Глава 21. «Метель в стеклянных стенах»

Эпиграф: «Бог создал математику, чтобы хоть что-то в этом мире подчинялось логике»

Саундтрек: «Eyes On Fire»– Blue Foundation (Zeds Dead Remix)

«Tongue Tied» – Grouplove

Он остановился. Снова. Всегда останавливается, как будто боится сломать меня. Но я не хрупкая, я не исчезну от его прикосновений, не рассыплюсь на части, даже если он будет держать меня так крепко, что останутся синяки. Может, он думает, что я не понимаю, что значит для него это — целовать меня здесь, в тени книжных полок, где нас могут увидеть? Что каждый его вздох, каждый стон — это риск. Что если кто-то узнает, что наследник Ханул позволяет себе слабость вроде меня, его отец сотрет меня из этой академии, а может и не только из академии. Но когда его губы снова касаются моих, я перестаю думать. Я просто чувствую. Его руки на моей спине — горячие, даже сквозь ткань. Его пальцы впиваются в меня так, будто он боится, что я испарюсь, если ослабит хватку. И, может, так оно и есть. Может, мы оба — просто призраки в этой академии, где правят тайны и исчезновения. Но сейчас — мы настоящие. Я чувствую, как его сердце бьется в унисон с моим, слышу, как он шепчет мое имя между поцелуями, как будто проверяет: ты здесь? Ты все еще со мной? И я отвечаю без слов. Потому что если бы я заговорила, то сказала бы то, чего нам обоим нельзя признавать вслух: Я не хочу, чтобы ты останавливался. Я не боюсь последствий. Я не боюсь тебя. Его губы снова нашли мои — жаркие, требовательные, чуть грубоватые от того, как долго он сдерживался. Он целовал меня так, будто хотел запомнить каждый мой вздох, каждый стон, который вырывался у меня, когда его язык скользил по моей нижней губе. Место, где мы спрятались от всех, было таким тесным, что я чувствовала каждую линию его тела, прижатого ко мне. Его руки скользнули вверх по моей спине, и я вздрогнула от прикосновения его пальцев к оголенной коже. — Ты дрожишь... — он пробормотал между поцелуями, и его голос звучал почти насмешливо, но в то же время низко, с хрипотцой, от которой у меня перехватило дыхание. — Это не от холода, — я успела прошептать, прежде чем он снова захватил мои губы. Мое длинное пышное платье мешало ему, и он вздыхал с раздражением, когда ткань не позволяла его рукам опуститься ниже. Но это не останавливало его. Его пальцы впились в мою талию, затем поднялись выше, к лопаткам, будто он искал способ притянуть меня еще ближе, растворить в себе. Я слышала, как его дыхание сбивается, чувствовала, как его сердце бешено колотится под тонкой тканью рубашки. Он был таким настоящим в этот момент. Только я. Только так. И я знала — мы оба не сможем остановиться, если это продолжится. Но мне было все равно. Его руки медленно разжались, словно каждое движение давалось ему через силу. Я почувствовала, как его пальцы дрогнули на моей талии, прежде чем окончательно отпустить. Мы стояли так близко, что наши дыхание все еще смешивалось, но теперь между нами висела невидимая стена — та самая, которую мы оба знали, но боялись назвать вслух. «Нам нужно остановиться» Это я сказала себе, а не ему. Потому что, если бы я произнесла это вслух, он бы согласился. Я сделала шаг назад, и холодный воздух ворвался в пространство между нами, заставив меня содрогнуться. — Я пойду, — прошептала я, не поднимая глаз. Если бы я посмотрела на него сейчас, я бы увидела то, чего не должна была видеть — его слабость, его страх, его желание, которое он так тщательно прятал за маской холодного парня. Он не ответил, только кивнул. Его пальцы сжались в кулаки, как будто он физически удерживал себя от того, чтобы протянуть руку и снова притянуть меня к себе. Я повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Каждый шаг по пустынному коридору отдавался в висках навязчивым стуком: «Это правильно. Это правильно. Это правильно». Но когда я свернула за угол, я все же остановилась. Прижалась спиной к холодной стене, закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Где-то вдали звучала музыка с бала. Смех. Аплодисменты. А он, должно быть, уже вернулся туда — к своему месту, к своей роли, к своему холодному величию. Наконец Чон Чонгук снова вернулся в академию, снова показывать своё высокомерие и снова будоражить мою душу.

