая свою истинную природу. «Так кто видит школу реально, – я или Ван Гог?» – эта мысль пульсировала в её сознании, как назойливый ритм. Когда учительница уже отходила от школьного здания, событие со Скелетом и Ван‑Гогом всё ещё не давало покоя, и те же вопросы крутились: «Кто видит школу правильно ‑ я или Ван‑Гог? Как выглядит школа в действительности? Неужели моё восприятие лишь иллюзия?» Внезапно учительница остановилась как вкопанная, она упрямо перестала шагать. Школа осталась за спиной, а в душе вспыхнула решимость: разгадать эту тайну здесь и сейчас, или дорога домой, похоже, окажется неодолимой. И в этот миг что‑то изменилось. Ощущения стали нарастать, словно открылись новые органы чувств; неловкие мысли о мнении окружающих растворились. Она вдруг осознала: никогда прежде не стояла вот так, в тишине школьного двора, не вслушивалась в его дыхание, не замечала игру света на стенах здания, не ощущала саму суть этого места. Школа была за спиной, но не как неодушевлённый объект. Спина буквально чувствовала её присутствие, будто здание протянуло невидимые нити, связав их воедино, и тогда случилось нечто невероятное: когда чувствительность достигла апогея, дыхание учительницы изменилось, и волна гармонии прокатилась по телу. Время обнажило свою истинную природу – искусственность, хрупкую конструкцию, которую можно разобрать по винтикам. Глаза перестали быть главным источником информации. Учительница больше не видела – она ощущала. Школа плыла за спиной, теряя жёсткие контуры; здание размягчалось, как воск под солнцем, и растворялось в небе, сливалось с кронами деревьев и впитывалось в землю. Границы исчезали, и мир превращался в единое полотно. Она застыла, но в этой неподвижности таилась жизнь. Руки двигались сами по себе, это были плавные, почти танцевальные движения; ветер касался кожи, ‑ но был ли он реален, или существовал только в этом изменённом восприятии? Разум отключился, глаза закрылись, лицо учительницы расслабилось, отражая абсолютное понимание с едва заметной, скользящей улыбкой. В этот миг она познала Ван‑Гога, познала истинную школу; не кирпичи и окна, а сущность, уходящую корнями в Вечность. Постепенно восприятие вернулось к привычному руслу. Но страха не было, только тёплая волна благодарности. Ван‑Гог приоткрыл для неё завесу истины, воспользовавшись проводником Скелетом, и эта истина навсегда изменила её взгляд на мир.