51. Икра на гробу

Прошло несколько дней, и Стюша снова навестила Гусеву, снова поумоляв Кирилла, и на этот раз прогуляв школу, но с тем основанием, что у учительницы Екатерины Гусевой большая трагедия по семейным обстоятельствам. Стюше разрешили. И вот она снова в гостиной у любимой учительницы, и Гусева умудрилась после того своего землятрясения превратить гостиную в аптеку, ‑ настолько чистым и идеальным всё выглядело. Когда Стюша только влетела в комнату и расширила глазницы от удивления этому порядку, Гусева довольно выдохнула, изящно присела на диван и с облегчением, громко объявила: ‑ Всё на своих местах! А потом Стюша первым делом поделилась важной школьной новостью о директоре Козловском: ‑ Семён Аркадьевич выписан из больницы, вчера вернулся в школу, но ему запретили пить! Я от учителей всё расслышала, когда они обсуждали. Гусева уже знала от коллеги о случившемся с Козловским, а также знала о теперь неуловимой, летящей по школе Черепахе. ‑ Черепаху‑то поймали? – немного грустными и ироничными глазами спросила Гусева. ‑ Да неее. Все ребята в школе до сих пытаются … хотя я один раз чуть не поймала …. Ахах, помните на Продлёнке мы думали, что это дух вселился в черепаху? …. Кстати, я никому не сказала, что вы мне в тот раз ночью сказали, что это шутка была, так что многие думают что это дух окончательно вселился в Черепаху или бес какой ни будь …. Но Екатерина Сергеевна, это реально необъяснимо, вот даже наш этот Миша думает, что я знаю почему она летает, у него там такие фантазии …. ‑ Ладно, мне придётся поймать тогда с больной ногой. – снова иронично произнесла Гусева, а в этот момент думая – «боже, если что и необъяснимо, то это природа моего отца, а не летящая Черепаха …». ‑ Слава богу, что Козловский в порядке. – ответила Гусева, но глаза её были так напряжены, и она так скрыла их своими волосами, что ясно чувствовалось: она и  думать не может о Козловском. Стюша конечно же это заметила, и тут же из самого воздуха уловила переживания женщины, и вдруг гостиная‑аптека превратилась перед ней в траурный, ритуальный зал для прощания с усопшим. Стюша осторожненько, тихонько спросила: ‑ А когда похороны вашего отца Екатерина Сергеевна? И тут, лицо женщины, которое спряталось за густыми волосами, медленно показалось, и глаза женщины стрельнули в Стюшу с тем вампирским оттенком моментов её ненависти. ‑ Отца? – произнесла она так эмоционально, будто Стюша совершила непоправимую ошибку, произнеся запрещённое слово. Но сразу же усмирила себя, уловив, как бедное, невинное металлическое тело Стюши зажалось от вины. ‑ Ох Стюшечка, ну что это я … ‑ взялась за свои волосы Гусева. ‑ Хотите не буду спрашивать Екатерина Сергеевна? – как‑то растерялась Стюша от резкой реакции любимой учительницы. Тут Гусева вдохнула в грудь как можно больше воздуха и выдохнула: – Прямо сейчас. Прямо сейчас эти чёртовы похороны! И, сказав это, Гусева продолжила произносить подробности про точное место на Новодевичьем кладбище, которое всего в десяти минутах от её дома, но словно ни для Стюши, а для себя самой. И говоря, она смотрела куда‑то в угол пола, на серый пылевой комок, и в этот момент, вдобавок закипело ещё одно раздражение: ну вот, ведь она часами драила эту комнату, вычищала каждый сантиметр, превращая в ту самую аптеку, – и надо же, пропустила; и этот дурацкий клочок пыли окончательно расшатал и без того натянутые нервы, и как же теперь хотелось спрятаться туда, в этот комок, как мышь, чтобы этот крошечный заброшенный уголок стал для неё огромным миром, где нет никаких похорон. Наступило молчание. Но ведь Стюша не собиралась сдаваться. Подумав‑подумав, она с энтузиазмом произнесла идею: ‑ Екатерина Сергеевна, а может пойдём посмотрим на эту церемонию прощания издалека? Так тихонько? Вы же сказали это Новодевичье кладбище всего в десяти минутах отсюда? А? Гусева молчала. ‑ Ой, ни отцом … ‑ опять ошиблась и извинилась Стюша за это брошенное слово, но уже весёленькой интонацией, и продолжила: – ну просто посмотрим, а? Там наверное пару человек всего ахах …. Спорим? Вы что думаете там вся консерватория собралась? Гусева снова молчит, но в её лице продолжает разгораться ненависть, и уже льётся из щёк. Тогда Стюша, чтобы как‑то разговорить учительницу, якобы серьёзно спросила: ‑ Может цветочек положим ему? И тогда глаза Гусевой, удивлённые, взметнулись на Стюшу. ‑ Шучу. – тут же рассмеялась Стюша. И игриво