***

Комната была пустой, тихой — даже звуки бала сюда не долетали. Я закрыла дверь и прислонилась к ней, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь тонкую ткань платья. Он вернулся. Эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка. Чонгук, который пару месяцев назад даже смотреть в мою сторону не хотел, теперь целовал меня в темных коридорах, шептал, что не может остановиться, а я поверила ему. Настолько, что готова была забыть, кто он и кем должен быть. Я провела руками по лицу, смазывая остатки туши. В зеркале напротив отражалась девушка с растрепанными волосами и слишком яркими губами — будто я и правда была той самой легкомысленной стипендиаткой, за которую все считали меня в первые дни. Но мы уже так близко к разгадке. Тэхён нашел файлы, Джису достала ключи от архивов, даже Чимин всерьез говорил, что через неделю у нас будут все доказательства. А потом? Что мы сделаем с этой правдой? Выложим в сеть? Пойдем к полиции? Кто поверит кучке студентов против Ханул? Я потянулась к шкатулке на тумбочке — там лежала единственная фотография мамы. Та самая, где она смеется, обняв маленькую меня. Я не помнила этот момент, не помнила ее такой. Жива ли она сейчас? Может, она смотрит на ту же луну где-то далеко и думает, что ее дочь давно забыла о ней. Или... Я резко захлопнула шкатулку. Нет. Нельзя думать об «или». За окном метель кружила снежинки в безумном танце. Совсем как мы с Чонгуком всего час назад. Что будет с нами, когда все закончится? Если мы раскроем правду, его отец уничтожит его. Если нет — он станет следующим главой Ханул и будет вынужден стирать чужие жизни, как стирали мою маму и учеников Сонхва. Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с той, что разрывала грудь. Мы не можем проиграть. Но что значит победа для таких, как мы? Какой конец ждет тех, кто решил играть против богов? Туи же Лалиса ворвалась в комнату, как ураган — снег таял в ее рыжих волосах, а щеки горели румянцем от мороза и смеха. — Ты уже здесь?! — выпалила она, захлопывая дверь. — Чимин устроил драку с ледяным скульптором! Ты должна была видеть, как он... Ее голос оборвался, когда она разглядела мое лицо. Глаза Лалисы сузились, а губы медленно растянулись в хищной ухмылке. Она бросила свою куртку на кровать и скрестила руки на груди. — О-о-о, — протянула она, и в этом звуке было столько торжествующего любопытства, что мне тут же захотелось провалиться сквозь пол. — И что это было? Я отвернулась, делая вид, что поправляю растрепавшиеся волосы перед зеркалом. — Не знаю, о чем ты. — Да брось! — Лалиса подскочила ко мне, схватила за плечи и развернула к себе. Ее пальцы впились в мою кожу, а глаза сверкали, как у кошки, нашедшей сливки. — Ты вся красная, губы распухшие, а платье... о боже, ты даже не заметила, что у тебя бант развязался! Я инстинктивно потянулась к талии, но Лалиса уже прыгала вокруг меня, хлопая в ладоши. — Это он! Это Чонгук! Вы ушли вместе, пропали почти на час, и теперь ты выглядишь так, будто... — Лалиса! — я попыталась звучать строго, но голос дрогнул. Она замерла, подняла брови и сделала преувеличенно-невинное лицо. — Что? Я всего лишь хочу знать, целовал ли он тебя так, как я себе это представляю. Я закусила губу. Сердце бешено колотилось, а внутри все горело — и от воспоминаний, и от этого допроса. — Мы... — я глубоко вдохнула. — Да. Мы целовались. Тишина. А потом... — АААААААААА! Лалиса взвизгнула так громко, что я инстинктивно бросилась к ней, пытаясь заткнуть ей рот. — Ты с ума сошла?! — прошипела я, оглядываясь на дверь. — Нас услышат! Но Лалиса уже вырвалась, схватила меня за руки и принялась трясти, как грушу. — Ты целовалась с Чонгуком! С ЧОНГУКОМ! С этим ходячим секс-бомбищем, который в первый твой день в Сонхва смотрел на тебя, как на врага номер один, а оказывается ждал тебя хер знает сколько лет! О мой бог, о мой бог, я должна знать все подробности! Какие у него губы? Твердые? Мягкие? Он прижимал тебя к стене? Он... — Лалиса! — я застонала, чувствуя, как жар разливается по лицу. Но она уже не слушала. С визгом плюхнулась на кровать и забила ногами по одеялу, как восторженная пятилетка. — Я не верю! Это же лучше, чем в моих самых смелых фантазиях! Ты понимаешь, что теперь ты официально героиня романтического романа?! Я закрыла лицо руками, но не могла сдержать улыбки. Ее восторг был настолько заразительным, что на секунду я забыла обо всем — о тайнах, об опасности, о том, что этот поцелуй может стоить нам обоим слишком дорого. Лалиса вдруг замолчала. Я опустила руки и увидела, что она смотрит на меня с неожиданной серьезностью. — Ты счастлива? — спросила она тихо. Я замерла. Счастлива? Словно в ответ где-то глубоко внутри что-то теплое и хрупкое дрогнуло. — Да, наверное, — прошептала я. И в этот момент это было правдой. — Тогда все остальное неважно. Она вскочила, схватила подушку и швырнула в меня. — А теперь рассказывай ВСЕ! Начиная с того, как он прижал тебя к стене! Я застонала, но рассказала ей каждую деталь. Я только закончила фразу «и тогда он прикусил мою нижнюю губу», как Лалиса рухнула на пол с драматичным стоном, заламывая руки, будто героиня немого кино. — Я НЕ ВЫЖИВУ!!! – завопила она, катаясь по ковру и хватая себя за сердце. – Это слишком для моего хрупкого девичьего организма! Ты должна была предупредить, что твой рассказ требует наличия кислородной маски! Я швырнула в нее подушку, но она ловко увернулась, вскочила на кровать и упала на колени, воздев руки к небу: — О, великий Дракон Чонгук! Прими мои поздравления – ты наконец-то перестал быть ходячим айсбергом и обнаружил, что у тебя ЕСТЬ ГУБЫ! — Лалиса! – я попыталась схватить ее за ногу, но она отпрыгнула к столу и схватила флакон лака для волос, поднося его к губам, как микрофон: — Экстренный выпуск новостей! Ледяной принц академии Сонхва ТАКИ РАСТОПИЛСЯ! Свидетели утверждают, что его руки были ЗАМЕЧЕНЫ В ПРЕСТУПНОЙ АКТИВНОСТИ! — Ты вообще слышишь себя?! – я задыхалась от смеха, хватая ее за талию и пытаясь стащить со стола. Лак для волос шумно упал на пол и закатился куда-то под кровать. — Подожди, подожди, я еще не закончила! – Лалиса вырвалась, вскочила на кровать и сняла туфлю изображая микрофон: – Госпожа Пак Чеён, скажите, каково это – быть первой, кто выжил после поцелуя с человеком, чей взгляд обычно замораживает даже кофе?! Я схватила вторую туфлю и швырнула в нее. — АЙ! Это нападение на прессу! Цензура! Заговор! — Если ты сейчас же не замолчишь, я расскажу Тэхёну, кто на самом деле съел его шоколадку на уроке корейского! – пригрозила я. Лалиса замерла с открытым ртом, затем медленно сползла с кровати и плюхнулась рядом со мной, внезапно серьезная: — Ты бы не посмела. Я многозначительно подняла бровь. — Хорошо, хорошо! – она взмахнула руками. – Я успокаиваюсь. Но только потому что... – ее глаза вдруг заблестели, – ...потому что мне СРОЧНО нужно придумать, как мы будем устраивать ваши следующие свидания! О, мне уже пришла в голову гениальная идея с... — НЕТ! – я зажала ей рот ладонью. – Никаких «гениальных идей»! Это не должно повториться. Лалиса притворно закатила глаза, высвободилась и прошептала с пафосом: — Сказала она... за три часа до следующего поцелуя у книжных полок. Я запустила в нее последнюю подушку. На этом мир в комнате 404 был официально восстановлен. (Но я точно знала – к утру вся академия будет гадать, почему Лалиса Манобан ходит с самодовольной ухмылкой и на все вопросы отвечает только загадочным: «Скоро узнаете...»)