отвернувшись, пошла обшаривать холодильник. Но тут её череп будто зазвенел, как только металлическая ручка нашла там стеклянную баночку с икрой. ‑ А может икру положим? Глаза Гусевой теперь расширились. ‑ Ахах, ну а что? Это же самое дорогое у него в жизни было, вы сами сказали. – начала вдруг весело прыгать Стюша, взбудораженная своей идеей. – давайте положим икру, это будет самое лучшее для его покойной души. Его душа увидит сверху и будет благодарна. А то на том свете икры может нет. ‑ Стюшечка, положи икру на место. – вырвалось из Гусевой, но при этом женщина еле сдерживала подступающий смех, и будто какой‑то бальзам на душу ей дала эта внезапная идея, и будто грудь вдруг задышала по‑настоящему. ‑ На место? – ещё веселее выпалила Стюша, заигравшись окончательно. – хорошо. Тогда вы тут дома подождите, а я пойду положу как раз на место. ‑ Стюша, я тебя убью. – уже не в силах сдерживать улыбки, произнесла Гусева. ‑ Вы же вроде сказали они на Новодевичьем прощальную церемонию устроили? – выпалила Стюша. И теперь перед глазами женщины игриво тряслась баночка икры в костяных пальчиках. Да, Стюша со своим улыбающимся черепом махала баночкой перед лицом Гусевой. ‑ Стюшааа! – строго крикнула Гусева, но при этом улыбка на лице уже стала настолько широкой, что стало ясно – дальше будет фонтан смеха. ‑ Ну я пошла! – напоследок сказала Стюша. Тогда Гусева резко встала и попыталась поймать её, ‑ но нога ведь не до конца зажила, а поймать металлическую Стюшу, да ещё и с такой ногой …. Но кажется, Стюша полетела на кухню. – Ты что там делаешь? – услышав шуршание пакетов, спросила женщина. И в следующий момент перед Гусевой пробежала Стюша, но только теперь её череп был закрыт белым шуршащим пакетом и с двумя неровными дырками на месте глазниц. – Я же звезда, – быстренько пояснила Стюша, уже вылетая из квартиры. – Меня постоянно на улицах узнают и прилипают, а так, может, хоть не узнают. Сама толком не осознавая, Гусева молниеносно оделась и кинулась за Стюшей, слава богу, сообразив взять кошелёк и закрыть дверь на ключ. И вот Гусева в подъезде с гулким эхом и косыми лучами пыльного солнышка. Стюша уже неслась вниз, как какое‑то безумное шуршащее привидение, и при этом как абсолютная девочка, а Гусева старалась прыгать следом, но с трудом, постоянно хватаясь за облупившиеся, холодные перила, ‑ всё же нога ещё побаливала при быстром шаге. Но сколько же в теле было желания лететь за Стюшей, за этот дробный перестук невидимых костяных пяточек. – Ну что, у нас опять та же история начинается? – крикнула Гусева в пролёт вслед за хохочущей Стюшей, имея в виду прошлые догонялки в школе. – Опять из‑за тебя теперь вторую ногу подверну, Стюш! – Ля‑ля‑ля! – весело звякнуло откуда‑то снизу, из сигаретного дыма межэтажной площадки. – Стюш, если хочешь, чтоб снова была продлёнка, немедленно остановись! – кричала Гусева. Гусева еле удерживала этот свой глуповатый, громкий смех, считая ступеньки и цепляясь за перила, и представляя, как сейчас выскочит на неё бабуля‑соседка. Хотя сам подъезд, кажется, был рад Стюше, и с удовольствием бы удлинился ради этой пробежки. – Вернусь в школу, и никакой продлёнки не будет! ‑ теперь глуповато попыталась расстроить женщина Стюшу. – Будет‑будет! – снова донеслось снизу, и эхо Стюшиного хохота покатилось во двор. А выйдя во двор из этого весёлого лабиринта, Гусева попала в объятия прохладного, свежего утра, и на миг тело выпрямилось и понежилось в пространстве с изяществом пантеры, и она раскинула руки, как будто лениво просыпаясь, и говоря – «ну утро, пожалуйста, само понеси меня по улицам»; она закрыла глаза и подняла лицо туда, в бездонную синюю высь, а потом чуть приоткрыла глаза и будто яркое белое облако на секундочку превратилось то ли в костяное личико Стюши, то ли в её белый пакетик. И тогда она будто сказала самому небу, и очень громко: – Ну хорошо, хорошо. Идём, идём. Только не беги! И не маши только этой икрой по улицам. ‑ Это что ваш личный двор мадам? – раздался откуда‑то ироничный и явно злой голос соседа, который выглянул из окна в нижнем белье и с видом мученика. ‑ Да! Это её личный двор! – тут же послышался громкий ответ, и это был Стюшин голосок, и какой живой, дерзкий, смелый, и смешной. Гусева быстро оторвалась от неба, огляделась – «ну где она?». Тогда, у ближайшей скамейки, из‑за толстого ствола зелёного ясеня выглянул сияющий, улыбающийся черепок. Стюша чуть