***

Тишина после нашего дурачества повисла теплой пеленой. Лалиса, наконец успокоившись, развалилась на моей кровати, разглядывая потолок. Я прикусила губу, перебирая в голове все те моменты, которые давно просились наружу. — Ладно, раз уж мы заговорили о парнях... — я повернулась к ней, поджав ноги под себя. — Давай обсудим кое-что еще. Лалиса замерла, словно почувствовала неладное. Ее глаза медленно скользнули в мою сторону. — О чем это ты? — голос ее внезапно стал на полтона выше. — О Тэхёне. Она резко села, как будто я ткнула ее булавкой. — Что? Почему? О чем? — слова вылетали из нее, как пули. Я только приподняла бровь, и этого было достаточно. Лалиса застонала, повалилась на спину и накрыла лицо руками. — Ты заметила. — Ты же знаешь, я ничего не пропускаю, — ухмыльнулась я. — Особенно когда кто-то краснеет, как помидор, просто услышав слово «программист». — Я НЕ КРАСНЕЮ! — она вскочила, но ее уши уже горели алым. Я рассмеялась, а она швырнула в меня подушку. — Ладно, ладно! — Лалиса сдалась, тяжело вздохнув. — Да, хорошо, ты права. Но это нелепо. — Почему? Она закусила губу, ее пальцы нервно теребили край одеяла. — Потому что... — она замолчала, потом резко выдохнула. — Потому что я знаю, каковы его стандарты. А я... ну, я просто я. Я хотела возразить, но она уже продолжала, ее голос стал тише, серьезнее. — Когда я только приехала в академию, я даже не знала, куда иду. Просто шла по коридору, а потом... — она закатила глаза, — конечно же, наткнулась на группу этих выпендрежников, которые решили, что стипендиатки — это что-то вроде дворовых собак. Я почувствовала, как сжались кулаки. — Они тебя задели? Лалиса усмехнулась. — О, я им так красиво ответила, что один аж поперхнулся своей дорогой жвачкой. Но потом подошли еще. И вот тогда... — ее голос смягчился, — появился он. Лалиса внезапно замолчала, её пальцы замерли на краю подушки, будто она снова ощущала тот момент на своей коже. — Он просто стоял. Глаза её расширились, словно она до сих пор видела его перед собой — высокого, с безупречной осанкой, очки, холодно блестящие в свете коридорных ламп. — Даже бровью не повёл. Просто взглянул на них и всё. Будто нажал невидимую кнопку «выключить». Они сразу съёжились, один даже шаркнул ногой, как провинившийся щенок. А этот идиот Чансоль, который минуту назад орал, что у «стипендиаток грязная кровь», вдруг пробормотал: «Извините, Тэхён» и чуть ли не поклонился. А он... Тут голос её сорвался. Она провела пальцами по своему запястью, будто до сих пор чувствовала там лёгкий холод его прикосновения. — ...просто слегка толкнул меня за локоть вперёд. Типа, «иди, я здесь». Она засмеялась, но это был смех с надломом. — И мы пошли. Он — молча, сжав челюсть, руки в карманах. Я — тараторя как сумасшедшая, потому что иначе сердце выпрыгнет из груди. Лалиса закрыла глаза. — Он даже не смотрел на меня, ни разу. Но когда те мрази снова попытались что-то ляпнуть из-за угла... Она резко разжала кулак, изображая взрыв. — ...он просто повернул голову на долю секунды. и они испарились. Тишина. — А потом... Её голос стал тише шёпота. — ...он довёл меня до двери. Развернулся и ушёл. Лалиса шмыгнула носом, яростно ткнув пальцем в подушку. — Вот и вся сказка. Холодный принц сделал своё доброе дело и забыл. А я... Она развела руками, изображая взрыв сердца. — ...типичная дура, которая запомнила складку на его рубашке и то, как пахнет его шампунь. — Лиса... — Не надо, — она махнула рукой, но улыбнулась. — Я знаю, как это выглядит. Рыжая выскочка влюбляется в принца из башни. Классика. Я молча протянула ей шоколадку, которую спрятала под подушкой. Лалиса фыркнула, но взяла. — Он вообще знает? — О чем? О том, что я каждый раз, когда он входит в столовую, забываю, как дышать? Надеюсь, что нет. Я усмехнулась. — Держу пари, он тоже краснеет. Просто за своими очками это не видно. Лалиса швырнула в меня туфлю. — Заткнись.

***

Проснулась я от того, что в лицо мне упал луч зимнего солнца. За окном снег лежал плотным покрывалом, и весь мир казался застывшим в хрустальной тишине. Я лежала, не шевелясь, прислушиваясь к странной пустоте в голове. Вчерашний вечер всплывал обрывками: горячие губы Чонгука в полутьме книжных складов, его пальцы, впивающиеся в мою спину, будто он боялся, что я рассыплюсь, если отпустит. Потом — Лалиса, ее дикий смех, подушки, летающие по комнате, ее признание о Тэхёне... Я прикрыла глаза ладонью. 29 декабря. Первый день каникул. Рядом Лалиса храпела, уткнувшись лицом в подушку, одна нога свисала с кровати. На полу валялись обертки от шоколада и одинокая туфля — немые свидетели нашего ночного безумия. Я осторожно встала, стараясь не разбудить ее, и потянулась к шкафу. Общая ванная западного крыла была пустынна в этот час. Кафель блестел холодной белизной, а из крана капала вода, отсчитывая секунды. Я умылась ледяной водой словно пытаясь смыть с себя остатки вчерашнего. В зеркале отразилась девушка с темными кругами под глазами и растрепанными светлыми волосами. Ты целовалась с Чонгуком. Губы мои слегка припухли, и я дотронулась до них кончиками пальцев, будто проверяя, не приснилось ли все это. Коридоры академии были пустынны и безмолвны. Снег за окнами лежал неподвижно, и даже ветер не шевелил голые ветви деревьев. Мои шаги гулко отдавались в тишине, будто я была последним человеком на земле. Я шла медленно, вдыхая запах старого дерева и воска для паркета. Здесь, в пустых коридорах, академия казалась другой – просто зданием, засыпанным снегом, замершим во времени. Я остановилась у высокого окна, прижала ладонь к холодному стеклу. Где он сейчас? Чонгук, вероятно, был в Сапфировом крыле — в своих апартаментах, которые я никогда не видела. Может, он тоже не спал, тоже смотрел на этот снег, тоже вспоминал... Я резко отдернула руку. Нет. Нельзя. Но сердце уже бешено колотилось, будто пыталось вырваться из клетки ребер. Я двинулась дальше, к главному холлу, где высокие потолки и витражи бросали на пол причудливые узоры. Здесь, в обычные дни, кипела жизнь — смех, сплетни, взгляды, полные зависти или страха. Сейчас же было тихо. И это пугало в Сонхва больше всего.