приподняла край пакетика своей тонкой металлической рукой, и словно подмигнула пустой глазницей, приглашая следовать за собой, и потом снова накрыла себя этим шуршащим капюшоном и спряталась. И Гусева мягко улыбнулась и пошла за ней. Ну чтож, всего десять минут – и они были на месте. По дороге немало изумлённых прохожих застывали на полуслове, глядя на эту странную пару: женщина шла, крепко держась за металлическую ручку; некоторые застывали в глупых физиономиях, видя металлические ноги этой странной девочки с пакетиком на голове, и видя баночку икры в этой металлической ручке, и эта слишком тонкая спутница с пакетом на голове семенила рядом с женщиной, смешно шурша на всю улицу, и явно таща женщину куда–то за собой. А Гусевой уже было плевать на чужие взгляды. Пальцы Стюши, хоть и были костяными и холодными, давали ей странное, ни с чем не сравнимое ощущение опоры, и уже было не страшно, идти туда, куда она ни за что не пошла бы. Теперь они стояли на краю кладбища, притаившись где‑то за деревьями, и осторожно выглядывали из‑за пушистых еловых веток. Гусева как можно крепче держала металлическую ручку Стюши, а та нетерпеливо подёргивалась, пыталась вырваться на волю. И оба смотрели, как там, впереди, шагах в двадцати, у свежевырытой могилы собралась группа человек из десяти. Гусева вглядывалась в их лица и чувствовала, как её обдает могильным холодом – не от гроба, а от этих людей. Мужчины и женщины преклонных лет стояли плотным, безжизненным кольцом. Они молча гипнотизировали лакированную крышку, словно отбывали тяжелую повинность. Из них невозможно было выдавить ни единой живой слезинки, но при этом женщины, подчиняясь какому‑то древнему автоматизму, методично и сухо возили кружевными платками по абсолютно сухим глазам. Это было похоже на плохой, затянувшийся спектакль. – Им надо «Оскара» дать, – негромко, но отчетливо произнесла Стюша из‑под своего пакета. – Тссс… Стюш! – испуганно прошептала Гусева, инстинктивно сжав её металлическую ладонь, но внутри неё всё очень согласно отозвалось на эти слова. – Екатерина Сергеевна, я пошла! – решительно, шёпотом и как‑то совсем по‑детски и игриво проговорила Стюша. – Стюш, подожди… – дрогнула Гусева, пытаясь удержать костяные пальчики, но те легко соскользнули. В следующий момент вся группа из десяти человек замерла на месте. Изумлённые, застывшие глаза вдруг поймали нечто совершенно необъяснимое. Прямо перед ними совершило головокружительное сальто нечто неясное – нечто с пакетом на голове и сухими костями без кожи. Тишина наступила самая что ни на есть гробовая. С глухим, дробным стуком Стюша ловко вскочила прямо на лакированный гроб. Мужчины и женщины почувствовали, как у них подкашиваются и слабеют колени. Издалека показался священник, спешащий к процессии, но на полпути он резко замер и выронил из рук священную книгу – та тяжело шлёпнулась в грязь. А существо на гробу выпрямилось во весь рост. Резким, театральным движением оно сорвало пакетик с головы. Череп возник в воздухе! Череп над гробом. Вопли и дикий ужас пронеслись по кладбищу. Перед людьми предстала сама Смерть – скелет в девчачьем обличии, стоящий посреди гробовой тишины с широко раскинутыми руками. Но никто не видел ни парика, ни одежды, а только лишь кости, и чёрные, пустые глазницы. Одна из женщин, глухо ахнув, закружилась на месте и плавно опустилась в обморок. Остальные, бледнея, принялись судорожно креститься. И лишь секунды спустя «охающая» от страха публика заметила нечто маленькое и круглое в руке Смерти. Рука смерти подняла эту маленькую и круглую в вещь в воздух, и все глаза устремились туда. И тогда эта смерть вдруг весёлым, звонким и удивительно живым голоском провозгласила на весь погост: – Внимание, друзья! Царство небесное нашему профессору! И я приказываю всем: каждый год навещать его здесь и обязательно возлагать на память то, что успокоит его душу лучше любых цветов! С этими словами тонкая костяная рука опустила на край гроба стеклянную баночку с красной икрой. Внезапно стало пасмурно. Наступило звенящее молчание. Десятки побледневших людей даже не заметили, в какой момент Смерть растворилась в воздухе. Они неотрывно, как загипнотизированные, смотрели на баночку с икрой, которая одиноко, но как будто достойно возвышалась на гробу. Глаза Гусевой, там, за деревом, проронили слезу. Она чувствовала истину, и эта истина была заключена в этой баночке на крышке гроба.