***

Я уже возвращалась в направлении комнаты, но думала отправиться в библиотеку, когда Чимин материализовался из ниоткуда с таким видом, будто только что совершил побег из воспитательной колонии. На нём была мятая футболка, спортивные штаны, а в руках он сжимал складной нож для бумаг, которым явно собирался вскрывать не конверты. — Чеён, — он схватил меня за локоть с серьёзностью заговорщика, — у меня есть дело, от которого ты не сможешь отказаться. — Если ты предложишь вечеринку с утра пораньше, то я откажусь, даже не дослушав, — ответила я, пытаясь выдернуть руку. — Вечеринка? — он усмехнулся. — Какие вечеринки в условиях тотального голода? Я говорю о выживании, Чеён. Конкретно о еде. Я прищурилась. — Ты хочешь ограбить кухню. — Я хочу реквизировать имущество академии в пользу голодающих студентов, — он поправил несуществующий галстук. — А если конкретнее — те мини-круассаны с шоколадом. Они там одни остались, лежат, манят. Ты бы знала, как они на меня смотрели. — Это была плёнка, Чимин. — Они звали меня сквозь плёнку, — он говорил так, будто признавался в смертном грехе. — Я слышал их голоса. — У тебя галлюцинации от недосыпа или от переизбытка драматизма. Скорее второе. — Идём, — он не слушал. — Систему охраны отрубил Тэхён. В смысле, тестировал новые протоколы. В смысле, камеры нас не видят. В общем, мы призраки. — Тэхён знает, что ты используешь его гениальность для кухонных налётов? — Тэхён мой продюсер и вдохновитель, — он уже тащил меня к служебному входу. — Он в курсе всех моих гениальных планов. Просто молчит, потому что ему тоже хочется есть. Кухня встретила нас запахом застывшего шоколада и соблазна. Чимин приоткрыл дверь, заглянул внутрь, прислушался и скомандовал: — Чисто. Входим. Мы просочились внутрь, и Чимин сразу направился к столам, где под плёнкой сиротливо ждали круассаны и пирожные со вчерашнего фуршета. Он смотрел на них с нежностью, которую обычно проявляют к потерянным родственникам. — Мы берём всё, — объявил он, доставая из кармана мусорный пакет. — Стратегический запас на каникулы. — Мы берём немного, чтобы нас не поймали, — поправила я, заворачивая несколько пирожных в салфетки. — Ты не понимаешь логику выживания в условиях кризиса, — он уже набивал пакет круассанами. — Академия морит нас голодом, нас никто не кормит. Это даже не кража, Чеён. Мы себя по сути спасаем. — Ты вчера нормально так поел. — Это была подготовка к голодовке. Я закатила глаза, но помогала. Когда Чимин заявил, что «апельсины тоже надо взять, они для иммунитета», я спорить не стала — даже если фрукты выглядели так, будто пережили бомбёжку. В какой-то момент он замер перед сахарным макетом академии. Его глаза загорелись. — Не смей, — предупредила я. — Ты видела эти башни? Они же из марципана, — он уже протягивал руку. — Мы никогда не узнаем, какой у них вкус, если не попробуем. — Отвалится твоя совесть, если откусишь башню Сонхва? — Совесть отвалилась в тот момент, когда я решил стать преступником, — он отломил маленький кусочек от башни и с наслаждением съел. — М-м-м. Вкус победы. В этот момент дверь со скрипом открылась. На пороге стоял повар Ли, сонный, злой, с огромной кастрюлей в руках. — Я знал, — прохрипел он, глядя на нас. — Знал, что кто-то полезет. Каждый год одно и то же, Пак Чимин. Чимин, с набитым ртом, замер на месте, напоминая хомяка, который попался на краже подсолнухов. — Доброе утро, — сказал он, прожевав. — Мы проводим плановую инспекцию качества продуктов по поручению студсовета. — Какого студсовета? — Того, который я только что придумал, — Чимин подмигнул. — Но вы не подписывали документы о неразглашении, так что я не могу раскрыть детали. Повар вздохнул с такой тоской, будто видел это тысячу раз. Он поставил кастрюлю на стол, вытащил телефон и спокойно сказал: — Я звоню директрисе. — Денег дать? — быстро спросил Чимин. — У меня есть около тысячи вон. Хотя нет, я их потратил на газировку. Я схватила Чимина за капюшон и потащила к выходу, пока повар Ли набирал номер. — Бежим, — прошипела я. — А круассаны? — возмутился он, прижимая пакет к груди. — Круассаны уже в пакете, идиот! Мы выскочили в коридор и рванули так, будто за нами гналась вся полиция Сеула.

***

Мы ворвались в общую комнату Драконов, как два мародёра, возвращающихся с удачного набега. Комната встретила нас знакомым хаосом – разбросанные карты для покера, пятно от кофе в форме Австралии на ковре и вечный запах дорогого виски, въевшийся в шторы. — Пир горой! – провозгласил Чимин, вытряхивая содержимое карманов на стол с таким треском, будто это были не круассаны, а отрубленные головы врагов. Один особенно несчастный апельсин покатился по полу, пока я безуспешно пыталась спасти хоть одно пирожное от тотального разрушения. Чимин между делом уже суетился у чайника, напевая что-то про «пять минут до апокалипсиса» – его метод заваривания чая напоминал алхимический ритуал: три пакетика, щепотка сахара (просыпалась мимо), и главный ингредиент – надежда, что это будет съедобно. — Значит, планы на каникулы? – спросил он, разливая чай по кружкам с надписями «Jimin so sexy» и «Yoongi not sexy». – Лично я предлагаю устроить турнир по поеданию этих... – он ткнул в подозрительное пирожное, – ...что бы это ни было. Или найти способ взломать кофемашину в учительской. Или... Я откусила кусок круассана, чувствуя, как шоколад растекается по нёбу. Слишком сладкий. — Мы могли бы наконец разобрать те файлы, что нашёл Тэхён... – начала я, но Чимин закатил глаза так выразительно, будто его передёрнуло от приступа. — Боже, ну ты и зануда, Золушка! Это же каникулы! Лучше расскажи, что ты подаришь нашему дорогому Чонгуку на др... Я замерла с кружкой на полпути ко рту. — У него... что? Чимин застыл с пирожным в воздухе, медленно поворачивая ко мне голову с выражением чистого ужаса. — Ты... не знала? Комната вдруг стала очень тихой. Даже чайник перестал потрескивать. — Шестое января, – прошептал он, как врач, сообщающий о неизлечимой болезни. – И если ты думаешь, что можно отделаться парой носков из лавки у ворот, то... Я опустила лицо в ладони, чувствуя, как реальность медленно уплывает из-под ног. Где, в этом проклятом замке из камня и льда, найти что-то достойное наследника Ханул? Цветы? Они завянут. Книгу? У него их больше, чем мозговых клеток у Чимина. — Я обречена, – простонала я. Чимин вдруг оживился, как психопат, почуявший свежую идею. — У меня есть план... – он придвинулся ближе, глаза сверкали, как у подпольного торговца органами. – Мы достаём бутылку того самого виски, что прячет Юнги под кроватью... — Нет. — Крадём ключи от кабинета директрисы... — НЕТ. — Подкладываем мёртвую мышь в... — ЧИМИН! Он вздохнул и откинулся на спинку дивана. — Ну тогда только одно... – он сделал паузу для драматизма, – ...ты должна сделать это сама. Что-то личное. Я посмотрела на свои руки – в крошках от круассана, в шоколаде, в глупых надеждах. — Чёрт. Чимин чокнулся своей кружкой с моей. — Добро пожаловать в ад, подруга. И мы выпили этот проклятый чай, пока за окном падал снег – белый, чистый, не знающий, какие тёмные мысли роятся в наших головах.

***

Дверь распахнулась с таким скрипом, будто сама смерть решила заглянуть на огонёк. На пороге стоял Тэхён – в помятой чёрной футболке, с волосами, торчащими в стороны, как у испуганного ёжика, и с выражением лица человека, который явно не планировал сегодня становиться свидетелем апокалипсиса. Его очки криво сидели на носу, отражая хаос, устроенный нами: Чимин, сидящий на столе в позе Будды, с круассаном вместо тиары; я, пытающаяся собрать рассыпавшиеся конфетти из крема с пола; гора еды посередине, больше напоминавшая трофеи после набега варваров. — Это сон? — хрипло спросил Тэхён, медленно снимая очки и протирая их. — Нет, дружище, это рай! — Чимин радостно размахивал ножом для масла, которым пытался намазать что-то, очень похожее на пирожное-дракона. Тэхён медленно надел очки обратно, посмотрел на нас, потом на дверь, явно оценивая шансы на побег. — Я вернусь никогда, — он развернулся, но Чимин уже подскочил и вцепился ему в рукав. — О нет, дружок! Ты уже здесь! Ты часть нашего кулинарного культа! Тэхён посмотрел на его руку, потом на меня, будто спрашивая: «Ты это видишь? Ты видишь, через что я прохожу?» Я только пожала плечами: — Он заставил меня съесть что-то, что, кажется, когда-то было фруктом. Тэхён издал звук, средний между стоном и предсмертным хрипом, когда Чимин силой усадил его за стол и сунул в руки круассан, из которого сочился крем подозрительного розового цвета. — Это с сюрпризом! — весело пояснил Чимин, в то время как Тэхён разглядывал десерт с выражением человека, которого заставляют съесть ядовитую лягушку. Я попыталась спасти ситуацию, случайно сев на пульт от телевизора — экран ожил, заполнив комнату драматичной музыкой из дорамы, где героиня рыдала под дождём. — Это документалка про мою жизнь? — мрачно поинтересовался Тэхён, отодвигая от себя тарелку. Внезапный звонкий хлопок заставил всех вздрогнуть — это Лалиса ворвалась в комнату, как ураган в пижаме с единорогами, с диким блеском в глазах и подушкой в руках. — Я ИСКАЛА ЧЕЁН! ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХ... — её крик оборвался, когда взгляд упал на стол с едой. — О БОЖЕ, ВЫ БЕЗ МЕНЯ УСТРОИЛИ ПИР?! Тэхён медленно опустил голову на стол, издав стон. — Просто убейте меня, — прошептал он, в то время как Чимин уже наливал ему чай, случайно проливая половину на его ноутбук. Лалиса, не теряя ни секунды, втиснулась между нами и с хрустом откусила кусок от пирожного-дракона. — М-м-м, вкус предательства! — с набитым ртом объявила она, размахивая вилкой. В этот момент из-под дивана выкатился тот самый злополучный апельсин (или лимон — кто их теперь разберёт), за которым немедленно устроили погоню. Чимин прыгнул за ним, опрокинув стул, Лалиса закричала «Он сбегает!», а Тэхён просто закрыл глаза, видимо, молясь о том, чтобы это всё оказалось галлюцинацией. Когда хаос достиг апогея, а чай оказался повсюду, кроме кружек, дверь снова распахнулась — на этот раз на пороге стоял Юнги с выражением лица человека, который явно что-то потерял и подозревает, что это «что-то» сейчас творит безумие в этой комнате. Его взгляд скользнул по нам, по разгрому, по Чимину, который сейчас пытался запихнуть целый круассан себе в рот, и наконец остановился на своей бутылке виски, стоявшей на полке. — Вы даже не пытались скрыть преступление, — констатировал он, медленно заходя внутрь. Чимин, с набитым ртом, радостно замахал руками: — Присоединяйся! Мы празднуем... э-э.... — он посмотрел на меня в поисках вдохновения. — Конец света? — предложила я. — Идеально! — крикнул Чимин, в то время как Тэхён незаметно пополз к выходу, явно решив, что с него достаточно этого безумия на всю оставшуюся жизнь. Но Юнги, к всеобщему удивлению, вдруг ухмыльнулся и достал из кармана ещё одну бутылку. — Раз уж так всё пошло... — сказал он, а в его глазах загорелся тот самый опасный блеск, который обычно предвещал нечто между гениальной идеей и полной катастрофой. И вот мы уже все сидим вокруг стола, включая сбежавшего Тэхёна (его поймала Лалиса), а Чимин с важным видом разливает «фирменный коктейль» — смесь чая, шоколада и чего-то зелёного, что кто-то принёс и что никто не осмелился опознать. — За выживание! — провозглашает Чимин, поднимая стакан. — За выживание, — хором отвечаем мы, и даже Тэхён, кажется, смирился со своей участью, осторожно пригубливая напиток, после чего его лицо искажает гримаса, словно он только что понял, что жизнь — это боль.